Волчья звезда

— отец Герман —

Волк был красив: густая серая шерсть с чёрными подпалинами, светлые мощные лапы, аккуратные треугольные уши. Толстый мохнатый хвост беспокойно стучал по полу — волк смотрел на Германа настороженно, готовый в любой момент вскочить и убежать. — И что мне с вами делать, унар Ричард? — Герман поддёрнул рясу и присел на корточки рядом. — Почему же вы не хотите вернуть себе привычный нам всем облик? Волк коротко и возмущенно, совершенно по-собачьи, тявкнул, вытянул лапы и устроил на них морду. И Герман не удержался, позволил себе вольность, в отношении дворянских детей не допустимую, — положил руку на лобастую башку и погладил между ушами. Древняя Кровь потребовала своего неожиданно — мальчик обернулся прямо в фехтовальном зале, повергнув в смятение однокорытников. Лишь юные торкские бароны каким-то чудом сообразили, что метаться, отмахиваясь от испуганного оборотня клинками, — не самая удачная идея. Сам Герман появился в зале позже, когда волк уже послушно уткнулся носом в ладонь Норберта и так же послушно позволил вывести себя в парк. Но сумрачный осенний день угас, упала ночь, потом настало утро, свет Волчьей звезды потускнел, а унар Ричард и не думал превращаться обратно. Чтобы не смущать юные умы, Герман забрал его в свою келью и выводил наружу лично, не доверяя слугам после разговора с капитаном Арамоной. Тот явился накануне вечером шаткой походкой пьяницы, старательно изображающего трезвую поступь, и, плохо пряча злорадство, осведомился, намерен ли Герман «изгнать из мальчишки демона»: — Иначе, сударь, мне придётся пристрелить эту тварь и закопать в лесу. Волк под столом оскалил зубы и зарычал. — Вы пьяны? — поинтересовался изумлённый прямолинейностью Арамоны Герман. — Потому что в противном случае я не смогу сделать вид, что не осведомлён о явно преступном замысле. Он отложил фолиант, с которым работал, опустил руку под стол и привычно нашел мохнатый загривок. — Это колдовство или проклятие! Ни то, ни другое я в стенах Лаик терпеть не намерен! — от волка Арамона шарахнулся к выходу и теперь покачивался на пороге, готовый вывалиться в коридор и захлопнуть дверь. Герман почувствовал, как его охватывает ледяная ярость, совершенно не приличествующая сану. Хотелось тоже оскалить зубы, а лучше достать пистолет и выстрелить прямо в эту наглую опухшую морду, полностью утратившую человеческий облик без всякого чёрного колдовства. — Это кровь древних талигойских семей, вы, невежа, — сквозь зубы процедил Герман. — Скажите Первому маршалу, что вы не намерены терпеть такое в Лаик. Осмелитесь? Капитан зло сверкнул глазами. Обычно Арамона не позволял себе повышать голос на Германа, но ужас перед древней магией, превращающей людей в животных, и ненависть к Окделлу в капитане слились воедино и перевесили все прочие опасения. Его Высокопреосвященство был далеко, а зверь — вот он. — Никто из древних семей раньше себе такого не позволял, — заявил он. — Даже Первый маршал! Окделлы опасны и прокляты, и вы должны с этим разобраться немедленно, иначе пеняйте на себя, отец Супре! Волк рванулся из-под стола, но капитан успел выскочить из кельи, и Ричард с грохотом ударился всем телом о закрывшуюся перед его носом дверь. — Он этого не достоин, унар Ричард, — строго сказал ему Герман. — Если вы убьёте кого-то в этом обличье, вернуться будет намного сложнее, вы понимаете меня? Волк поскрёб лапой дверь и тоскливо взвыл. На следующий день, пока Герман служил молебен в честь святого Робера, по приказу Арамоны на волка набросили сеть, уволокли в Старую Галерею и заперли там, спутав лапы всё той же сетью. Завязать пасть слуги не смогли — волк бился в сети и выл, громко и жутко, пока рассерженный Герман не нашёл ключи и не освободил его. Слуги наблюдали издалека, как он пытается распутать верёвки. Волк и на него оскалился было, но потом замолк и позволил вытащить из сети лапы. — Он вас сожрёт первым, — крикнул Арамона из-за спин прислуги. — И поделом вам! Герману молча выпрямился и расправил сутану, волк встал рядом и коротко рыкнул. — Никто, — сказал Герман медленно и тяжело, глядя на слуг. — Никто не смеет больше трогать унара Ричарда. Это дело церкви и государства. Слуги послушно опустили головы, но Герман им не поверил.

— Альберто —

В заброшенном крыле бывшего монастыря царили промозглый холод и темнота. И в этой темноте громкий яростный шёпот слышался довольно отчётливо. — Мы должны ему помочь! — голос Арно, младшего из Савиньяков, Берто знал прекрасно. — Ни вы, ни я с этим не справимся, — и ледяную приддовскую интонацию тоже трудно было с чем-то спутать. — А отец Герман не справится тем более! Он всего лишь человек, к тому же олларианец. — Святой отец не так прост, как вам кажется. — Откуда ему знать… — Арно не закончил, споткнулся на полуслове, и заброшенное крыло затопила густая неуютная тишина. Берто поёжился — теперь его затея казалась глупой и неудачной шалостью. О чём бы ни шептались эти двое явно хотели сохранить всё в тайне, особенно то, что они общаются — на занятиях Арно старательно избегал Придда, а Придд сторонился всех без исключения, глядя на однокорытников свысока. Берто осторожно сделал шаг назад, нащупывая дверной проём за спиной. Под ногой шаркнула каменная крошка — звук показался оглушительным. Берто прижался к стене и замер, затаил дыхание, уговаривая темноту и тишину: «Меня здесь нет, никого нет, это просто мыши!» В темноте мелькнуло что-то светлое — гораздо крупнее крысы и явно не человек. В этот момент Берто очень сильно пожалел, что у него нет с собой верного кортика или хотя бы ножа. Он подумал было наклониться за камнем — сбегать, не попытавшись дать бой, было бы поистине недостойно дома Салина — но тут из темноты рядом соткалась ещё одна фигура в унарской куртке и загородила Берто все пути к отступлению. — Возможно, это и не крыса, — холодным тоном сказала фигура. — Возможно, у унара Берто есть вполне резонные причины находиться здесь в такой час. Глаза у Придда блеснули жутким голубым светом, но Берто решил, что ему мерещится. — Я искал Арно, — дерзко заявил Берто и понадеялся, что в темноте не видно, как позорно у него дрогнули колени. — Мне послышался его голос. — Неужели? В таком-то месте? Унар Арно, наверняка, как подобает приличному человеку, давно смотрит четвёртый сон. — А мы с вами, стало быть, неприличные? — разозлился Берто и о страхе тут же забыл. Разговор с Приддом каким-то образом устремился в одном из тех сомнительных направлений, которые обычно заканчиваются на линии. Берто не питал любви к напрасным склокам, но и высокомерие Валентина терпеть не собирался, и никак не мог сообразить, как выйти из ситуации, не поступившись или честью, или клятвой, данной им по прибытии в Лаик. Теперь глаза Валентина казались чёрными провалами на бледном лице. — Вам виднее, — Придд равнодушно пожал плечами и шагнул в темноту прежде, чем Берто придумал, что ответить. Он мог бы спросить, что самому Валентину тут понадобилось в такой час — и спросил бы непременно, если бы не слышал разговор с Арно, спросил бы, даже зная наверняка, что правды тот не скажет. Так же как и сам Берто не сказал бы правды никому, кроме тех, кому он доверял в Лаик и кто, как ему казалось, доверял ему. Арно ни словом не обмолвился ему о своих ночных прогулках с Приддом — а ведь они вместе пробирались за тинтой в кабинет Арамоны, дорисовывали тому усы на портрете и обсуждали, как сладко трогать мягкие бедра под задранными юбками. Означало ли это, что секрет не принадлежит одному Арно? Не новый ли это заговор среди Людей Чести? В последнее, впрочем, верилось с трудом: между спрутами и оленями любви не было, Савиньяки — опора трона, в дружбе с Первым маршалом, старший — капитан Королевской охраны. Нет, что-то другое заставляет этих двоих прятаться ночью по укромным углам и ругаться шёпотом. И теперь Берто твёрдо решил узнать, в чём дело. По ногам пробежало что-то мелкое и мягкое, цепляя коготками чулки, и он с отвращением дёрнул коленом.

— отец Герман —

Унары торопливо покидали комнату для занятий, и Герман мысленно их подгонял: волка пришлось запереть в тесной келье почти на три часа. А ведь у этого болвана Арамоны была связка ключей ко всем дверям, и в любой момент он мог об этом вспомнить и явиться с мушкетом. Попадёт ли вечно нетрезвый идиот в волка — большой вопрос, но добром это в любом случае не кончится. Беспокойство заставляло внутренности сжиматься, и Герман почти не обращал внимание на те глупости, что несли далёкие от богословия унары во время нескончаемого урока. Изгонять демонов никому из них наверняка не придётся, решил он, всё в руках Создателя. — Прошу прощения, — и, разумеется, именно сейчас унару Валентину потребовалось задать один из этих своих вопросов, ответить на которые сразу никогда не получается, а за спиной у него уже весь подобрался главный спорщик унар Арно. — Вам нужны какие-то дополнительные разъяснения, унар Валентин? — обречённо спросил Герман. — Прямо сейчас? — Это очень важно, — унар Валентин понизил голос. Унар Арно шагнул ближе, загораживая их спиной от остальных. — Вы упомянули трактат Гвацци, в котором утверждается, что некоторые одержимые никаких признаков присутствия демонов не проявляют, пока не окажутся в особенных условиях, — сказал он, улыбаясь. — Можно ли отнести к таким условиям расположение звёзд? — унар Валентин на товарища не смотрел, но у Германа возникло ощущение, что они это выступление отрепетировали. Ещё не хватало стать именно сейчас мишенью для очередной унарской шалости, пока несчастный мальчик там тоскливо скребёт лапами каменный пол. В бывшем монастыре стены толстые, услышал бы Герман здесь выстрел или нет? — Брат Гвацци в качестве примеров приводил условия довольно обыденного происхождения, — раздражённо сообщил Герман. — Трактат имеется в библиотеке, и вы вполне можете с ним ознакомиться самостоятельно, господа унары. — Но если у нас возникнут вопросы, можем ли мы обратиться к вам за разъяснениями позже? — осведомился унар Валентин очень любезным тоном. Унар Арно за его спиной снова улыбнулся и махнул длинными ресницами. Десница Создателя, дался им этот проклятый трактат! Не признаки одержимости должны волновать юношей в шестнадцать лет, а фехтование и хорошенькие женщины. А эти интересуются звёздами… Астрология — удел увядающих дам и учёных мужей, озабоченных причинами и следствиями в человеческих судьбах. — Вечером, — пообещал Герман неопределённо и строго, питая смутную надежду, что этот тон их отвадит. Надежда оказалась напрасной — эти двое ждали его вечером под дверью кельи, держа в руках тетради с заметками. Но если унару Валентину образ примерного ученика подходил идеально, то порывистая и живая натура унара Арно с оным образом не гармонировала совершенно. Тетрадь он сунул под мышку, ловкие пальцы крутили карандаш, перебрасывали из руки в руку, и весь он источал нетерпение. Неподвижный унар Валентин рядом с ним казался статуей. Герман с волком возвращались с вечерней прогулки по парку. Волк вдоволь набегался между деревьями, повалялся на земле, поймал какое-то мелкое животное и теперь пах прелой листвой и мокрой шерстью. Завидев унаров, волк насторожился, мохнатый загривок вздыбился, морда опустилась вниз, уши поднялись, но скалить зубы или рычать он не стал. Унары обменялись быстрыми непонятными Герману взглядами, а потом дружно отошли от двери, пропуская его и волка. Волк глухо, недовольно заворчал, упёрся лапами в пол и внутрь кельи заходить не пожелал. — Унар Ричард, — укоризненно начал Герман и осёкся, потому что тёмные глаза унара Арно вдруг словно затопило золотом. Он мог бы сообразить и раньше: Савиньяки и Придды, что между ними общего? Древняя Кровь севера и юга, вспыхнувшая два дня назад Волчья звезда, жёлтые звериные глаза… особенные условия. У момента истины был отчётливый неприятный привкус досады и стыда. — Вы должны нас выслушать, — сказал унар Валентин, и Герману показалось, что обращался он не только к нему, но и к волку. — Внутрь. Быстро, — велел Герман, и на этот раз волк послушался. Под стол он, впрочем, забиваться не стал, лег перед кроватью, мордой к унарам, обманчиво безобидный, готовый вскочить в любой момент. — Вы, вероятно, уже поняли подлинную причину нашего появления, — унар Валентин на волка не смотрел. — То, что мы сейчас расскажем, является тайной, которую принято хранить в кругу семьи. Однако… — Вы слишком издалека начинаете, Валентин, — унар Арно, напротив, не сводил с волка глаз. — Вы же знаете легенды о Повелителях, святой отец? Так часто бывает в первый раз, трудно вернуться. Обычно помогает глава рода или кто-то из старших, взрослых волков, тот, кто его учит. — Но унар Ричард и есть глава рода, — медленно произнёс Герман. Сколько лет было мальчику, когда умер его отец? Кто занимался его воспитанием? Вдовая герцогиня? Опекун? Герман смутно припомнил мужчину, сопровождавшего юного герцога, — Ларак? Волк опустил морду на лапы. Взгляд его жёлтых колдовских глаз был совершенно не по-звериному тосклив. — В таких случаях и обращаются к Повелителям, — Валентин наклонил голову набок и вскинул подбородок. — Это единственный способ, и, смею заметить, воспользоваться им следует немедленно, потому что, чем больше времени унар Ричард проводит в облике зверя, тем меньше шансов вернуть привычный облик. Волк заскрёб по полу лапой и коротко взвыл. — Мы вам поможем, Ричард, — Арно присел рядом и бесстрашно протянул руку, позволяя влажному носу ткнуться в запястье. — Мне всегда казалось, что эти титулы должны иметь какое-то значение. Повелитель Скал исключается. Повелитель Молний в изгнании. Остаются Волны и Ветер. Если вы напишете письмо вашему отцу, унар Валентин… Герман всегда соображал быстро, а сейчас и подавно некогда было раздумывать, только действовать незамедлительно. Потом можно расспросить их подробнее о превращении, обо всем остальном. — Будет лучше, если к герцогу обратитесь вы, святой отец. Унар Арно же в свою очередь готов написать брату. — И Лионель приведёт Рокэ, я уверен! — Арно погладил волка между ушами и встал. Сияющая улыбка осветила келью не хуже десятка свечей. — Только эти письма не должны попасть к капитану, святой отец. Унары ушли, а на Германа вдруг навалилась усталость, и головная боль стукнула в висок тяжёлым молоточком. Он напишет, разумеется, и отправит с письмами верного человека. Вот только человек верен не лично Герману, а кардиналу, и придётся к письмам приложить доклад Его Высокопреосвященству. И решать, насколько подробным должен быть этот доклад, тоже придётся. Если бы только не Окделл… «Будет лучше, если к герцогу обратитесь вы». Десница Создателя! Перед ними одна из удивительнейших тайн мироздания, а им интереснее собственная мышиная возня — политика и семейные склоки! Волк ласково боднул его головой в колено, посмотрел золотыми глазами, и Герман тут же устыдился своих мыслей — он тоже хорош, думает о тайнах, а тут ведь мальчик, человек — не он ли величайшая тайна и ценность, венец творения, душа, о которой надлежит заботиться? Он решительно потянулся к чернильнице.

— Альберто —

Арно и Валентин вышли от отца Германа вместе. Берто прекрасно слышал их разговор со священником после занятия — и не сомневался, что всё это было разыграно нарочно, как пьеса в театре. Но для чего? Во что эти двое втянули отца Германа? Или дело в волке? На Марикьяре священные волки не водились, но каждый о них слышал — Кэналлоа была слишком близко, и сказки у них были общие. Hombre lobo называвали их кэналлийцы, люди-волки. Они приходили из ночного леса, когда на небе появлялась Волчья Звезда. Кусали клятвопреступников и убийц, и укусы эти не заживали, кровоточили и гнили, причиняя страшные муки, пока раскаявшийся преступник не являлся к соберано сам. В других историях люди-волки выводили путников из леса или показывали волшебные клады. Маленький Берто, впрочем, больше любил морские сказки о девах ветра и резвых дельфинах. Знал бы тогда, что доведётся увидеть hombre lobo своими глазами, выспросил бы у няньки всё, что мог. Почему этот бестолковый горец не превращается обратно? Он останется таким навсегда? Будет жить в лесу рядом с Лаик, ловить разбойников и помогать заблудившимся путникам? Вопросов у Берто было больше, чем звёзд на небе, и все они зудели и чесались внутри, требуя ответов. Он не привык оставлять своё любопытство неудовлетворённым и потому сегодня ночью собирался подслушивать чужие разговоры намеренно, а не случайно. Арно и Валентин, однако, разговаривать не торопились. Берто притаился слишком далеко от кельи отца Германа, чтобы слышать негромкий обмен репликами, после которого их впустили внутрь. Выйдя же, они переглянулись, кивнули друг другу и направились в сторону библиотеки. Всё это выглядело слишком благопристойно, чтобы Берто попался на уловку. Он и сам весьма убедительно прихрамывал весь день, изображая, что неудачно наступил на ногу во время урока фехтования. После ужина ничего не стоило слегка отстать от остальных и скривить лицо — разумеется, ментор решил, что Берто отправился искать лекаря. До библиотеки эти двое не дошли, свернули к одной из боковых лестниц, а потом один побежал вверх, а другой вниз, и Берто пришлось решать, за кем последовать. Придда с него было довольно — забыв о ложной хромоте, он припустил следом за Арно, молясь, чтобы в коридор не выскочил кто-нибудь из прислуги. Лестница привела его на пустую террасу над трапезной. Колючий холодный ветер гонял по каменным плитам сухие листья. Арно здесь не было. Берто растерянно огляделся в поисках выхода, потом подошёл к парапету. Потрогал пальцами влажный мох и крошащиеся зубцы ограждения. Внизу был двор и конюшни, там суетливо сновали люди, разгружали телегу с дровами, переругивались. Дальше тонули в сумраке полупрозрачные деревья парка. Среди деревьев мелькнуло что-то светлое — не то унарская куртка, не то клок тумана. Берто успел уверить себя, что ему померещилось, но белое показалось снова, теперь левее, и он пошёл вдоль парапета, ища место, чтобы забраться повыше, и жалея, что подаренная дядей подзорная труба осталась в сундуке с личными вещами. Белое пятно двигалось низко над землёй, иногда словно подпрыгивало, а потом к нему присоединилось ещё одно, гораздо темнее, и Берто наконец сообразил, что именно видит. Волки! — Закатные твари… Влажные камни парапета под руками шатались, но Берто было плевать. Он подался дальше, силясь разглядеть две остроухие тени под деревьями, — они бежали бок о бок, иногда толкались, иногда один прыгал вперёд или вбок, но второй всегда догонял и прихватывал за холку. Берто следил за ними, пока они не скрылись в сумрачном подлеске, а потом медленно сполз на холодный пол и прислонился к парапету виском. Волк, в которого превратился Ричард, остался под присмотром отца Германа. И священник после угроз Арамоны не выпускал его одного — в этом Берто был уверен твёрдо. Откуда взялись ещё два волка? Не прибежали же они из леса так удачно именно сейчас, чтобы порезвиться в парке старого монастыря. Окделл, думал он, превратился в волка. Значит, кто-то ещё мог тоже… Квальдэто цэра! Берто поднялся на ноги и снова прильнул к ограждению. Уши и ладони начали мёрзнуть, и он сунул руки под мышки. Кто бы ни бегал сейчас по прелой листве, к отбою им придётся вернуться, и Берто был полон решимости их дождаться и проверить свою догадку.

— Валентин —

Между Приддами и Савиньяками отношения были не просто прохладными — мрачная история дружбы, любви, восстания и предательства в лучших традициях Дидериха положила конец самой возможности каких-либо отношений. Валентин был прекрасно об этом осведомлён, и унар Арно, без сомнения, тоже. Но зверь внутри Валентина не собирался принимать во внимание такие мелочи. Стоило им встретиться глазами в самый первый день — волки узнали друг друга безошибочно. Зверь видел не виконта Сэ, не улыбающегося унара Арно, а того, кто побежит рядом по ночному парку. Волкам нужна была стая, одиночество они переносили плохо. Валентин и об этом тоже знал и готовился справляться. Однако у Савиньяка-младшего всегда на всё имелось собственное мнение, и своему зверю он привык потакать, безрассудно называя это интуицией. — Как славно, — заявил он, попав в пару к Валентину во время урока фехтования. — Когда взойдёт Звезда, мы выберемся побегать вместе. Вы, кстати, слишком прижимаете локоть. Глаза у унара Арно отливали золотом. — Не рассчитывайте на это, — сухо сказал Валентин, но совету про локоть последовал. Достать Савиньяка он ни смог ни разу, унар Арно выставлял защиту стремительно и уверенно, как человек, который практиковался годами с лучшими мастерами, и в груди Валентина шевельнулась заноза зависти. Поговорить унар Арно больше не подходил, но Валентин то и дело замечал быстрые внимательные взгляды и солнечные улыбки, обращённые к нему. Валентина это тревожило и раздражало, и он отворачивался с самым холодным видом. Он волновался, что Окделл тоже попытается завязать знакомство, но тот смотрел исподлобья, а волк его не проявлял к собратьям никакого интереса, и Валентин успокоился. К появлению на небе Волчьей Звезды он готовился тщательно: разведал все ходы и выходы из монастыря, все лазейки и удобные места, чтобы прятать одежду. Научился вскрывать замок на зверях своей кельи. Выяснил, во сколько ложатся и встают слуги. И в самую первую ночь, когда зов звезды сильнее всего и противостоять ему невозможно, в заброшенной угловой башне рядом со своим тайником он обнаружил унара Арно в небрежно накинутой на плечи куртке. — О, а вот и вы, — сказал тот весело. — Я уж начал было волноваться. Волк внутри обрадовался, а Валентин рассердился и, разрываемый этими чувствами надвое, не сразу нашёлся с ответом. Унар Арно, впрочем, ответа и не ждал. — Давайте скорее, — он скинул куртку и рубашку, а потом туфли. — Кости так и тянет! И Валентин подумал, что потом успеет найти другое место для тайника, а пока нужно смириться с обстоятельствами. В конце концов, парк огромный и можно будет убежать в другую сторону. Унар Арно рано или поздно увидит его волчьи глаза — им предстоит прожить бок о бок полгода, и скрывать это бесполезно. Отвечать на расспросы он в любом случае не собирался, но смутно надеялся, что Савиньяк придумает себе самое нелестное объяснение и это его оттолкнёт навсегда. В конце концов, думал Валентин, раздеваясь, это всё равно произойдёт. Зов Волчьей Звезды чувствовался всем телом, волнами накатывал еле слышный шум, словно шелест мириадов листьев, потом появились запахи, будто Валентина с головой окунули в озеро, — запахи были густые, тянулись со всех сторон, перемешивались. Камни, пыль, подгнившее дерево, железо, кожа, шерсть и лён, крысы, вонь сгоревшей промасленной тряпки… Особенный запах другого волка, тёплый и немного пряный, а теперь горчащий осенними ягодами. Пока Валентин пытался с этим справиться, не задохнуться, не утонуть, пришла боль, прошила от макушки до пяток, выворачивая насквозь, выгибая хребет, вытягивая ступни и челюсть. Он заставил себя открыться этой боли, принять её — и она ушла, довольная, насытившись, оставив его на четырёх лапах. Волка не интересовали людские сомнения. Он был молод и хотел бежать, играть, охотиться. Он слышал зов Звезды, чуял сквозняк из лаза в углу и весёлый азарт белого волка рядом — тот потянулся, приподнял хвост, игриво им вильнул, а потом легонько боднул волка Валентина в бок. Вперёд, брат, бежим! В ту первую ночь они бегали почти до рассвета, лишь запах дыма из кухонной трубы напомнил, что пора возвращаться. И только вернув себе человеческий облик, Валентин вспомнил, что собирался держаться от унара Арно подальше. Сухие листья, грязь, хвоя и паутина осыпались с них на пол, когда исчезла шерсть. Но запах леса остался, словно впитался в кожу и волосы, смешался с запахом тела. Они стояли друг напротив друга, обнажённые и возбуждённые, не помнящие ещё про стыд, и в глазах медленно гасли волчьи огни. Прохладный воздух приятно обнимал разгорячённое оборотом тело. Валентин помнил, что следует одеться, натянуть на себя все эти неудобные вещи, стесняющие движения, спрятать тело под слоями плотной грубой ткани. Его человеческий разум знал причины, которые волчья половина отвергала как несущественные. И именно это всегда было самым трудным в первые мгновения после возвращения — отказаться от логики волка, от его примитивных диких желаний. Сердце стучало в груди, рот наполнился слюной. Тело Арно белело перед ним в темноте всего лишь в паре шагов, и запах его возбуждения щекотал ноздри. Волк хотел почувствовать вкус чужой кожи, прикусить, лизнуть, прижаться телом к телу. Валентин мог с этим справиться. Арно шагнул к нему, но он вскинул руку и упёрся ладонью в его грудь. — Остановитесь, — собственный голос оказался хриплым. — Это то, о чем мы с вами впоследствии пожалеем. — Мы не собираемся делать ничего такого, о чем можно пожалеть. Напротив, я скорее пожалею, если мы этого не сделаем. Кожа Арно под ладонью была горячая и гладкая. Слишком приятная. Валентин убрал руку и наклонился, чтобы поднять свою рубашку. — Вы же понимаете, что это не ваше желание. Этого хочет ваш волк — так же, как он хочет сырого мяса или бегать по лесу. — Ли тоже так говорит, — с сожалением сказал Арно, когда Валентин просунул голову в вырез рубахи. — А Рокэ утверждает, что волки мудрее людей. Имя Первого маршала Савиньяк обронил так же привычно небрежно, как произносил его Юстиниан, и это оказалось неприятно. — Когда дело касается охоты, возможно, — холодно ответил Валентин, расправляя манжеты. — Но мы с вами больше не в лесу. Извольте следовать правилам поведения в человеческом сообществе. — Ты такой… Придд, — Валентин ожидал возмущения, но Арно почему-то рассмеялся. — Потому что я Придд. Ничего не могу с этим поделать. — Даже с голой задницей. Искренний смех Арно взорвал темноту и тишину старой башни, как фейерверк ночное небо. Не поддаться его оказалось труднее, чем удержать лицо перед откровенными насмешками и оскорблениями в спину. Валентин умудрился не рассмеяться, но уголки губ всё же дёрнулись вверх, и, закатные твари, Савиньяк это наверняка заметил. На следующий день Окделл умудрился перекинуться прямо в фехтовальном зале. И Валентин ответил коротким кивком на встревоженный взгляд Арно — его намерение держаться от Савиньяка подальше более не имело значения.

— отец Герман —

Герцог Придд появился в Лаик перед ужином. Арамона был полон решимости соблюдать правила посещений, но перечить герцогу и супрему себя заставить не смог. Разрываемый на части противоречиями, он несколько раз менял цвет лица, сурово сводил брови и тут же ревностно пучил глаза. Герцог же, не обращая на его гримасы никакого внимания, с ледяным спокойствием предъявил разрешение от кардинала на свидание с унаром Ричардом. Наблюдавший за разыгравшейся сценой Герман испытал совершенно греховное удовольствие. Кардинальская печать заставила Арамону метнуть ненавидящий взгляд в его сторону — и Герман не удержался от ласковой улыбки в ответ. — Мне бы хотелось покинуть Лаик сегодня же вечером, — напомнил герцог Придд и отказался от ужина за капитанским столом. Герман отвёл герцога в свою келью. Волк при виде незнакомца соскочил с кровати, присел на задние лапы и прижал уши. — Оставьте нас, святой отец. Светлые глаза герцога вспыхнули расплавленным волчьим золотом. Волк оскалился и попятился задом. — Я хотел бы наблюдать. — Ваше присутствие нам помешает, — в ровном голосе Придда проскользнули рычащие нотки. Волк коротко тявкнул. — И всё же я остаюсь, — упрямо сказал Герман. Высокая тень герцога нависла над ними, и келья вдруг показалась очень маленькой и тёмной, а воздух — холодным и плотным, как вода. Каждый вдох давался с усилием. Страх превратил сердце в трепещущий жалкий комок. Герман стиснул в кулаке чётки, вдавил гладкие бусины в ладонь — знакомое ощущение придало уверенности. «Создатель да не оставит меня на моём пути, не убоюсь зла, ибо знаю свет Его». Герман стиснул зубы — затверженные в детстве фразы молитвы всплыли в памяти сами собой, как насмешка. Свет Создателя был иллюзией, пустыми словами, а истина всё ещё пряталась в тенях. — Как вам будет угодно, — Придд отвернулся и шагнул вперёд, к волку. Он не делал ничего, лишь стоял и смотрел, неподвижный, как статуя. Время в келье тянулось медленно, а потом будто совсем остановилось. Только потрескивала свеча на столе, и воск прозрачными каплями стекал вниз и застывал на боках подсвечника. Волк прижимался к полу, будто хотел слиться с камнями. — Который по счёту день? — спросил герцог, и Герман моргнул от неожиданности. — Сегодня четвёртый, — рот пересох, и голос не слушался, скрипел. — Вероятно, для него уже слишком поздно, — герцог расправил манжеты. — Или молодой человек не желает возвращаться в человеческое общество. Я попытаюсь ещё раз. И всё-таки вынужден настаивать на том, чтобы вы покинули комнату. Он не повысил голос, не изменил интонацию, но что-то было в его словах, некое неосязаемое и не слышимое ухом требование, которому Герман не смог противиться — он оказался перед закрытой дверью раньше, чем осознал, что делает. Щёлкнул замок, и лишь тогда странное оцепенение, охватившее его разум, спало. Волк за дверью заскулил, и Герман рванулся внутрь, налёг на толстые доски плечом — но запор замка держал крепко. — Не волнуйтесь, святой отец, герцог Придд не сделает ничего дурного, — сказал за спиной жизнерадостный и ясный голос унара Арно. Герман отпрянул от двери и резко развернулся. — Вы должны оба быть на ужине, — строго сказал он. Унар Валентин выступил из тёмной ниши и встал за плечом Арно. — Ужин давно закончился, святой отец, — сообщил он невозмутимо. В руках Придд-младший сжимал тот самый трактат Гвацци. — У нас с унаром Арно остались вопросы. За дверью кельи воцарилась тишина. — У меня тоже, — мрачно сказал Герман. — Чем больше узнаёшь, тем больше новых вопросов, господа унары.

— Валентин —

В человеческом обличье слух Валентина уступал волчьему, и всё жы был достаточно чуток, чтобы разобрать шаги отца за толстыми стенами и дубовой дверью. Раз, два, три, четыре… еле слышный поворот ключа в замке, щелчок. Валентин успел приготовиться. Герцог Придд шагнул в коридор. На Валентина и Арно он не обратил никакого внимания, отца Германа удостоил холодного взгляда. — Мои опасения подтвердились, — сообщил он без тени сожаления в голосе. Валентин почувствовал движение Савиньяка раньше, чем увидел, предугадал его рывок вперёд, в келью и беспокойный возглас. — Молодым людям не следует здесь находиться, — тем же тоном сказал отец, и волк внутри Валентина опустил морду, прижал уши и поджал хвост. Валентин лишь вскинул подбородок и остался на месте. — Неужели нет никакой надежды? — отец Герман стиснул чётки в кулаке, стукнули деревянные бусины. — Если и существуют какие-то другие способы, мне о них ничего не известно. Волчье золото мерцало и гасло в глазах герцога. Нет законов, которые нельзя обойти — Валентин слушал эти слова слишком часто, чтобы не поверить. Слова рвались наружу, царапали горло — злые, горчащие, с рябиновым привкусом, но говорить их сейчас, здесь, в присутствии отца Германа и Савиньяка, присевшего рядом с бестолковым Окделлом, было решительно неуместно и глупо. Валентин посторонился, пропуская герцога Придда. Его тяжёлый лиловый плащ пах осенью и совсем немного — домом. На висках прибавилось седых волос, или только казалось в неверном свете факела? — Проводите меня к выходу, господин унар. Отец Герман торопливо и рассеянно кивнул, его ум занимало другое, более важное, чем нарушение правил. Валентин мог обратить на это внимание. Мог напомнить, что герцог Придд знаком с коридорами Лаик не понаслышке. — Прошу сюда, — сказал вместо этого приличествующим случаю тоном. Большую часть пути они проделали в молчании, как незнакомцы. Но на площадке лестницы герцог остановился. Валентин, успевший спуститься на несколько ступенек, замер тоже, повернул голову. — Вам не следовало этого делать, — негромко и очень сухо обронил герцог. — Дела волков не касаются людей. — Ричард Окделл не человек. Валентину захотелось снова увидеть золото в его глазах — как будто оно действительно могло служить доказательством невиновности. Но герцог никогда не позволял своему волку появляться без особой причины. — Для Ричарда Окделла, вероятно, это наилучший исход из всех возможных. Юстиниан бы возразил — у Валентина в голове словно наяву зазвучал голос брата, уверенный и пылкий. Ему же следовало сдержаться и промолчать. Оставить свои сомнения при себе. Но Валентин уже слышал однажды про «наилучший исход». — Для него, для вас или для Талига? — Для всех нас. Окделлы создают проблемы с размахом и некстати. — Рушат чужие планы. — Отрадно знать, что вы не утратили способность верно понимать мои слова, — герцог спустился по разделяющим их ступенькам, задержался рядом с Валентином. — Хотя вы с ног до головы пропахли младшим Савиньяком. «От вас на хорну разит Алвой». Волк рвался наружу, скребся и скулил внутри, и Валентин отпустил его, зная, как жутко и холодно светятся голубым его волчьи глаза. Глаза убийцы. Глаза того, кто забрал жизнь другого волка. На лице Вальтера Придда не дрогнул ни один мускул. — Вы всегда будете частью моей стаи, Валентин-Отто, — сказал он и невозмутимо продолжил спускаться. Валентин ждал вопроса, но его не последовало. Герцог больше не оборачивался. Валентин слышал, как размеренно и неторопливо простучали каблуки по плитам пола, как отец негромко разговаривал со слугой внизу, а затем открылась и закрылась входная дверь. Слуга прошаркал сандалиями в сторону кухни, и стало тихо — лишь еле слышно потрескивали факелы. Валентин не сдержался, и теперь корил себя за это. Отец не должен был знать о его подозрениях, пока у него не будет достаточно доказательств. Он же чуть не погубил все свои планы, позволив чувствам взять верх над рассудком. Вспылил, как вспылил бы Юстиниан… или как Савиньяк. Валентин глубоко вдохнул и разжал кулаки. И вздрогнул, почуяв знакомый запах. — Валентин. — Здесь все только и делают, что подслушивают? Арно стоял на том же месте, где и герцог. — Я не очень-то хорошо представляю, как отцы обычно разговаривают с сыновьями, — он взъерошил волосы. — Но, Разрубленный Змей, это… — Это вас не касается, — Валентин поднялся на галерею. — Я предупреждал, что из этой затеи ничего не выйдет. — Твой отец… — Я не желаю обсуждать с вами моего отца. Валентин ожидал, что Савиньяк будет настаивать — Арно привык заканчивать разговоры, только когда ему этого хотелось. Но тот, против обыкновения, не сказал ничего в ответ, лишь пристроился рядом, почти касаясь плечом. Они шли по коридорам, и знакомый запах Арно окутывал Валентина. Слова герцога Придда отдавались в голове ударами колокола. Впервые Валентин задался вопросом, как его собственный запах ощущают другие волки. Пахнет ли он теперь тоже осенними горькими ягодами? Тёплые пальцы Арно скользнули по тыльной стороне ладони, задержались. Задумавшийся Валентин заметил невесомое, как будто случайное касание не сразу, а когда заметил — отдёргивать руку было глупо. Он плавно отстранился, но Арно тут же легко подтолкнул его плечом. Так же он делал в волчьем обличье, и Валентину вдруг захотелось ответить, как ответил бы волк — ухватить зубами мохнатую холку, толкнуть, придерживая лапой. Не было ни лап, ни холки, ни волчьих зубов, и Валентин просто остановился. — Вам в другую сторону. — Разве мы не в башню? — Не сегодня. Ваш чересчур любопытный приятель следит за нами. Вчера мы ускользнули только чудом. Любознательность и упрямство Альберто Салины вызывали у Валентина глухое раздражение. Накануне им пришлось прокрадываться в башню кружным путём. То, что Салина ещё не нашёл лаз, было чистой удачей, а Валентин не любил полагаться на удачу. — Берто не проболтается, готов поклясться. — Он человек. Мы и так раскрыли больше тайн, чем следовало. Арно сердито фыркнул, сверкнул золотыми глазами: — Все наши тайны ничего не стоят, если мы и половины не понимаем. — Салина вряд ли поможет вам утолить внезапную жажду познания, — спорить было глупо, но Валентин почему-то не мог удержаться. Арно снова фыркнул и подался вперёд, заставляя Валентина прижаться спиной к стене. — У тебя было бы больше друзей, Валентин, если бы ты не был таким… таким… — Договаривайте, не стесняйтесь. Лицо Арно было совсем рядом, и запах его возбуждения пьянил голову не хуже вина. — Таким ревнивым. Они столкнулись носами, зубами, рот наполнил вкус крови — один укусил другого за губу, а потом языки сплелись.

— отец Герман —

Ночью Герман лежал без сна. Неслучившееся чудо задело его неожиданно сильно, как юношей разочаровывают иные откровения взрослой жизни. От гнева и собственной беспомощности перехватывало горло. Он пытался убедить себя, что не всё ещё потеряно, что герцог мог ошибаться — как ошибаются все они сейчас, когда от драгоценных знаний прошлого остались одни крупицы. И Древние семьи ничем не лучше в своём высокомерии. Где-то должен быть способ! Словно слыша его беспокойные мысли, волк долго крутился на полу кельи, сминая лапами одеяло, на котором спал, а потом поднялся, ткнулся носом в руку. Герман знал, чего тот хочет — в первую ночь ему пришлось долго убеждать волка уступить ему кровать. И потом при каждом удобном случае волк норовил на неё запрыгнуть. — Нет, — сказал он твёрдо, но волк ткнулся снова, на этот раз в щёку. Герман вспомнил холодное надменное лицо герцога Придда и сдался. Похлопал ладонью по койке. — Идите сюда, Ричард. Но только сегодня. Тяжелое горячее тело устроилось сверху, придавило ноги, и Герман немедленно пожалел о своём решении. Он запустил пальцы в густую шерсть — золотые, светящиеся даже в полной темноте глаза волка закрылись. — Завтра я напишу ещё одно письмо, — сообщил ему Герман. — А лучше поеду сам. Если понадобится, воспользуюсь именем кардинала, и будь что будет. Волк тихо, совсем по-человечески, вздохнул. — А если не получится, отправимся искать истину в Агарис, — пообещал Герман, и это решение вдруг показалось ему таким простым и правильным. Он представил путешествие — зимой оно будет нелёгким, тем более в компании волка, который никак не сойдёт за собаку… разве что говорить всем о надорских волкодавах? Ему понадобятся деньги и пропуска, и потом, если затея окажется успешной, как-то придётся доставить юного герцога обратно, не усложнив ситуацию. А лошадь у него одна, и неизвестно, поладит ли его кобылка с волком. Мысли набегали одна на другую, путались, веки тяжелели, и Герман наконец провалился в тревожный сон, в котором волк превратился обратно в юношу прямо в его постели, а герцог Придд с золотыми глазами направлял на них пистолет. Герман во сне вскинул руки, попытался оттолкнуть унара Ричарда, но тело не слушалось, а потом всё поплыло, и они оказались посреди какого-то заснеженного поля, под чёрным небом с клочковатыми облаками и колючими зимними звёздами. В глазах унара Ричарда тоже горели звёзды. Герман хотел сказать ему об этом, а тот вдруг опустился на четвереньки и снова превратился в волка и помчался по снегу. Герман побежал за ним и очутился перед большим костром. От костра веяло жаром, а вокруг него стояли четыре тёмные высокие фигуры. Герман откуда-то знал, что это и есть Повелители. Волк метался возле костра, словно не мог решиться подойти ближе, рычал и прижимал уши. И Герман должен был помочь мальчику занять своё место, но снова не мог пошевелиться, потому что пламя костра охватило его ноги, и они плавились и горели… Он вскинулся, забился в одеяле, горячая тяжесть на ногах завозилась, сползла вбок и вытянулась вдоль бедра. Герман моргнул и бессмысленно уставился в темноту, пытаясь понять, где находится. Далеко, в кухне глухо ударили в колокол, поднимая прислужников, и он вспомнил.

— Альберто —

— Вы целовались. Берто и не старался скрыть упрёк. Утаивать свои любовные похождения от друзей означало сомневаться в их верности. — А ты за нами следил, — Арно не остался в долгу; впрочем, обиженным он не выглядел, скорее неприлично довольным. — И скажи за это спасибо, — Берто пихнул его локтём. — Потому что на вас мог наткнуться кто угодно. — Кто-нибудь тут вообще соблюдает правила? — делано возмутился Арно. — Ричард соблюдал, пока не отрастил себе хвост, — Берто небрежно черкнул пером на полях своей тетради, обозначив изгиб волчьего хвоста. — И сдаётся мне, друг Арно, ты об этом знаешь больше, чем говоришь. Он пририсовал снизу ещё несколько линий, чтобы хвост распушился. Рядом что-то клацнуло о лавку. Арно привычно улыбнулся, тепло и ясно, но что-то в этой улыбке теперь было не так. Берто замер — выбирать сеть с уловом следовало осторожно, чтобы крупная рыба не дёрнулась и не порвала ячейки. — Понятия не имею, о чём ты, — неубедительно сказал Арно. С его пера сорвалась капля чернил и растеклась по записанным в тетради цифрам. — Вы же с ним не только целовались. Унар Валентин умудрялся двигаться совершенно бесшумно. Стоило ментору, следившему за порядком во время самостоятельных занятий, на мгновение повернуть голову к окну, и Придд пересел к ним на скамью, прижался к Берто бедром с другой стороны, невозмутимо открыл тетрадь. — Вас это беспокоит, унар Альберто? — осведомился он еле слышно, не поднимая глаз от решения задачи. Арно рядом подавился смешком, и Берто с сожалением выдохнул — кажется, так не пойманную крупную рыбу только что спугнул хитроумный polvo. — Ну что вы, — шепнул он весело, — у нас, марикьяре, нравы простые и лёгкие. Мы такое не осуждаем. Ментор скользнул по ним подслеповатым взглядом, но ничего не сказал. — И волков тоже не осуждаем, — пьянея от собственной смелости, продолжил Берто. Перо Валентина замерло в воздухе, потом медленно опустилось на подставку чернильницы. — Весьма занятный факт, — сказал Придд, глядя на Арно. — И что же, на Марикьяре много волков? — Если только морских, — фыркнул Арно. — Валентин, ты решил задачу про торговца и бочки? У меня не сходится ответ. Валентин придвинулся плотнее и развернул свою тетрадь, так чтобы Арно видел записи. Берто посмотрел тоже, но цифры плыли и путались. Справа и слева к нему прильнули горячие тела, чужие руки касались спины, чужие волосы щекотали виски — он должен был ощущать себя в ловушке, но вместо этого представлялось иное. Он сглотнул и заёрзал на лавке, пытаясь прогнать непрошенные мысли, пока ситуация не окончательно не превратилась в неловкую. Берто нужно было сосредоточиться. Ему так и не удалось проверить свою догадку — он промёрз насквозь на крыше, но волки так и не вернулись до наступления темноты. А на следующий день появился Придд-старший, и Берто всё никак не мог ускользнуть из-под присмотра. Когда наконец получилось, застал этих двоих за поцелуями в коридоре, и у него почему-то возникло ощущение, что о его присутствии знали. Знали — и позволили смотреть. А Берто, увлёкшись зрелищем, забыл о своей неудачной охоте за тайнами. И сейчас он тоже чуть не позволил им себя отвлечь. Левой рукой Берто больно ущипнул себя за колено. А потом положил ладонь на бедро Валентина и прижался правым плечом к Арно. Хороший моряк умеет использовать в своих целях даже встречный ветер.

— отец Герман —

После обеда Герман нашёл унара Норберта и поручил ему погулять с волком в парке. Капитан Арамона, конечно, потом возмутится таким самоуправством, но Герман был твёрдо намерен послать его в Закат. Ему нужно было подумать и собраться в тишине, а волк лез под руку любопытным носом и путался под ногами. Он написал ещё одно письмо кардиналу, полное недомолвок и тумана, в надежде выиграть фору во времени. У Его Высокопреосвященства есть свои глаза и уши везде, рано или поздно Германа заметят. Но пока донесение достигнет столицы, пока оттуда вернётся ответ… если нигде не задерживаться и соблюдать меры предосторожности, у них появится шанс уехать по Урготскому тракту достаточно далеко. Без подорожной достичь цели будет непросто, но Герман что-нибудь придумает. В Агарисе нашли убежище опальные Раканы — может быть, обратиться к ним? Сохранившиеся обрывки знаний намекали на многое, но стоило ли им верить? Древняя Кровь могла ослабеть со временем, позволили же Раканы сместить себя с трона. Мысли набегали друг на друга, как речные волны на берег, и Герман никак не мог сосредоточиться на сборах. От ночного сна остались лишь смутные воспоминания и тревога, которая усиливалась с каждым часом. Герман чувствовал, что время уходит, нужно торопиться, действовать, и подгонял себя. Герман приготовил дорожные сумки. Разложил на кровати содержимое своего сундука — следовало решить, что брать с собой, а чем пожертвовать. Записей было много, книг и свитков ещё больше. В пути они станут обузой, но как же не хотелось с ними расставаться! Он заставил себя отложить только то, что поместится в одну сумку. На дне сундука лежала длинная узкая шкатулка с пистолетом. Герман достал её подрагивающими руками, откинул крышку. Провёл пальцами по гладкой рукояти, резным накладкам — его личное искушение, идеальное орудие гнева, праведного и неправедного. Оставлять пистолет было глупостью, брать с собой — безрассудством. В пути может случиться всякое… В дверь стукнули резко и грубо, Герман вздрогнул и торопливо закрыл крышку футляра. — Входите! Через порог ввалился капитан Арамона, и Герман сразу понял, что тот снова отчаянно пьян. — А-а-а, св-святой отц, эт вы, — невнятно заявил он, покачиваясь и растягивая губы в подобии улыбки. — Вы рассчитывали найти в моей келье кого-то другого? — сухо осведомился Герман. — Нет, — Арамона ухватился рукой за косяк и стал ровнее. — Вы-т мне и нн-жны. — И я вас слушаю. — А где этот? — быстрый взгляд, которым капитан окинул келью, был слишком ясным и цепким для пьяного, и Герман насторожился. — Унар Ричард на прогулке, — сказал он, решив не вдаваться в подробности. — А длжн быть на зн-занятиях, — Арамона наставительно поднял палец. — Если вы нс-настаиваете, чт он всё пнимает. — Его отстранили по вашему распоряжению, — напомнил Герман. — И я был не прав, — Арамона хлопнул себя по груди. — Погорячился. Вы должны меня понять. Я видел этих тварей в деле, на поле боя! Язык капитана перестал заплетаться, но Германа больше обеспокоили его извинения. Арамона извиняться и лебезить умел только перед особами, которые превосходили его положением. Герман хоть и был человеком его высокопреосвященства, такой чести раньше не удостаивался. — Унар Ричард юное и неопытное создание, которое нам следует наставлять, — медленно сказал Герман. Тревога внутри раскачивалась, как язык большого колокола на Святом Франциске, быстрее и быстрее. — Отрадно слышать, что вы вспомнили о своих обязанностях. Арамона снова изобразил улыбку, избегая смотреть на Германа. Он так и стоял в дверном проёме, упираясь руками в стены. Колокол внутри Германа наконец ударил — бам-м-м-м, и Герман понял. — Пропустите меня, господин капитан. Если вы хотите видеть унара Ричарда на занятиях, я должен его привести. Арамона не сдвинулся с места. — Щенка найдут и без вашей помощи, святой отец, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Вам нет нужды бегать за ним везде. Ярость снова вспыхнула внутри, белая, чистая, выжигающая все сомнения, и Герман, не задумываясь, что делает, поднял крышку футляра. Гладкая рукоять пистолета идеально легла в руку. — С дороги!

— Валентин —

Салина отвлекал. На занятиях он садился между и вертелся на скамье, придвигаясь то к одному, то к другому. От него разило любопытством и возбуждением, когда он смотрел на Арно, и Валентину приходилось подавлять рождающееся в груди рычание. Но потом Салина поворачивался к нему с тем же жадным и восхищённым взглядом, облизывал губы — и Валентин терялся. Бесстыжий марикьяре хотел обоих и не собирался это скрывать. Он подозревал в них волков, чудовищ — и всё же страха в его запахе не было, только желание, сбивавшее с толку и Валентина, и его волка. Волку нравилось внимание, волку хотелось попробовать на вкус чужой восторг и разделить этого человека со своим братом. Как будто ошеломительных поцелуев с Арно было недостаточно. Валентин провёл ночь, пытаясь привести мысли в порядок, но одной улыбки Савиньяка оказалось достаточно — ладони вспотели, сердце подпрыгнуло в груди, и пришлось сжать губы, чтобы не улыбнуться в ответ. За обедом он решительно занял своё привычное место за дальним концом стола, подальше от Арно и Альберто. Катершванцы кивнули ему одновременно, поднял чёрные глаза от тарелки кэналлиец Паоло, но никто не пытался с ним заговорить, и Валентина, как и прежде, это вполне устроило. Пустое место Ричарда Окделла служило прекрасным напоминанием о том, что случается с теми, кто не может укротить своего зверя. Волк внутри скулил, требуя вернуться к стае, но потом вдруг насторожился, и Валентин насторожился вместе с ним. Что-то было не так. Трапеза шла своим чередом: брякали ложки, стучали кружки, капитан Арамона с довольной ухмылкой обгладывал куриную ножку, прислужники замерли в углах в ожидании. Одинаковые рясы, смиренно склоненные головы, коротко и криво обрезанные волосы, сложенные на животе руки. Валентин скользнул по ним взглядом — и наткнулся на ответный взгляд исподлобья, быстрый, внимательный и незнакомый. Валентин не был уверен — он, как и все унары, прежде не обращал внимания на лица прислужников, они скользили по краю зрения молчаливыми серыми тенями. И теперь он корил себя за невнимательность. Ему ли, сыну супрема Придда, не знать, как важны могут быть мелочи. Человек, привлекший его внимание, вел себя совершенно обычно и глаз больше не поднимал. И всё же Валентин, движимый неясным чувством, больше не выпускал его из виду. Как только удар гонга объявил, что для унаров трапеза окончена, он встал, но замешкался, дожидаясь, пока прислужники подойдут к столам, чтобы убрать грязные тарелки. Рясы прислужников пропитались запахами кухни и человеческих тел. Обострившееся под Волчьей звездой чутье позволяло Валентину распознавать запах каждого человека, но в столовой было слишком много людей, всё смешалось в один клубок — жир, дым, остатки пищи, мука, хмель, немытые тела, благовония и воск. И ещё какая-то горькая нота, неправильная и смутно знакомая. Валентин вышел из трапезной самым последним, но в коридоре у самой двери его ждал Арно. Его ладонь твёрдо и уверенно легла на локоть Валентина. — Теперь ты решил нас избегать? — спросил Арно весёлым шёпотом и тут же осёкся. — Что случилось? Валентин посмотрел в тёмные глаза с искрами волчьего золота, втянул носом знакомый запах, и в голове неожиданно прояснилось. — Герба, — сказал он. — Знаете, как она пахнет? — Конечно, — Арно нахмурился. Всех волчат первым делом учат узнавать гербу — эта трава с резными серебристыми листьями и горьковатым ароматом растёт вдоль дорог по всему Талигу. Для людей герба совершенно безобидна, но волка может лишить сил или убить. — От одного из слуг воняет гербой. И я, кажется, раньше его здесь не видел. Убийца пришёл за кем-то из них, но за кем? У него был доступ к кухням, значит, он мог добавить отраву в пищу. Но они оба чувствовали себя хорошо — в горле не першило, не холодели руки, не разгорался в желудке нестерпимый жар. — Он пришёл за Ричардом, — сказал Арно, проделав тот же путь в своих рассуждениях. — Скорей, Валентин! Мы должны поймать мерзавца, пока он не добрался до него. Пальцы его сжались на локте Валентина. — Я с вами, — с другой стороны возник Салина. — Хотя понятия не имею, о чем вы говорите. — Это лишнее, — быстро возразил Валентин. — Отсутствие сразу троих будет слишком заметно. — Отец Герман отправил Катершванцев в парк выгуливать волка, — Салина ухмыльнулся. — Менторы решат, что мы с ними.

— Альберто —

Первым делом они отправились к кухням — унарам вход туда, разумеется был запрещён. В коридоре Придд и Арно одинаково повели носами и уверенно заявили, что внутрь заходить и не придётся. Берто и сам догадался, без волшебного носа — фальшивый прислужник оставил блюдо с объедками в нише окна, а сам свернул в коридоры заброшенного крыла, верно, собирался выбраться в сад. Арно и Валентин бросились за ним, а Берто помедлил, оглянулся. Без оружия на поясе было тревожно — убийца наверняка не с пустыми руками явился. Хорошо бы прихватить хоть кочергу. Но через кухонную дверь постоянно сновали прислужники, его непременно заметят, а впереди пустые кельи и залы, которыми давно никто не пользуется. И время идёт. Он махнул рукой — удача сопутствует смелым, говорят на Марикьяре — и побежал следом за товарищами. Светлая куртка и тёмный затылок показались в конце коридора. Берто рванул туда, но нашёл лишь две куртки на неровных ступенях лестницы. Эти двое раздевались на бегу, забыв об осторожности. Берто смутно пожалел, что не увидит превращения своими глазами — и тут же выбросил это из головы. Лестница под ногами крошилась. На верхней площадке он чуть не запнулся о сброшенные туфли, потом ударился ногой об обломок статуи. Куда теперь? Направо или налево? Нос не поможет, думай, Луис Альберто! Направо старая башня, убийце там делать нечего, человек, за которым гонятся волки, не станет загонять себя в тупик. Он ищет выход наружу, в парк, значит, побежит налево, попробует выбраться на террасу над трапезной. Быстрее. Ещё быстрее. Впереди мелькнул чей-то пушистый хвост. Берто припустил из последних сил, снова споткнулся, чуть не потерял равновесие, ободрал ладонь о неровную кладку стены. Квальдэто цэра! Альберто чуть не пнул с досады обломок статуи, о который споткнулся, а потом обругал уже самого себя, наклонился, подобрал кусок камня, примерился — сгодится. Он выбежал в длинный узкий зал с низким потолком и большими окнами, верно, здесь был монастырский скрипторий. С одной стороны сохранились ряды столов. Не по-осеннему яркое солнце било в окна, оно ослепило Берто, выскочившего из полумрака коридоров. И оттого происходящее в центре зала показалось ненастоящим — нечётким изображением на старинной гравюре. Три фигуры застыли в клубах пыли, подсвеченные солнцем силуэты — человек в рясе и два заходящих к нему с разных сторон волка. Человек был спиной к Берто, и тот скользнул вперёд, пригнувшись, прячась за уцелевшими столами. Волки прижали уши, опустили морды вниз, оскалились — теперь Берто их видел ясно, один был бурый, другой светлый. Человек потянулся рукой к поясу рясы, волки зарычали низко и угрожающе, припали на передние лапы, готовясь прыгнуть. — Ну-ну, — сказал человек. — Плохие собачки. И засмеялся неприятным скрипучим смехом. Человек, казалось, совсем не боялся волков, и у Берто внутри всё сжалось от плохого предчувствия. Он покрепче сжал в руке обломок камня и шагнул вперёд, под прикрытие следующего стола, подбираясь ближе. Белый волк прыгнул. «Это Арно», — успел подумать Берто, а потом человек резко выбросил руку вперёд, разжал ладонь и так же резко развернулся в сторону второго волка, словно бросая что-то в оскаленные пасти. Белый волк коротко взвыл и упал на пол, закрывая лапами глаза, бурый отшатнулся, но недостаточно быстро. Что бы ни швырнул этот тип, на морду бурому оно тоже попало, он коротко заскулил, затряс головой. Человек удовлетворённо отряхнул ладони и шагнул мимо скорчившегося белого волка. «Не уйдёшь!» — зло подумал Берто, а может, даже и крикнул это вслух, бросаясь следом. Камень ударился о плоть с противным звуком, человек упал к ногам Берто. — Я его убил? — спросил Берто вслух и удивился глупости собственного вопроса. Вот же кровь на бледном виске, вот шершавый камень в руке — он тут же отбросил его в сторону. Человек у ног не шевелился. Берто наклонился, сунул ладонь под нос, кожу обожгло чужим дыханием. «Живой, мразь». Он, не церемонясь, перевернул человека на спину, развязал перепоясывающую рясу веревку и связал руки, надёжно, по-морскому. Кошель, болтавшийся на верёвке, он открыл осторожно — внутри лежала сухая, тщательно измельчённая трава со смутно знакомым горьковатым запахом. Один из волков снова коротко заскулил, и Берто торопливо затянул тесёмки, стараясь, чтобы порошок не попал ему на руки, и сунул кошель в карман штанов. — А вы ещё не хотели меня брать, — сказал он укоризненно бурому волку, тот приподнял морду с зажмуренными глазами и подполз к нему, неловко ткнулся в ногу. — Что теперь с вами делать?

— отец Герман —

Гнев успел выветриться, пока Герман бежал, но тревога осталась. Она не давала остановиться, перейти на подобающий его сану шаг. На него, разумеется, оглядывались — всё это было сейчас неважно. Важно было найти волка, пока не случилось непоправимое. Парк при Лаик был большим. Деревья уже сбросили листву, но высокие ели стояли плотными рядами. Белых унарских курток и плащей нигде не было видно. Не мог же Арамона… Нет, бергерских мальчишек этот идиот под удар не подставит. Рукоять пистолета, второпях сунутого за пояс, больно давила на рёбра. Герман всё-таки замедлил шаг, поправил оружие. Всмотрелся снова. Перед глазами прыгали пятна и тёмные мушки, в груди и носу неприятно жгло, в боку кололо, напоминая, что он сам уже не юноша. Покричать? Не сделает ли он хуже? — Святой отец! — а вот и унары, одинаковые, не отличить. Вылезли из кустов, всклоченные, щёки пылают, глаза виноватые. — Это есть наш вина, — этот, кажется, Норберт. — Мы решить, что верёвка есть лишний. Что за радость гулять на верёвка? — Где он? — Герман был не в настроении выслушивать долгие объяснения. — Убежал? Они одновременно махнули рукой в сторону леса. — Мы звать много раз, — сказал второй. — Но там есть дыра под ограда. Человек не пролезать. — Возвращайтесь на занятия, и никому ни слова. Даже капитану Арамоне. Вам понятно? — Да, святой отец, — вразнобой ответили близнецы. Герман свернул в заросли, из которых вывалились унары. Мысли прыгали в голове, как суетливые белки по елям. Как найти волка в лесу? Что делать, если он найдётся? В Лаик теперь опасно, сомнений нет. Арамона так уверен в себе — значит, у него есть приказ, приказ мог отдать только кардинал или Первый маршал… Что если письмо Алве повлекло за собой совсем не те последствия, на которые они рассчитывали? Стоило ли полагаться на слова унара Арно? Он снова остановился — отсюда уже видна была ограда. Нет, надо возвращаться, идти к воротам, не полезет же он через забор. Как далеко может убежать волк? Унар Ричард не знает местного леса. Полно, сколько в нём осталось человеческого? Об этом Герман себе думать запретил, иначе придётся согласиться с герцогом Приддом. Он добрёл до ворот вдоль ограды. Ноги в туфлях успели отсыреть и замёрзнуть, чулки и сутана нацепляли колючек. Запоздало подумал о сапогах, потом о лошади — нет, возвращаться нельзя. Ещё придётся ждать, пока оседлают. А глупец Арамона снова может попытаться его остановить. В караулке его ни о чём не спросили, молча опустили мост через ров. На лицах солдат читалось плохо скрываемое неодобрение. Раскисшая дорога пересекла небольшой расчищенный участок за оградой и углубилась в лес, не отличимый от лаикского парка. И что дальше? Налево? Направо? Кричать? Германа снова охватили бессильная ярость и отчаяние.

— Валентин —

— Мы с вами, Арно, идиоты, — сказал Валентин первым делом, — а унар Альберто проявил рассудительность и осмотрительность. Примите мои извинения. Нос, горло и глаза всё ещё жгло, несмотря на то, что они обернулись не менее получаса назад. Унар Альберто принёс воды, они промыли глаза и прополоскали рты, пытаясь смыть следы яда. Попасться в такую простую ловушку, как несмышлёные щенки! — А ведь мы знали, что у него есть герба, — сокрушённо сказал Арно. — Ли будет припоминать мне до конца жизни. Выражения его лица Валентин разобрать не мог, перед глазами всё ещё стоял туман, и нюх был бесполезен. Он моргнул, но лучше не стало. Под веки словно насыпали сухого песка. — А мы ему не скажем, — судя по тону, Салина ухмыльнулся. — Всё, что было в Лаик, остаётся в Лаик. — Ха, — скептически отозвался Арно, но спорить не стал. Стекол в окнах не хватало, без волчьей шкуры в зале было холодно. Салина устроил их с Арно на одной из чудом уцелевших скамей, на плечи набросил свою куртку. Было странно чувствовать голой задницей холодное дерево, а боком горячее тело Арно. Тот тоже дрожал и прижимался сильнее, и Валентину показалось правильным обнять за талию. Арно положил руку на его колено — и в этом жесте не было вожделения, только желание обозначить принадлежность. Валентин накрыл его ладонь своей. Мы стая, одобрительно думал волк. В стае теплее. Тёмное пятно закрыло светлое. Это подошёл Салина, встал между Валентином и окном. Потом пятно опустилось ниже — Альберто сел на корточки. Валентин снова моргнул, и пятно обрело зыбкие, но узнаваемые очертания. — Я собрал вашу одежду. Можете и за это похвалить, я не против. Наш человек. Тоже стая. — А этот? — Арно заерзал под боком, сбросил куртку, принялся одеваться. — Лежит, — коротко сказал Берто, и вложил в руку Валентина чулок. — Что будем с ним делать? Вдруг Арамона с ним заодно? Кто-то же его пустил сюда? Натягивать чулки и исподнее на ощупь оказалось неудобно, Берто лез помогать, и Валентину скоро стало жарко от быстрых его касаний. Арно рядом тоже пыхтел и ругался — Берто и ему помогал. Вся эта возня сильно отвлекала, мешала додумать важную мысль. Валентин справился наконец с завязками штанов, заправил рубаху и решительно снял руки Берто со своей груди, несмотря на неодобрение волка, которому это доставляло удовольствие. — Благодарю, дальше я справлюсь сам. Нет, к Арамоне, разумеется, идти нельзя. У господина капитана возникнут вопросы, на которые мы отвечать не готовы. Мы должны передать этого человека в более надёжные руки. Но хорошо бы сперва узнать точно, кто его сюда отправил. — Ты предлагаешь его допросить? Валентин предугадал вопрос Арно и следующее его движение — откуда-то он знал, что тот потянется к нему и ухватит за руку. Он и сам потянулся навстречу, раньше, чем успел удивиться. — У меня нет в этом опыта, у вас двоих, я полагаю, тоже? — Я видел, как дядя допрашивает пиратов, — сообщил Берто. — Он говорит, что купание в море вниз головой развязывает любые языки, но нам этот метод не подходит. — Не знаю даже, радоваться отсутствию моря или огорчаться, — Арно фыркнул и пихнул Берто в бок, и Валентин снова скорее ощутил это, чем увидел. — Нам надо немного подождать, и всё разрешится само и удачно. — Ваша уверенность, Савиньяк…— Валентин запнулся на полуслове, забыл всё, что хотел сказать дальше. — Ну? Ты тоже это чувствуешь? Он едет сюда! Приближалось что-то, нет, кто-то — о, теперь и Валентин это знал наверняка, ощущал каждой мышцей и жилой, так, должно быть, птицы предвосхищают восходящее солнце. Свет, тепло, надежда, сила — неведомый кто-то был всем одновременно. Волк внутри Валентина поставил уши торчком, готовый бежать навстречу, чтобы лечь у его ног, обнажив живот и горло, признавая его власть.

— отец Герман —

Отчаяние было таким же грехом, как и гордыня — это в него вколачивали годами и вколотили крепко. Герман позволил себе мгновение слабости, но оно закончилось, пора было принимать решение. Он привычно стиснул переплетённые пальцы, поднял глаза к небу — осеннее солнце катилось к горизонту слева, а справа, над кромкой леса, небо уже начало темнеть. Германа никогда не интересовали повадки волков, но в человеческой натуре он был уверен. Если унар Ричард хоть немного помнит себя, он будет искать путь домой, а значит — на север-восток, к Надорскому тракту. Человек бы отправился вдоль тракта, через Олларию, но существу на четырёх лапах можно бежать напрямик, через лес. Герман подобрал сутану и решительно сошёл с дороги. Влажные листья скользили под подошвами туфель. — Унар Ричард! — позвал он. — Рича-ард! Лес ответил ему невнятным шелестом и поскрипыванием ветвей под ветром, лукавым сорочьим стрёкотом. Он набрал воздуха в грудь, чтобы крикнуть снова, но не успел — к лесным шорохам добавился ещё один звук. По дороге ехал всадник. Сорока взлетела с еловой ветки над головой Германа, где-то возмущённо и резко ответила ей подружка, и лес снова затих, теперь настороженно. Герман поспешил выбраться обратно на дорогу, проверил, легко ли вынимается пистолет. Озябшие руки дрожали, а ведь случись что, второго выстрела у него не будет. Краем глаза Герман заметил какое-то движение в кустах. А потом топот копыт приблизился, вороной конь вылетел из-за поворота. Герман решил, что он так и пролетит мимо, разбрасывая комья грязи и бурые листья, но всадник решил иначе — вороной перешёл на шаг, а потом и вовсе остановился. Всадник спрыгнул на дорогу. А потом всё смешалось — потому что человек в черном плаще и шляпе с синими перьями направился не к Герману, а к тем самым кустам, где он прежде заметил шевеление. Всадник встал, сдёрнул перчатку и протянул ладонь вперёд. И навстречу этой ладони из зарослей осторожно высунулся волчий нос. Герман дёрнул из-за пояса пистолет, вскинул его, целясь во всадника. Тот покосился на него из-под полей шляпы, ехидно приподнял уголок рта, но и не подумал отступить. — Прелестно. Весьма самоотверженно с вашей стороны, святой отец, многие будут вам благодарны, — сообщил он Герману невозмутимо и снова посмотрел на кусты. — Ну же, юноша, выходите, окажите нам честь. Волк повёл носом и шагнул вперёд. Ткнулся в протянутую ладонь, поднял морду — и они оба замерли. Не было ни сияния, ни необычайной тишины. Лес всё так же шумел, ветер трепал ветки над головой и перья на шляпе. Переступал с ноги на ногу вороной, позвякивала сбруя. И всё же Герману показалось, что время остановилось. — Вернись, — негромко сказал человек. Волк прижал уши, поджал хвост и жалобно взвыл. — Вернись, — терпеливо повторил человек, и у Германа перехватило дыхание. Отчего-то невыносимо хотелось зажмуриться, но он заставил себя опустить дрожащую руку с пистолетом и смотреть. Волк упал на землю, выгнулся противоестественным образом, словно ему перешибли хребет, заскулил. Человек присел рядом, положил руку на мохнатую голову. — Вернись. — тело на земле, уже не волчье, но ещё и не человечье, перекрутило судорогой. — Вернись. Герман не выдержал и отвёл глаза. Что бы там ни происходило, он ничем не мог помочь, а потакать любопытству казалось оскорбительным. Чудо, лишённое покрова тайны, было неприглядным и мучительным зрелищем, не предназначенным для чужих взглядов. Край широкого бархатного плаща лежал прямо в грязи. Скулёж стал тише, превратился в негромкие всхлипывания. Всадник выпрямился, расстегнул плащ и набросил на обнажённые плечи унара Ричарда, сидевшего на земле. В русых волосах запутались мелкие веточки и сухие листья. — Вот так, юноша. Вставайте. Вы вовсе не безнадёжны, герцог Окделл. Святой отец, если вы раздумали в меня стрелять, помогите вашему протеже взобраться в седло. Ему не помешает добрый глоток тинты и горячий ужин. Всем нам. Герман вернул пистолет за пояс и шагнул к унару Ричарду. Тот поднял голову, серые глаза, окружённые синяками, смотрели виновато и яростно. — Теперь меня исключат? — шёпотом спросил он, кутаясь в плащ. — По-моему, вы не нарушили ни одно из правил, — сказал Герман ободряющим тоном. Унар Ричард вскинул подбородок и уставился мимо Германа на своего спасителя. Герцог Рокэ Алва, Первый маршал Талига уже успел вернуться в седло, и теперь наблюдал за ними сверху вниз, приподняв бровь. — Ну? Эти лужи и кусты вызывают у вас настолько сильную привязанность, что вы не готовы с ними расстаться, господа? Над резной кромкой леса бледно-зелёной искрой лукаво мерцала Волчья звезда.