Ожоговый центр

Джисон знает, что дома не ждут. Что этот дом — не его, что домом эту камеру пыток в принципе назвать получается с запинкой и что дверь там открывается только в одну сторону — наружу, чтобы убежать. В доме крики, вмятины в картонных стенах и фарфоровая крошка битой посуды под ногами. Дом пылает, другого дома — нет, но Джисон знает: догорать в настоящем аду было бы в сотню раз легче.   Он поступает в приемный покой посреди ночи, болванчиком мечется по регистратуре, не зная, куда приткнуться, пока оформляют документы. Правая кисть красная и отекшая от ожога, на глазах пухнут волдыри и отслаивается кожа. Ладони в грязи и ссадинах, колени сбиты асфальтом. Джисон скулит побитой собакой, не прекращая рыдать, пальцы здоровой руки безнадежно дрожат и не могут закатать рукава. Дежурный врач осторожно перехватывает чужую ладонь и закатывает куртку сам. Дежурного врача зовут Хван Хенджин, и его, такого молодого, не удивляет даже то, что Джисон от шока и боли отключается, успев только прочитать на бейджике его имя.   — Вам нужно было вызвать скорую, — говорит Хенджин, приведя Хана в чувства. — Вы травмировались, пока дошли. Могли занести инфекцию.   В перевязочной холодно и сильно пахнет хлоркой. В перевязочной нет окон и всегда одинаково светло, и Джисону кажется, что он проснулся в морге.   — Я упал, — признается он, разглядывая изуродованную кисть.   — Я понял.   Лопнувшие вытекающие волдыри вызывают отвращение и горечь. Хан понимает, что Хенджин смотрит не на них, а на него в ожидании ответа на не заданный вопрос, и глаза предательски снова мокнут. Хан говорит: «я не мог ждать», только это ничего не меняет. Хван Хенджин ему не верит.   — Кипяток? — спрашивает доктор пометки ради, сам уже, конечно, в этом убежденный.   Хван Хенджин — врач-ординатор, но то, как сходу он определяет причину, склоняясь над обожженной плотью, на секунду заставляет Джисона в этом усомниться.   — Да, — рассеянно отвечает он, разглядывая просвечивающие сквозь голубые перчатки костяшки пальцев. Хенджин бережно пальпирует кожу вокруг, но ожог горит невыносимо остро, даже если его не касаться. — Облился из чайника.   Помощь оказывают быстро, и совсем скоро Хан затихает под монотонное гудение потолочных ламп. Хенджин дает таблетку мощного обезбола, ждет, пока подействует, выписывает направления на анализы. Хенджин какой-то слишком нереальный для вечно пылающего мира Хана, и глаза, единственное, что видно из-под маски на пол-лица, излучают покой — не изведанное, не прожитое, не испытанное.   Покой — это странно, думает Хан. Покой — это больно?   Хенджин переставляет баночки в шкафу, стукает цветные стекляшки друг о друга и, заметив заинтересованный взгляд Джисона, отчего-то приседает обратно и тихонько спрашивает, нужна ли тому помощь.   Джисон повторяет:   — Я упал.   И Хенджин больше не задает никаких вопросов.   Минхо появляется в дверях минут через пятнадцать, оставляя за собой тяжелый удушающий шлейф нарастающей тревоги. Хан слышал ругань с медсестрой еще из коридора, но все равно вздрагивает, затравленно оборачивается через плечо и смотрит загнанным в тупик раненым зверем.   — Ты закончил? — спрашивает Джисона, а сам взглядом снизу-вверх зачем-то оценивает Хенджина. Хван понимающе опускает глаза и что-то пишет в документах. — Поехали.   — У меня перевязка, — мрачнеет Хан с каждым сказанным словом.   Минхо нетерпеливо мнется, готовый силком потащить Джисона за собой.   — Долго?   А Джисон молчит. Даже не смотрит. Хван кожей ощущает, как нарастает раздражение в обоих.   — Пару минут, — вклинивается врач в диалог, бегло мазнув по Хо взглядом прежде, чем тому сорвет крышу. И очень деликатно уточняет: — Здесь нельзя находиться.   Гость Джисона еще с минуту стоял в проходе, закипая и переливаясь через край. Слова Хенджина его только подстегнули, как коня хлыстом, хоть и напомнили держать себя в руках как минимум в стенах больницы. Минхо не успокоился, но сделал вид.   — Жду в машине.   И даже сдержался, чтобы не хлопнуть дверью. Джисон отвернулся от Хенджина, потому что за секунду ему стало до тошноты за Минхо и за себя стыдно, но Хван тактично сменил тему, спасибо ему большое. Разрезая бинты, Хенджин говорит, что может быть больно. Хенджин просит потерпеть последний раз, а Джисон молчит: терпеть — это все, чему он научился.   Слишком просто было сказать ему уйти. Все говорили, да что толку? Как это сделать, думал Хан, если любишь? Наверное, любишь, а еще, наверное, привык. Он привык любить Минхо, потому что полюбить кого-то другого просто-напросто не успел, и теперь это было его личной болью: никто не разделял, но все осуждали, ведь всегда было проще считать Хана идиотом, чем Минхо садистом. Минхо вообще никогда не вызывал вопросов. Вспыльчивый ревнивый собственник, катающий Джисона на своих эмоциональных горках, как аварийные аттракционы в Диснейленде. Счастливой парой они не казались, просто все смотрели на то сквозь пальцы, занятые своими проблемами, а потом и вовсе смотреть стало некому: Минхо разогнал привычный круг общения Джисона и настроил его против своих немногочисленных друзей. Каким-то чудом остался рядом только Чан, да и то на правах старого знакомого, пустого призрака, о котором Минхо не знал, но который бы его своим безразличием, скорее всего, вполне устроил. Когда-то он даже носил гордое звание лучшего друга, сейчас же периодически всплывающее в памяти с унизительной приставкой «бывшего». Чан не жалел и не давал советов. Чан привык, что за несколько лет общения Джисон его мнением, что от Минхо бежать нужно как можно дальше, только подтер зад. Он злился в попытках его спасти, а Джисону было так же плохо, как и в самом начале, и Чан перестал. Не нужно. Не ценят. Не хотят.   Джисон садится в машину с забинтованным запястьем, зная, что будет скандал.   — Прости, — сразу же говорит он, потому что Хо молчит, разглядывая в мокрое от дождя лобовое неоновые вывески больницы. У Джисона внутри конфликт с самим собой и тяжесть. У Джисона должна болеть только обожженная рука, а по ощущениям отказывают все конечности сразу.   — Думаешь, мне делать нехуй, как бегать за тобой по всему городу?   К горлу моментально подкатывает ком. Минхо говорит, говорит и говорит, выходит наружу под проливной дождь, в сердцах вышвыривая коробку намокших сигарет оттого, что не может ни одну поджечь. Минхо садится обратно, стучит по рулю, откидывается назад, дергает заклинившее окно. Джисон смотрит на вывеску, представляя, что вместо расплывающихся огней перед ним спокойные глаза доктора Хвана. Джисон хочет, чтобы их свет его ослепил.    — Ты меня слышишь? — обращается к нему Минхо, яростно включая зажигание.   — Да, — бессильно соглашается Хан. — Поехали домой.   И Минхо круто выворачивает руль, выезжая на первом же светофоре на встречку. Хан смотрит в боковое зеркало, отсчитывая в голове расстояние: с каждым метром больница вместе с молодым дежурным отдаляется все дальше и дальше, пока он едет в дом, которого нет. Вместо которого пепелище.   Джисон не осознавал, насколько глубоко увяз в страхе. Он до ужаса боялся остаться один, ведь Минхо с универской скамьи приучил его к себе, как котенка, так что даже мука сожительства в периоды их крупных ссор казалась долей лучше, чем одиночество. Минхо всегда говорил, что без него Хан не справится, и Хан в это свято верил. Даже сбегая из дома, он всякий раз возвращался, и вернулся бы даже в этот, если бы Хо за ним не приехал.  До утра Хан не сомкнул от боли глаз, на следующую ночь его разбила лихорадка. Минхо до последнего не хотел его везти в больницу и дотянул до утра, потому что не верил, что Джисону может быть так дерьмово. Хан умолял и плакал в полузабытьи. Его колошматило, и в прерывистых снах лицо Минхо попеременно чередовалось с дежурным Хваном, расползалось, принимая жуткие формы, и снова соединялось в спокойные черты. Глаза Хенджина то и дело взирали на него из-под маски, и Джисон не сразу понял, что они настоящие.   — Пора бы нам уже перестать так встречаться, — говорит Хенджин, и морщинки в уголках блестящих глаз от слабой улыбки становятся чуть глубже.    Незнакомый доктор сбивает жар, сует в ладонь коробок лекарств и уходит восвояси, как очередной сгенерированный мозгом неигровой персонаж температурного сна. Минхо нет, наверное, не пустили, а может, на работе, и Хан, от этого поначалу немного теряясь, понимает, что ему в конце концов все равно. Хван Хенджин ювелирно накладывает прохладный гель на ожог, рассматривая лоскутки кожи разве что не под лупой.   — Вы тут живете? — спрашивает вдруг Джисон, не понимая, откуда в нем сейчас желание задавать глупые вопросы.   Глаза Хенджина снова улыбаются. Так вовремя и так просто, ведь его улыбку не нужно заслуживать.   — Иногда мне кажется, что да.   Хван Хенджин был ординатором в детском ожоговом отделении. Каждый его рабочий день сопровождался болью и криками маленьких пациентов. В день, когда поступил Хан, он был на дежурстве один и занялся Джисоном с чувством небывалой ответственности, на утро с гордостью доложив об этом руководству.   — Я доставил вам проблем, — смущается Хан, не зная, чем ему бороться с навязчивым желанием снова увидеть, как по-доброму смеются глаза человека напротив. Хенджин методично накладывает бинты: с чего вдруг такие мысли? Джисон жмет плечами, как будто не понимает, но из них двоих не в курсе только Хван, что у его взрослого пациента чувство вины вшито двоичным кодом под кожу.   Ему назначают перевязки каждый день в одно и то же время. Джисон не опаздывает, касаться ожога самому ему невыносимо трудно. Ординатор Хван становится таким же привычным явлением, как автобус по утрам до больницы, и совсем скоро Джисон свыкается с мыслью, что с Хенджином ему даже комфортно. Теплые руки точны и осторожны, поэтому не удивляет, что у Хана случается настоящий диссонанс, когда приходит новый сменщик. Студент своей спешкой доставляет столько боли, что Джисон выбегает из кабинета, не дождавшись конца.   — Я хочу ходить на перевязку только к вам, — стыдливо сознается на вдохе Хан, когда снова видит Хенджина. — Я буду хоть под окнам ночевать, только назовите место.   Лишь бы закончилась эта боль.   Стыд и вина в принципе его постоянные спутники и всегда ходят рука об руку, поэтому ординатора Хвана немного поражает, как неистово начинает сжирать себя пациент, услышав вполне себе предвидимый отказ. Хан буквально уменьшается в размере, лицо его приобретает болезненно бледный цвет, и он весь сгибается пополам. Вина, навязанная Минхо за каждый неправильно брошенный взгляд, превращается в огромную толстую веревку на шее. Хенджин знает: непрофессионально, но и он еще не настоящий доктор.   Он дает ему адрес не потому, что жалко, а из личного интереса. Хвану всю учебу кажется, что ему не достает практики, к тому же, случай интересный: у Хана чувствительная кожа, непривыкшие коллеги действительно могли ему навредить. Сам Джисон наотрез боится к ране прикасаться, а значит, ответственность за заживление полностью на Хенджине. И он соглашается.   Первый раз происходит, когда Минхо задерживается на работе, что в принципе освобождает Джисона от необходимости придумывать нелепую отмазку. Если скажет правду — случится очередная ссора, и Минхо в порыве ярости снова что-нибудь разобьет. Чан, когда еще был кем-то большим, чем просто номером в записной книжке, приходил в настоящий первобытный ужас, когда узнавал, что Ли, подобно дикарю, вымещает злость на предметах.   — Сегодня раковина, а завтра ты, — говорил он, и Джисона только раздражало: он ему не верил. А когда Чан оказался прав, Хан взвыл: почему, ну почему он не стал его тогда спасать?   Может, если бы не случился перенос, если бы ненависть к Чану не росла прямо пропорционально страху к Минхо, эту угасающую дружбу еще можно было спасти. Но ведь Чан задавал такие идиотские вопросы, Чан даже секунды не думал прежде, чем сказать.   — Ты правда считаешь, что это любовь? — будто насмехается, надавливает на вереницу оставленных свежих ран, где каждая чуть глубже предыдущей.   И Джисон на него — даже не на Минхо — злится, потому что враг тут, перед ним, враг никак не может жить с ним под одной крышей (Минхо так сказал).   — Ты никогда не был на моем месте.    Бан вызывает отвращение одной своей попыткой его исповедовать, ведь он совершенно не в той позиции, чтобы осуждать. Вот если бы он тоже кого-то так любил, если бы хотя бы к кому-то так же привык, Джисон, может быть, и послушал.   Чан не проглатывает, не молчит, без сожалений возвращает обиду в ответ, хлестая ею Хана по щекам.    — А ты — на моем.   Потому что Чан любил Джисона как друга, а потом Чану тоже было из-за этого больно — какое-то время, не всю, разумеется, жизнь. Но Чан редуцировал все чувства, первым делом перерезав глотку своей эмпатии. Чан кричал до хрипоты в пустоту на протяжении нескольких лет бессмысленно и бесполезно, до невозможного тупо. И самое стремное, что он догадался, чем это кончится, еще в тот день, когда впервые увидел Минхо у Джисона на заставке. И поэтому Чан отдалился первым.   Хенджина видеть без халата все равно что голым, и Джисон беспомощно разглядывает его лицо, наконец-то не скрытое маской. Улыбку больше не надо представлять, и он долго примиряется с этой мыслью, приятно удивленный, что без своей рабочей амуниции Хенджин такой же обычный человек. Хан приносит с собой пакетик из аптеки, Хенджин щупает кожу под настольной желтой лампой. За окном снова дождь, промозглый осенний ветер выбивает старенькие окна.   — А у меня у сестры на этом месте татуировка, — в тишине между обработкой вдруг говорит ему Хенджин, кивая на ожог. — Сердце набила анатомической формы. А вы бы хотели?   Джисон неопределенно качает головой, отвлекаясь на разговор. Хенджин работает с детьми и Джисона занимает точно так же, только Хан задумывается дольше, чем маленький пациент в стационаре, и у Хвана непривычно долгая пауза в разговоре.   «Сердце», — прокручивает в голове Джисон. Говорят, оно всегда с тем, кого любишь, но его уже который год тлеет под метровым слоем пепла.   Хенджину он так и не сказал, что ожог был не случаен. Что Минхо плеснул в Джисона кипятком в очередную ссору, что ладони и куртка в грязи оттого, что бежал из последних сил вдоль дорог, что упал несколько раз под машину, что почти захотел, чтобы все прекратилось. Что любовь Минхо вместо бабочек рассыпалась цепью язв по коже с запахом горящей плоти и костей, чередой закрытых переломов и серпантином бесконечной цикличной невыносимой боли. И что Чан был прав, что Чану нужно было верить, даже если не хотелось, ведь в конце концов он оказался единственным человеком, который все это время говорил ему правду.    — Мне жаль, что ты вынужден через это проходить, — сочувствует Хенджин, когда от новой ядреной аптечной мази из глаз летят искры.   А вот Минхо не жаль, и Джисону это хорошо известно. Он даже не извинился, не попытался, зная, что Хан все равно его простит. Минхо просто сказал, что он виноват сам, а затем ушел в игнор, наказывая Джисона молчанием. Минхо, сука, выучил, куда прицелиться больнее, потому что Джисона буквально рвет на атомы: скажи, умоляю, скажи, что не так?   — Подумай, — отвечает ему Хо, прекрасно зная, что именно он сейчас делает собственными руками.    И Джисон, вспоминая об этом, начинает при Хенджине неконтролируемо рыдать. Он не идеальный партнер, но даже при всех своих проебах не заслужил подобного отношения.    — Прости, мне не нужно было так сильно давить, — Хван тут же ослабляет повязку, уверенный, что дело в ней. Но Джисон не прощает, потому что Хенджина он никогда не винил.   Со временем на месте ожога стал стягиваться рубец. Джисона вопреки всему это веселило: теперь, когда в изувеченной душе не осталось места, любовь Минхо оставляла на нем видимые шрамы. К Хвану он продолжал ходить и с каждым разом чувствовал, что хотел остаться на подольше. Хенджин, как будто читая мысли, наливал ему чего-нибудь попить, рассказывал истории из практики и незаметно умолкал, замечая, что Джисон рассматривал его нарочито долго. В один день он пришел просто так, не для перевязки, но Хван все равно его пустил. Джисон не проронил ни слова, нуждаясь больше обычного в тишине и покое, которые он однажды разглядел в хенджиновых глазах, и Хван ему это дал без лишних слов, дописывая в гостиной конспекты, пока Джисон молча допивал приготовленный ему какао.   — Он не будет тебя спасать, — все, что говорит Чан, когда Джисон рассказывает ему про Хенджина.   Говорит с обидой, потому что у него не получилось, только Джисона не трогает, и Чан догадывается: Джисон все это чертово время даже не знал, что его нужно спасать. Что его в принципе можно было спасти. Джисон думал, что у него ожоги третьей степени с поражением девяносто девяти процентов тела, и вполне смирился, что боль стала ежедневной спутницей. Смирился настолько, что в моменты, когда она притуплялась, он начинал волноваться, все ли с ним было в порядке, поэтому встреча с Хваном никак не укладывалась в голове: отчего же Хенджину совсем не хочется делать ему больно?    Вскоре стало очевидно, что необорудованная квартира Хвана — ожоговый центр для таких истлевших, как Джисон. Приют косых, хромых и разбитых, да и сам он по большей части просто Мать Тереза, думает Хан, потому что Чан опять накапал на мозги. Чан не из принципа, просто ему дурно наблюдать за собой со стороны, зная, чем все обернется для Хенджина по итогу, и он говорит прямо, не особо выбирая выражения. У него кончились силы менять Джисона и Чану все еще обидно — за себя, конечно, но немного и за ординатора.   Джисон не думает ни о Чане, ни о Минхо, когда приходит к Хвану, и чувствует себя.. нормальным. Здоровым. Вот прям как все вокруг, как надо, как должно быть. И боли нет, вернее, не так много. Она где-то там, на задворках его новой нормальной жизни, за дверью в прихожей, за пределами центра для тех, кого уже не спасти. Хван продолжает писать конспекты — Хван всегда их пишет. Даже когда снится, то всегда снится за тетрадкой, а Джисон в полудреме вслушивается в завывания ветра и думает: нормальный. Наконец-то. Как все.   Не обнаружив Джисона дома один раз, Минхо решил, что тот в магазине, во второй раз поверил, что Хан на прогулке, но в третий раз Ли закатил грандиозный скандал, когда Джи не взял телефон после десяти пропущенных, и Минхо собственноручно разбил ему мобильник, когда тот вернулся домой. Джисон плакал от обиды и от горя. Минхо кричал и плакал тоже: все это потому, что он переживает, чтобы ничего с Джисоном не случилось, а тому плевать — тебе всегда было плевать, Джисон, разве это то, что я заслужил?   Хан забивается в угол и пытается унять собственную дрожь.   Вина. Стыд. Вина. Стыд.   Минхо присаживается на колени, смазанно целует мокрое лицо, утирает ему слезы. Хан закрывает глаза и уши, и мысли о Хенджине перечеркивают мысли о том, как Джисону больно.   — Ты опять меня не слушаешь, — на глазах звереет Минхо, видя, что слова не находят отклик. — Почему ты никогда меня не слушаешь? Открой уши!    И дергает прямо за обожженную кисть — специально или нет. Джисон кричит в такой агонии, что мир перед ним идет трещинами и раскалывается на миллионы крошечных осколков, точно зеркало в их ванной. Он выползает из комнаты на коленях, как собака, прижимая открывшуюся рану к груди, вылетает из квартиры, спотыкаясь босиком через каждую ступеньку на лестнице, пока оглушенный Хо приходит в себя. Джи бежит, не разбирая дороги, но память в водовороте нескончаемого насилия все равно приводит его к одному человеку. Хенджин, только-только вернувшийся с дежурства, не спавший и не жравший, открывает дверь, не спрашивая, что случилось. Джисон просто протягивает руку и беззвучно сотрясаются его покатые плечи.   Джисону нельзя принимать горячую ванну, но Хенджин все равно набирает воды и заставляет того опустить застывшие ноги. Хван останавливает кровь, заново бинтует, но Джисон панически боится почувствовать себя разломанным и подожженным снова и просит Хенджина остаться с ним хотя бы на пару минут. Хенджин садится на пол рядом со стиральной машинкой, Хан — на край ванны к нему спиной.   — Хенджин, а ты бы мог меня полюбить? — спрашивает Джисон, болтая расцарапанными асфальтом ступнями в воде. — Только не так. Так я больше не вынесу.   Хван оборачивается на него, изучает сгорбленную фигурку взглядом. У Джисона внутри — пекло непрекращающегося ада, куда ни ступи — ожог, не совместимый с жизнью.   — Я бы очень хотел тебе помочь, Джисон, — отвечает искренне, но спокойные глаза вдруг безнадежно печальные. Их, врачей, учили всегда говорить своим пациентам правду, и правда в том, что такие травмы ему не под силу. — Но ты должен сделать это сам.   Джисон улыбается, потому что не знает, как еще на это ответить. Минхо оставлял незаслуженно глубокие раны. Минхо никогда его не жалел, а Хенджин пощадил даже сейчас, выдав ему правду хирургически точно.   Он снова пишет конспекты. Наверное, когда Хан забудет его черты, он будет вспоминать синюю вязь быстрого почерка, потому что это все, что ему останется. Хенджин говорит, что Джисон может переночевать, идти ему все равно некуда, и Хан засыпает у того на коленях удивительно глубоким и тихим сном. На утро Хенджин уходит в больницу и оставляет ему ключи, просит дождаться, чтобы в обед сделать перевязку. Хан замечает забытую на столе тетрадь и долго листает перед тем, как уйти. Дверь на замок, ключ под коврик. Красть все равно нечего, кроме конспектов, и Джисон уходит так же босиком.   Шрамы от любви Минхо оставляют удивительно уродливый узор, и чем дольше он заживает, тем сильнее болит. Хан неизбежно простудится в своих скитаниях от двери до двери, он это знает, хоть идти всего пару улиц. Через три перекрестка виднеется дом, Джисон сворачивает гораздо раньше. Без Минхо страшно, но с Минхо страшнее, и Хан понимает, что это теперь его новая реальность.   Он приходит к Чану на порог — последняя инстанция и последний в мире человек, но так уж вышло. Чан внутри, его не прогоняет, дает чистую одежду, принесенную когда-то самим Джисоном обувь и старенький мобильник. Хенджин его не ждал, а вот Чан — пожалуй, потому что Хан уже так делал, Хан лично перевез к Бану сумку своих вещей, чтобы приходить, когда дома станет невыносимо. Последний раз он появился так год назад, и белые кроссовки успели пожелтеть и покрыться пылью, а Чан — постареть. Бан даже сходил в аптеку и дал денег на первое время, но Чан остался совершенно безразличен, безэмоциональный холодный булыжник. До него не доплачешься и не докричишься. Он стоит и смотрит, пока Хана рвет на куски. Он видел это уже сотни раз.   — И чем я еще должен тебе помочь?   Джисон поднимает на него глаза в безмолвном отчаянии. Чан просто очередной человек, который от него откупился. Которому он тоже не нужен.   — Ты ничем не лучше Минхо, — говорит он, не отдавая себе отчет, что наносит Чану такие же непоправимые увечья, как когда-то Ли ему.   — Повтори.   — Абсолютно одинаковые.   Чан стоит, не шелохнувшись, и на лице такое дикое разочарование, что Джисона трясет. Он делал для него все, даже когда собственные ожоги продолжали кровоточить, но Хан не чувствовал, не знал его боли — своя была слишком сильной.   Джисон видит, как Чан хмурится и закидывает голову кверху, лишь бы при нем не разрыдаться. Чан того не заслужил, Чан всегда был прав, и Джисон давится застрявшей в глотке виной: ты ранил не того.    — Прости меня, — даже спустя столько лет говорить такое бесконечно трудно. Минхо всегда впадал в истерику, извинения действовали на него в обратную сторону, и Джисон машинально прячет руку, если бы Чан захотел ее схватить.   — Мы.. — ломает против воли Чана, — что-нибудь придумаем. Я подам с тобой заявление.   Жестокий и безжалостный, монстр принимает очертания застенчивого соседа по парте, с которым после уроков Хан шел в компьютерный клуб. С кем играл в классики, сбегал с физры и кого хотел сделать шафером на свадьбе. Монстр шмыгает носом и качает головой. Монстру больно за Джисона так, что он почти готов спасти его снова.   — Если ты вернешься домой, он убьет тебя, — говорит Чан, и не верить ему больше нет смысла.   Джисон задерживает взгляд на кое-как перевязанном запястье. Спокойные глаза Хван Хенджина всегда смотрели с пониманием, они бы поняли и сейчас.   — Я не вернусь домой.   Ведь дом Джисона — пожар, а к пожару — он догадался об этом только сейчас — не вернуться.