Лунные рисунки

      

      За дверью пасмурное небо и очень много работы, от которой он еле смог отвязаться. Облака даже не плачут, просто скрывают за своими густыми вихрями унылое солнце, выдохшееся от вечной теплоты. Веснушки на уставшем от смены лице потускнели, голова раскалывалась от непогоды и застывших в ушах визгов детей, а ноги непослушно переплетались после целого дня беготни за крохотными дьяволятами. Нет, домой он точно на такси, иначе свалится в пяти метрах от входа.       Он больше не излучает приятный аромат безграничной радости и терпения, из него не льётся тёплая любовь к окружающему миру — надеется, что хоть ванильный запах его парфюма подбадривает мрачных друзей по несчастью. Усталость, бессилие, раздражённость — всё его тело как оголённый провод и реагирует на всё, что его окружает. Нервы тонут в откровенной заёбанности, а последние нотки спокойствия с дребезгом разбиваются об очень неудачный день. Водитель сворачивает не туда и встаёт в пробку, в это же время парню названивают истеричные родители, мечтающие съесть его мозг серебряной ложечкой. Сегодня точно какой-то катаклизм, и он не до конца уверен — снаружи или внутри него.       Он наконец оказывается в лифте его высотки и выдыхает, ведь до любимой кровати всего ничего, лишь рукой подать, но заходит невзлюбившая его соседка и решает отпустить парочку грубых комментариев, сыгравших последние аккорды на струнах миролюбивости молодого человека, которые тут же порвались. Серьёзно, когда там уже его квартира? Он в шаге от совершения геноцида и уничтожения всего человечества.

      Стоит ему лишь переступить порог, как вся злость с колючей тревогой спадают тонкими иглами и остаются в холодном подъезде. Он чувствует запах яблок в карамели, спрятанных в маленьком флаконе мужского парфюма, слышит приглушённую мелодию очередной песни «Cigarettes after sex» и действительно хочет назвать это место домом. Не заходя на кухню за вкусным ужином, на что желудок громко возмущается, он решительно направляется в спальню, откуда виднеется приглушённый свет звёздных гирлянд. Но он знает: самая главная звезда не висит на проволоке и не сияет желтоватым цветом, а умиротворенно мычит любимый ритм, сидя на кровати, может, даже с кистью в руках.       Хёнджин отрывается от грязной страницы в блокноте, заполненной бессмысленными скетчами и набросками, когда слышит открывающуюся к нему дверь. На море наконец обрушиваются ледяные лучи солнца, заметно потухшего от влияния далеко не пушистых туч. На Феликсе лица нет — гримаса из измученности не скрыта маской всеми любимого воспитателя Ли и самого доброго парня на округе. Тут он был собой. Он мог быть тучей, солнцем, проходом в ад и лестницей в рай — ему все простят, его любым примут, любым полюбят. Насладятся его дождём, будут нежиться в его потоке света, пройдут в врата в преисподнюю и поднимутся до самого верха. Ведь Феликс вернулся домой.       Хёнджин понимающе улыбается — совсем немного, слегка украсив божественное лицо вечной поддержкой.       — Плохой день?       — Не то слово, — отвечает поцелованный звездой, без сил падая на — оказывается — очень мягкий матрас. Ныряет в объятия волн океана, позволяя воде быть прилипчивым успокоением.       — Хуевый?       — Да, именно это.       И оба тихонько хихикают. Их взгляды встречаются, и каждый из них непроизвольно наблюдает за внутренним миром другого. Ликс видит нужное ему спокойствие и протянутую мысленно руку, словно спасение из пучины темноты, пока Хван видит потухшие свечи в ритуале жизнерадостности. Когда-то, когда их глаза встречались, они лишь разглядывали кофейную радужку, надеясь увидеть в ней что-то большее, чем просто прекрасный оттенок. Каждый надеялся, что он — тот самый. Прошло — сколько? — три года? И теперь они рассматривают каждую царапину на сердце с тёмными пятнами на второй коже, любят каждый шрам и таракана в голове, а самое главное — они готовы бороться, чтобы в их любви не пошли трещины.       Феликс вяло пододвигается ближе к Хёну и ложится головой ему на бёдра, найдя в чужих ногах подушку поудобнее. Старший пальцами впутывается в блондинистые пряди, перебирает их, незаметно массажирует кожу головы и в то же время считает солнечные крапинки на лице, сбиваясь со счёта из-за крадущейся в ресницы красоты. Ли действительно является олицетворением привлекательности, если не больше, и так считают многие, но Хван никогда этого прямо не скажет. Он покажет на очередной картине, заставит друга написать про это песню и позволит услышать. Он делал, а не говорил.

      Когда спина младшего заметно расслабляется, а дыхание выравнивается, Хёнджин убирает ладонь из мягкой золотистой шевелюры и возвращается к рисованию, в этот раз точно зная, что ему стоит нарисовать. На уже чистом развороте начинают появляться первые штрихи. Грифель оставляет тонкие линии, пока ещё бесформенно впитываясь в бумагу вместе с сыплющейся с кончиков пальцев влюблённостью. Феликс сквозь поверхностный дрём слышит, что парень вновь занимается рисованием, и даже не удивляется мурашкам. Этот шершавый звук, словно танец сухих осенних листьев на земле, — самая лучшей альтернатива чаю с мятой и валерьянке. В туманном дрёме младший представляет, как длинные пальцы почти невесомо взмахивают карандашом, как на листе появляются следы его небрежности и желания высказаться через тонкие листы блокнота, как вдохновение управляет его движениями, словно кукольник — марионеткой. Хёнджин есть заложник своих эстетичных взглядов, дарующих это эфемерное чувство наслаждения. Во сне вырисовывается рассыпчатая история любви художника, где в каждом грифельном поцелуе виднеется частичка чужой души — родной для волшебника с кисточкой. В черновиках Хван прячет украденные с щёк звёзды, в портретах скрываются мягкие черты лица, и в каракулях без идеи и в самом точечном олицетворении его философии таится золотое сердце, которое он так любит слушать в тишине. Его душа — его муза.       Пустые тучи даже глубокой ночью скрывают лунный свет. Его всё равно практически нет — спутник только недавно начал свой цикл — и видно лишь тонкую полоску в виде кривой улыбки. Хёнджин думал, что солнце решило оставить луну в покое, лишь немного прикасаясь к ней своими мягкими лучами. Он надеялся, что солнце никогда не подумает оставить без внимания его луну. Он надеялся, что будет вечность чувствовать чужие прикосновения, что будет наслаждаться золотыми узорами на коже даже после смерти, что Феликс никогда его не бросит. Он боялся увидеть правду в любовной стреле, которая на самом деле лишь смертельный выстрел в сердце. Но, внимательно изучая своё подобие холста, критично оценивая каждый свой мазок, он знал: он готов выдержать любую смерть, если это означало хотя бы иллюзию влюблённости лета в его атмосферную осень. Ли не слышит звонки, не чувствует, как затихают аккорды в динамиках, не ощущает поцелуй на макушке. Он крепко спит, не представляя, что его ждёт утром.

      А после пробуждения на столе будет лежать раскрытый блокнот, в котором Ликс найдёт одну простую истину — он был его музой. У души художника было его лицо. Лицо Ли Феликса, самыми нежными штрихами отпечатавшееся на страницах.