На двоих

      «Переехал насовсем?» — «Посмотрим». У него нет друзей, нет постоянного места жительства, и связи не успевают укрепиться, как он убирается восвояси. У него мало вещей, чтобы проще было перевозить, и в съемные квартиры он никогда не покупал предметы декора, потому что понимал, что останется ненадолго. Кто-то скажет — свобода, а кто-то — побег.       Он смотрит на мир вокруг сквозь саранскую пленку, как будто со стороны. Без причастности, непредвзятый наблюдатель, зашедший на огонек, но оставшийся стоять у двери, не разуваясь и даже верхнюю одежду не скидывая. Он не любил его и влюблен не был. Но действительно ли нужно это, чтобы жить друг с другом счастливо, ну или хотя бы спокойно? Он часто спрашивал себя об этом. И любили ли его, он тоже не знал. Даже если говорили ему это в лицо, он лишь кивал, будто понимающе, и в голове сразу же всплывали пути отхода.       «Ты так дорог мне», хотел сказать он. «За все спасибо, ты мне нравишься», думал он десятки раз, но не говорил. А однажды вернулся домой, но его там Давид не встретил, как обычно было, и Юра так ничего ему и не сказал, а Давид ничего не ответил. Умер.       — Я очень скучал, Юр. Вадим прикуривает сигарету со вкусом химозной вишни, которые любил когда-то Юра, протягивает не глядя, а он машинально берет, крутит задумчиво. Курит его сигареты, правда скучал что ли?       — Правда? — поворачивает голову и ловит чужой взгляд, черные зрачки впиваются в его лицо, будто пытаясь найти, изменилось ли что-то с последней встречи.       Только волосы чуть отросли, знает Юра, но все равно смотрит в ответ, позволяя изучать лицо, хотя никогда искренне не понимал, что в нем все находят. Зрачки, затопившие радужку, заледеневшая мимика и заторможенные движения, как у всех бывших торчей. Хотя говорят, что бывших не бывает, он старается в это не верить, если потеряет тот немногий контроль, что есть у него сейчас, что у него останется в итоге? Затягивается и видит, как глаза прикипают к его губам, обхватившим фильтр.       Вадим кивает мелко и придвигается ближе, прижимаясь бедром к его и убирая руку с сигаретой от лица, смотрит так побито, будто не Юру вчера ударил. Жалеет ведь.       — Я знаю, что ты нет, — выдыхает Юре в губы шепотом, сжимает запястье чуть сильнее. — Но неужели ты никогда… не думал вернуться? Я ведь приму обратно, ты знаешь. Что тебя держит там, я ведь в курсе, что ты не любишь оставаться на одном месте долго. Только не говори, что тот светловолосый урод. Он ведь ударил меня вчера, — трогает языком нижнюю губу, покрытую корочкой запекшейся крови.       Юра хмыкает, не отстраняясь, затягиваясь еще раз рукой, которую все еще держат и задумывается на мгновение. Он серьезно думает, что Юра остаётся из-за Ильи? Глупость несусветная. Или правда?       — Он милый, да? — спрашивает он, хотя вовсе так не считает. Но ему нравится, как челюсти Вадима сжимаются на его слова, а рука на его запястье дергает чуть ближе. — Он даже познакомил меня со своей мамой, а сегодня мы спали на одной-       Ему не дают закончить, Вадим дергает его на себя и Юра теряет равновесие, почти падает вперед, но его ловят чужие руки и губы. Они больно стукаются зубами, а через секунду уже цепляются друг за друга, он оседает весом на чужих коленях и путает черные волосы меж пальцев, выкинув истлевшую сигарету в кусты. Вадим подхватывает его под бедра, не смущаясь, что кто-то увидит, а Юра цепляется за его плечи, болезненно елозя коленями по деревянным рейкам лавки. Когда они отлипают друг от друга, долгие секунды не могут отдышаться и расцепиться, пока Юра не падает обратно на скамейку, оглядываясь по сторонам, не увидел ли кто. Но во дворе панельного дома никого нет, кроме бродячих кошек, а еще запаха сирени и южного моря, так знакомо, что внутри что-то сводит дискомфортом, он хочет уехать поскорее и подальше от родного и любящего.       — Когда вы уезжаете?       Вадим прикуривает еще одну себе и Юре, и тот опять принимает, пытаясь надышаться перед смертью. Понимает же, что больше не увидятся. Понимает ли это Вадим?       — Сегодня ночью, — выдыхает дым в бок, поднимая колени к груди и обхватывая их руками.       Вадим сидит неподвижно, сцепив пальцы в замок, опираясь локтями на колени, опустил голову и больше на него не смотрит. Расстроился? Жалеет ли, что встретился с ним сегодня, разбередил старые раны, Юра не знает. А все-таки руки у Вадима теплые, что Юра немного, самую малость, подтаивает. Как в старые добрые.       Когда они прощаются через час, солнце уже зашло, он снимает Вадимову толстовку и отдает ему, пока они стоят перед входом в Юрин отель, Вадим привлекает его к себе и обнимает крепко, будто все понимает. Целует его медленнее, чем до этого, тягуче и бережно, проводит языком по кромке зубов, Юра от такой всепоглощающей нежности теряется даже, цепляясь пальцами за чужую футболку.       Когда они отрываются друг от друга, стоят неподвижно, уткнувшись лбами, пока Юра не отступает на шаг, чувствуя, как отпускают руки, сцепленные у него за спиной.       — Ты хорошо играл вчера, — тихо говорит Юра, роняя слабую улыбку. — Я не мог оторвать взгляд.       Вадим смотрит удивлённо, а потом отворачивается резко, и в его смехе нет ни капли веселья.       — Блять, — трет глаза до звезд, но все равно в итоге смотрит в ответ покрасневшими глазами, отступая еще на шаг дальше. А Юра всё равно замечает, «плакса», думает он ласково. — Ты же знаешь, что я тоже. Напиши, как доедешь.       Юра кивает только, распахивает дверь и проскальзывает в тепло лобби, не оглядываясь и надеясь, что взглядом его не провожают. Не заслужил.       Когда блокирует и удаляет номер Вадима, ему вовсе не жаль, он не грустит, и не страдает.       И все же он скучал.