Где-то в прекрасном Париже

***

      Кто сказал, что Париж — это просто город влюбленных? Париж очень разный. И всегда неоднозначный, окутанный флёром загадочных историй о любви. Живой и трепетный! И для каждого свой.       Но двоим, чтобы затеряться в шумном и ярком Париже, остаться наедине, ощутить эйфорию и нежное прикосновение этого города, его магию и неповторимость — нужно очень сильно постараться.       Париж — город дорогих магазинов и роскошных автомобилей, неизменно влекущий сюда как романтиков, так и простых прожигателей жизни. Он — загадочная вязь из ароматов эксклюзивного парфюма и табачной сладости знаменитых «Голуаз», лёгкая дымка которых окутывает респектабельных мужчин и их спутников на одну ночь.       Париж — город ярких ароматов! Терпкого бордо, тонко нарезанных кусочков вяленой говяжьей вырезки, характерных пикантных запахов рокфора, изумляющего мраморной структурой рисунка голубой плесени. Город дурманящего запаха свежезаваренного кофе и горячих круассанов.       И, без всякого сомнения, Париж — один из главных центров высокой моды.       Поэтому Чон Чонгук нисколько не удивлён, что именитый бренд модного дома Диор заключил контракт с изящным Пак Чимином, блистающим своей безупречной балетной выправкой, идеальной кожей и соблазнительной улыбкой самых красивых в мире и таких желанных губ. Контур которых Чон Чонгук мог бы рисовать с закрытыми глазами. На которые он пялится чаще, чем это было бы позволительно простому другу, пусть даже самому близкому, пусть даже и мировой звезде с некоторых пор, собственно, как и сам Чимин, хоть это так наивно — скрывать свою привязанность друг к другу, зашедшую уже так далеко.       Они, собственно, и не стремятся что-либо скрывать от мемберов, но это дома, в кругу их самой лучшей, надёжной и понимающей семьи. А здесь, в чужом городе, под пристальным вниманием сотни тысяч жадных, раздевающих до нага приторных взглядов, направленных как прицел профессионального снайпера объективов папарацци и айфонов простых обывателей, любой неверный шаг или неосмотрительный жест могут стать причиной громкого скандала. Поэтому Чонгук старается сдерживать порывы своей любвеобильной и такой страстной натуры.       Именно поэтому Чимин уехал на встречу с представителями модного дома один, без сопровождения Чонгука. Потому что сейчас, когда они понемногу выходят на международный рынок, нельзя допустить ни единой ошибки, не дать возможность начаться пересудам и жёстким нападкам хейтеров.       Чонгук отбрасывает планшет в сторону и лежит на кровати, натянув одеяло до самого подбородка. Он недовольно морщится и выдувает воздух из сложенных трубочкой губ от этого выматывающего, непрекращающегося потока мыслей.       Чтение новостей, которые заполонили все первые страницы интернет-порталов, собственно, как и фотографии самых известных ракурсов Пак Чимина, никак не помогают ему в это одинокое утро справиться с самим собой.       Он ещё раз тяжело вздыхает и переворачивается на другой бок в этой огромной, холодной постели, прекрасно понимая, что его испорченное настроение не может сейчас изменить ничто. Ни оставшийся на дне виски, бутылка которого так и стоит на столике со вчерашнего вечера. Ни вкуснейший завтрак, запахами которого заполнен их с Чимином номер в этом пафосном отеле. Ни обещание Чимина не задерживаться нигде и, как только модный показ коллекции, на который он приглашён как новый амбассадор модного дома Диор закончится, вернуться в отель.       Потому что Чонгук даже не сомневается, что тысяча обезумевших журналистов со своими микрофонами и видеокамерами не дадут ему этого сделать и непременно перекроют все подходы к автомобилю. И Пак Чимину придётся стойко переносить все эти десятки однотипных вопросов. Со свойственной ему вежливостью, неизменной учтивостью и милой улыбкой на тех самых губах, которые…       Чонгук мотает головой в надежде избавиться от навязчивой мысли, потому что это ни к чему хорошему не приведёт, а только ещё больше распалит захлестывающие его фантазии.       Он садится на краю кровати, тянет на себя столик на колесиках. Снимает серебристый клош с тарелки и уныло ковыряет вилкой, разбирая на запчасти мишленовский завтрак от шеф-повара. А затем не глядя цепляет со стула большое полотенце и бредёт в душ, чтобы смыть с себя дурное настроение. Выкручивает кран на полную, подставляет лицо под острые, колкие, бьющие струи прохладной воды и понемногу остывает.       До начала прямой трансляции прибытия Чимина к месту показа остаётся не больше десяти минут. Чонгук успевает натянуть свежую майку и боксеры от Кельвина и, срывая губами плотные, сочные виноградины сорта «дамские пальчики», тыкнуть в кнопку пульта. Большой телевизор приветливо мигает, и на экране высвечивается логотип канала ТиЭф Франс один.       — Чимин, — шепчет одними губами Чонгук, растягивая губы в довольной улыбке.       Он удобнее устраивается на диване и, сложив ноги по-турецки, ставит поверх большое блюдо с фруктами. С теми самыми «дамскими пальчиками», которые так нахваливал официант, выставляя утром перед своими гостями тарелки с завтраком, утренним кофе и этой «экзотикой».       Откуда ему бедолаге было знать, что Чон Чонгук боготворит одни-единственные в мире пальчики. Совсем не дамские, но такие проворные и шустрые. Сильные и нежные одновременно. От которых он никогда не успевает увернуться, если только Чимин решил его ущипнуть за задницу, применяя свое любимое наказание за очередную выходку Чонгука.       А ещё самые красивые и трепетные, покорившие своей художественной выразительностью в танце бо́льшую половину мира.       Рокот обеспокоенной толпы нарастает — это может означать только одно — автомобиль с Пак Чимином вырулил в сторону красной дорожки, и уже с минуты на минуту он выйдет и предстанет собственной персоной перед сгорающей от любопытства публикой.       Чонгуку даже приходится приглушить звук, потому что приветственный восторженный рёв толпы увеличивается по нарастающей, и динамики, установленные по бокам экрана телевизора, начинают вибрировать, как если бы это были колонки на месте трансляции.       Он, наверное, никогда не привыкнет к этому шквалу восхищения, такому же, который каждый раз накрывает их на концертах. Вот и сейчас он готов прищурить глаза, закрывая лицо рукой, как от удара звуковой волны, которая прокатывается по рядам зрителей, жаждущих увидеть своего кумира.       Секунда — и в кадре появляется фигура Чимина, а Чонгук покусывает губы, и удовлетворённая улыбка расцветает на его лице.       Безупречен.       Идеальный Пак Чимин в идеальном костюме от модного дома Диор. Чонгука смущает только одна деталь: под пиджаком от Диора нет…       «Ничего???»       «Он что? Надет на голое тело?»       «Там, под баснословно дорогой и тончайшей шерстью нет ни рубашки, ни нижней майки, вообще ничего? Глубокий вырез и всего две небольшие пуговицы…»       Если обезумевшие фанатки потянут за рукав или дёрнут за край пиджака, тот просто соскользнёт с плеч в считанные секунды, являя миру обнажённого Чимина.       Его Чимина!       Не испуганного и беззащитного юношу, а безупречного, прекрасно сложённого мужчину! Со всей красотой скульптурно вылепленного изящного тела! Со всеми кубиками, красивыми плечами и рельефным, идеальным рисунком мышц, оплетающим предплечья…       Чонгук перестаёт дышать. Сейчас он надеется только на личную, профессионально подготовленную охрану, которая буквально сметает с пути зазевавшихся, обалдевших от естественной, такой настоящей природной красоты Чимина.       Камера оператора Франс один выхватывает из толпы крупным планом всего одно такое лицо, но этого вполне достаточно. И Чонгук вскакивает с дивана, роняет на пол блюдо с фруктами, и персики с мандаринами раскатываются по всему номеру. Он хватает со стола злосчастную бутылку виски, одним движением скручивает крышку и делает большой глоток.       Давится обжигающими парами крепкого алкоголя. Сгибается пополам в удушающем кашле, а когда поднимает голову — с ужасом проваливается в вязкую трясину липких, облизывающих Чимина с головы до ног, масляных взглядов, в густое месиво искажённых вожделением лиц, готовых отдать что угодно за призрачную возможность прикоснуться хоть на миг. И океан злобы… Тупой, пустой, ничем не обоснованной злобы. На себя. На жестокую истину о невозможности осуществления своих грёз и сладких мечтаний.       Это то самое, чего никак не может понять и никогда и не поймёт Чонгук.       Как можно любить и ненавидеть одновременно? Как любовь может быть уничтожающей, беспощадной, пропитанной ядом, отравляющим каждый день и каждую минуту?       Ведь любовь — это всегда нежность и желание оберегать, понимать и поддерживать. И даже переплавленная в страсть и желание обладать, никогда не причинит вреда. Она всегда возносит на вершину, а срываясь в бездну, отдаёт, отпускает, оставляя возможность вынырнуть на поверхность, чтобы дышать и жить дальше.       Но что он может сделать? Кого обвинять и что требовать? Он может только молиться на тех самых надежных, кто сейчас рядом с Чимином. Кто предан и невозмутим что бы ни происходило. А Чонгук может только ждать.       Чтобы не сойти с ума, он нервно, но методично начинает всё расставлять по своим местам. Раскладывает личные вещи, звонит на ресепшн с просьбой провести уборку в номере. Услужливые горничные в считанные минуты приводят всё в порядок, и вот уже номер дышит свежестью и сверкает чистотой.       Но Чонгук ощущает себя зверем, запертым в клетке. Он ходит от окна к двери и обратно, зачем-то высчитывает шаги, потом минуты, как будто перечисление их всех от одной до шестидесяти смогут поторопить время, чтобы оно шло быстрее.       Он не замечает, как плеская себе виски в стакан — совсем немного, на самое дно, не больше чем на два пальца — к концу второго часа допивает остаток. Но нервное напряжение не спадает, не улетучивается, а только сильнее скручивается внутри него в тугую пружину.       Когда дверь, наконец, распахивается и на пороге показывается уставший, но такой довольный и счастливый Чимин — Чонгук готов наброситься на него и сжать в своих руках так сильно, чтобы остались синяки по бокам прекрасного тела, а Чимин молил о пощаде, колотя кулаками в грудь.       — Почему так долго?       Этот почти болезненный и надрывный вскрик Чонгука стирает с лица Чимина улыбку, а в глазах плещется тревога.       — Чонгук-а? Что-нибудь случилось? — Чимин обеспокоенно оглядывается по сторонам.       Всё в полном порядке. Его взгляд выхватывает опустошенную до дна бутылку, но это не самое страшное. Если бы что-то случилось, Чонгук обязательно позвонил бы ему. Но Чимин всё равно достаёт из заднего кармана мобильный и быстро просматривает: пропущенных звонков нет. Но от этого не становится легче, а волнение в один миг подкатывает куда-то к горлу.       — Ну что ты молчишь? Просто скажи.       — Кто тебя одевал? — сурово допрашивает его Чонгук. По-другому Чимин никак не может охарактеризовать тон его голоса, сердитый взгляд и сведённые к переносице брови.       — Чего-о-о-о? — искренно недоумевает Чимин, и его брови ползут вверх.       — Точнее раз-девал?       Чимин трясёт головой, пытаясь вытрясти оттуда непонятный ответ на непонятный вопрос.       — Можно по-человечески? — спрашивает он, всё еще не понимая, к чему клонит Чонгук.       — Черт их всех раздери с их модой и хуёвыми модными тенденциями! — почти срывается в истерику Чонгук. — Разве ты был одет?       — А разве нет? — Чимин давно не видел его таким расстроенным.       — А разве да? — парирует Чонгук.       Чимин своим излюбленным жестом загребает челку со лба и, добравшись до макушки, замирает. А волосы скользят сквозь пальцы и рассыпаются шёлковыми прядями.       — Я не понимаю, — сдаётся он. Ещё чуть-чуть и, кажется, он заплачет.       Но Чонгук не был бы Чон Чонгуком, самым отзывчивым и нежным, самым внимательным и по уши влюблённым, если бы эта перемена в лице Чимина, в его голосе и настроении осталась незамеченной.       Он просто делает шаг навстречу, обнимает Чимина, с единственным желанием закрыть его от этого несовершенного мира и утыкается носом куда-то в область ключицы.       — Этот дурацкий пиджак на голое тело, — шепчет он Чимину в изгиб шеи, заставляя того буквально задохнуться от резкой перемены эмоций. За секунду от испуга до восторга в руках любимого человека.       — Там было всего две пуговицы, — недовольно выговаривает ему Чонгук.       — Ну и что? Подумаешь, какие-то пуговицы! Ерунда какая, — уговаривает его Чимин, стараясь заглянуть ему в глаза.       — Я боялся, что тебя разденут, — втолковывает ему Чонгук, бормоча свои страхи куда-то в изгиб его шеи. — Они же полоумные.       — Чонгук-а, ну ты чего, в самом деле? — Чимин всё ещё в замешательстве, не понимая, что так расстроило его мальчика. — Ревнуешь меня к толпе незнакомых людей, которых мы больше никогда не увидим?       — Да! — негодует Чонгук. — Они там все психопаты! Я видел их глаза! Их безумные лица. И потом!       — Что потом, хороший мой? — Чимин устал, но сейчас в сильных объятиях Чонгука, который сжимает его так, словно он собирается вырваться и сбежать, ему так хорошо.       — Они же кутюрье! — он наконец отрывается от шеи Чимина. — У них что, одежды мало?       Чимин еле сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, увидев весь объём возникшей проблемы как на ладони.       — Слушай, не чуди, — по-доброму уговаривает он Чонгука. — Это такая коллекция, Гуки. Она так придумана.       — Придумана! — недовольно фыркает Чонгук и с сожалением выпускает Чимина из капкана своих сильных, но таких нежных рук. — Так мы ее сейчас передумаем!       — Интересно, как? — снова улыбается Чимин и начинает постепенно избавляться от одежды с единственным желанием сбросить всё к чёртовой матери, принять душ и поскорее упасть в постель. В объятия своего ревнивого Чон Чонгука.       — Не знаю, — пожимает плечами Чонгук. — Но я постараюсь.       — Ладно, — соглашается Чимин. — А пока будешь «передумывать», я — в душ.       — Наконец-то, — шепчет Чонгук и не может оторвать взгляд от этого священнодействия: Пак Чимин, который медленно снимает с себя всю… ВСЮ одежду и идет принимать душ.       Занавес!       Можно терять сознание и падать в обморок, но вместо этого у Чонгука всё встаёт. Абсолютно всё. От волосков по всему телу до члена между ног. Точно сверкающий поток энергии проходит сквозь него, течёт от макушки до самых пяток нескончаемой рекой. Закольцовывается, кутая Чонгука в энергетический кокон, сотканный из желания и страсти.       Он хочет Чимина каждой клеточкой своего истосковавшегося тела, хочет подхватить на руки, кружить, целовать и ласкать, вырисовывая языком замысловатые узоры, но, чтобы не сорваться раньше времени, сжимает себя. Из последних сил сдерживая желание немедленно получить разрядку. Оставаясь в сознании, чтобы дожить до той минуты, когда Чимин выйдет к нему. Расслабленный и благоухающий.       Проходит чуть больше десяти минут, и вот Чимин стоит на пороге их с Гуки спальни.       Чонгук тоже раздевается полностью, не оставляя ничего, чтобы каждый кусочек его кожи мог почувствовать горячее тело Чимина.       Он ложится на кровать, призывно раскидывая ноги в стороны, но почти стыдливо прикрывает возбужденную плоть, чтобы подразнить любимого. Он мягко разглаживает ладонью и без того идеальные простыни, приглашая Чимина занять место рядом с собой.       Но Чимин не торопится. Он обтирает себя большим махровым полотенцем, нарочно то обнажая, то снова прикрывая отдельные участки тела. Замирает перед зеркалом, рассматривая в нём возбуждённого Чонгука и медленно разворачивается.       Это тот самый момент, который так любит Чонгук. Он ласкает тело Чимина взглядом. Скользит от линии ключиц вниз к тонкой талии, узким бедрам. Ждёт, пока Чимин опустит полотенце совсем. Рассматривает, удовлетворённо улыбается, прикусывая губу, и тем же путём возвращается обратно. Но вдруг замирает. Его взгляд останавливается. Чимин не может понять, что именно рассматривает Чонгук. Отчего его лицо начинает пылать, заливая щеки красным?       Не в силах больше терпеть, Чонгук поднимается на колени, встаёт на самый край кровати, чтобы дотянуться, и протягивает к Чимину руку. Касается, накрывает ладонью, оглаживает соски. Нежно обводит ареолы, кружит пальцами по их границе быстрее и невесомее, и нежнее с каждым касанием, точно завораживая, заставляя податься вперёд за странной лаской.       Он никогда не признавался в том, что поражает его в Чимине больше всего. Это почти тайна за семью печатями, что он возбуждается от одного только взгляда на этот тёмный, почти шоколадный цвет его сосков. На странный размер границ — больше обычного. На яркую и отчетливую границу. На ощущение мягкого бархата под кончиками своих пальцев.       Сколько раз он рассматривал себя в зеркало и не находил там ничего выдающегося. Розовые, с маленькой горошинкой по середине и совершенно обычные по размеру соски. Чонгук даже недовольно поджимал губы, считая, что много теряет в своей привлекательности в отличии от Чимина.       Но сейчас он думает не о себе. Всё что он хочет — бесконечно вылизывать их языком. Широкими движениями. Мягко обхватить их губами, чтобы вылизывать и выцеловывать нежно и долго. Ласкать до тех пор, пока Чимин не станет умолять его о большем.       Чонгук укладывает Чимина и нависает над ним, удерживая себя на вытянутых руках. Подаётся вперед, чтобы провести языком, коснуться вожделенного участка кожи. Никаких укусов или жёстких захватов зубами. Только нежность. Только его горячие губы и влажный язык, которыми он упрямо ведёт Чимина к пику наслаждения. Нежит и возбуждает, долго и настойчиво, вкладывая всю страсть в эти мягкие, такие сладкие поцелуи упругих пиков. Выдавая себя с головой, раскрывая свою тайную зависимость, от влекущих его бесконечно, этих двух островков страсти на груди Чимина.       Чонгук притирается телом всё сильнее и сильнее и, не останавливаясь ни на секунду, страстно вылизывает соски. Двигается широко и размашисто так, что задевает плоть, срывая с губ сладостный и тягуче-прекрасный стон.       Чимин выгибается в приступе удовольствия, рисуя в пространстве каждым новым изгибом горящего от желания тела, заставляя себя сладко тянутся за недостижимым пока. За пределы своего сознания и существования. Почти бессознательно толкаясь в Чонгука всем телом — вперёд и вверх.       Но вот уже губы Чонгука собирают все требовательные стоны и мольбы с пухлых губ Чимина. Он готов, он раскрыт полностью, он впускает Чонгука, обхватывает его ногами. Это почти железная хватка хищника, поймавшего свою жертву, которую он не выпустит, пока не насладиться ею, не будет заполнен до самых краёв.       Чонгук толкается внутрь, а Чимин сжимает его всё сильнее и сильнее. Сладкая истома растекается, отключая сознание, пока удар из наслаждения не начинает плавить их тела. Они срываются вместе, заливая всё вокруг себя горячим и вязким, и в самый последний момент Чонгук впивается зубами, оставляя след страсти на шее Чимина. Сначала в одном месте, потом в другом…       Они долго ещё не могут разомкнуть объятий, впитывая наслаждение. Отпускают друг друга по миллиметру. Блаженно улыбаясь, нащупывают руками один другого и переплетают пальцы, не желая быть разделенными.       — Что это сегодня было? — спрашивает через какое-то время Чимин и не узнаёт своего охрипшего голоса.       — Я «передумывал», — отшучивается Чонгук и сам удивляется, как у него хватает ещё сил на то, чтобы подколоть Чимина.       — Я о другом, — говорит Чимин и гладит себя по груди, задевая всё ещё возбуждённые соски кончиками пальцев.       — Осуществил мечту, — признаётся Чонгук, тянет на себя и целует раскрытую ладонь Чимина. — Они с ума меня сводят.       Чимин смеётся, а Чонгук приподнимается на локте, стараясь рассмотреть что-то на его шее.       — Я тебя не очень? — спрашивает он, но полумрак и ночное освещение, которое автоматически угасает в номере после двадцати четырех ноль-ноль благодаря новомодным технологиям, не позволяет ему этого сделать.       — Завтра увидим, — шепчет Чимин заплетающимся языком, и этот звук как награда для Чонгука этой ночью.       Чимин поворачивается, целует Чонгука в плечо, оставляя на нём мягкий, но горячий и влажный поцелуй, как будто только что было мало этих самых поцелуев, и проваливается в сладкий сон.       — И тебе спокойной ночи, — шепчет в ответ Чонгук и тоже погружается в царство Морфея.       А утром, стараясь не выдать себя, почти с сожалением наблюдает, как на шее Чимина в нескольких местах расцветают фиолетовым пятна, которые лучше скрывать от посторонних.       Он с огромным старанием, на которое только способен, замазывает свои укусы сначала согревающим, потом тональным кремом, но Чимин останавливает его.       — Бесполезно, только ещё больше внимания привлекает, — он не сердится ни капли и гладит по руке, успокаивая безутешного Чонгука. — Оставим как есть.       Он понятия не имеет, что будет говорить сегодня костюмерам и гримёрам на показе, зато Чонгук абсолютно спокойно отпускает его.       И через несколько часов удовлетворенно рассматривает на большом экране телевизора водолазку с высоченным горлом (слава дизайнерам всех водолазок в мире) мягкого оливкового оттенка, которая полностью скрывает грудь и лебединую шею Чимина.       И Ву-а-ля! , как говорят французы, никаких пиджаков на голое тело и абсолютная уверенность в защищённости своего любимого от всех напастей этого распутного, но такого славного, в общем-то, города с коротким названием Париж.