Неправильно

Они обе знали, что это невозможно. С Юлей она познакомилась в библиотеке, корпящая над книгой по криминологии, вусмерть уставшая и наверняка с грязными волосами, Маша увидела Юлю - ищущую какой-то нелепый журнал для статьи, которую она определённо считала сама для себя самым «писком» и полной удачей. У обеих заданная бесячим преподом домашка и место, почему-то одно на двоих - библиотеки таким спросом обычно не пользовались, вроде. — А ты где учишься? — как-то невзначай бросила девушка-незнакомка, а она и не поняла сначала, что это к ней обращались, пока рукой горячей грубовато не подтолкнули. — Санкт-Петербургский университет министерства внут. . . — Можешь не продолжать, я поняла. Мусор, значит, да? Мария на это только бровь одну вскинула недоуменно, подняла взгляд с книги наконец - какое невежество, какая невоспитанность и, в сущности, самая распространённая реакция на её учёбу. Девушка оказалась красивой, полностью олицетворяющей свой девичий голос и только яркие волосы, на цвет которых Маша сразу поводила носом, выбивался из общего образа. Плечами пожала безразлично и в то же мгновение к материалу вернулась. — А я на журналистике, меня Юля зовут, кстати. Пчелкина, — красноволосая девушка не унималась, а Марии хотелось или уйти самой, или напомнить пылкой особе о том, что знакомств ищут на специальных сайтах или, в крайнем случае, в барах, а не между двумя стеллажами книг и глючащих компьютеров. Она чувствовала себя так неестественно, таким грязным серым пятном на фоне беспрекословного благолепия сего вокруг, что дурно было. Мария - исконная воспитанница скорее отца, чем матери, простовата и провинциальна, как не посмотри, отлично ощущала между ними разницу. С «крупным» костлявым телом, широкими плечами, которых она всегда стеснялась, ростом не по чину и вечной этой её неловкостью, неуклюжестью. Уже не перекрутишь - чашку можно только разбить и склеить. В ее черствой натуре лишь иногда блекло просыпалось что-то природненное к женственности - тут постаралось общество и навязанное родственниками мнение «где-ж это видано, ш-тоб девочка в мдв шла», укрыли надломленную душу мягкой ладонью ласково, пригрели неприбившегося желторотого птенца. Без толку, она все равно по-своему сделала. А Юля и на первый взгляд девочкой казалась. От нее ранимостью и чуткостью веяло, она женщиной была во всех смыслах этого слова. Губы пухлые и лицо округлое мягкое. — Мария, — шелестя перелистываемой страницей. — Архипова. Больше они не говорили и не пересекались. У Маши практика началась, ее к полицейской приставили какой-то, она с глазами горящими по квартире бегала, ночь не спала, ждала все, когда себя в деле попробовать сможет, когда профессию изнутри увидит - какого было разочарование, когда вместо предначертанных ей преступников пришлось ходить по учебным заведениям с декларацией о налогах. Смотреть на эти скучающие лица и самой чуть ли не с ног валиться, от усталости или от того, как ей саму себя задушить хотелось. Она слышала про то, что в медицинском полы моют, думала, ну это ж не мед, по-другому получится. Не получилось. Уже к концу дня, когда измотанная, растрепанная местами Мария пришла в последний университет с надеждой на то, что там все пройдёт быстро, она встретила её. Во второй аудитории, на галерке пестрела цветная голова. Как-то взгляд за неё зацепился - рассказывала и сама уже не понимала о чем, но среди всех человек Пчелкина единственная, кажется, внимательно её слушала. И улыбалась, ничему, по сути, Мария даже подумала, что у нее тушь потекла или на мундире пятно. Выходит минут через двадцать, вздыхает облегченно и пару пуговиц на рубашке растегивает. Расслабиться можно, вот еще чуть-чуть и точно. Осталось в такси сесть и до общаги добраться. Анфилада кончается какой-то очень большой залой. Стены универа иные, отличаются от тех, что Мария видела ранее. Разноцветной мозаикой в них жили сюжеты - ступени вели к алтарю, и на них расположились младшие жрецы и жрицы с тимпанами, систрами, флейтами и бубнами, красивые девушки и юноши, буржуи и бедняки, все они, искаженные отчаянной спесью, устремляли свой взор вверх, к Нему, ждали чего-то и каждый знал, что у него есть судьба. Каждый верил. А у Маши была судьба? Когда она была маленькой, когда все, что ей приходилось делать это учиться на отлично и драться с отцом учиться, она думала, что это и есть все ее будущее. Когда костлявого плеча коснулись ладони первого парня, она подумала, что теперь ей предначертан он. Когда образ идеальности в глазах постепенно стал исчезать, она решила, что в судьбу лучше не верить вообще. У раздевалки одежду получает, задумавшись, и вздрагивает, когда ее на себя за запястье дёргают. Маша оборачивается резко, глядит чуть пространно. — Привет! — конечно, кто бы ещё это мог быть. — Ты очень круто выступила. Неужто её такая скучная лекция впечатлила? — Я тороплюсь. — на себя быстро одежду напяливает, замок на ботинке предательски не поддавался. — Ты меня не помнишь? — Юля смотрит лукаво, с уверенностью такой, от которой тошно и фыркнуть хочется, Маше не под стать, вообще странная реакция. Ждёт секунд пятнадцать, наблюдая за попытками неудачными застежку победить и смеётся беззлобно. — Да у тебя заело просто. — на корточки садится и мягко ладони отодвигает холодные. Справляется быстро и так легко, что у Маши только злости прибавляется. Может, просто устала за целый день. — Спасибо. Ты хотела что-то? — Всего лишь твой номер. — Если ты так хочешь связи для отмазки в обезьяннике получить, то не надейся. — улыбается одной стороной, отходит тонкой коркой льда, было в Пчелкиной что-то. . . Тёплое. — Я всего лишь хотела подружиться, но раз ты. . . — Ладно. Пиши давай.

* * *

Из обезьянника Маша ее все таки забирает. Когда Юля в клубе напилась ужасно и знак дорожный снесла случайно или не совсем. В трубку ей еще кричала несвязное что-то, дурой называла, глупой. Архипова значения не придала, бред пьяный. Она вообще многому значения не придавала или просто не хотела. Юля рядом больше по-условности или потому что легче как должное принять, чем отмазаться пытаться. Её настойчивости в детстве явно больше всего учили. Потом общаться чаще стали, Юля узнала, что Маша о собаке всегда мечтала, а Маша узнала, что Юля с парнем рассталась недавно. Там уже и пригляделась получше как-то, подмечать что-то стала. И на прогулки всегда запасную пару перчаток брать, потому что знала, что Пчелкина всегда их дома забывала. Окончательно все изменилось перед Новым Годом. Когда взволнованная, перевозбужденная от предвкушения Юлия с красными щеками и слезящимися глазами, выглядывающими из под огромного шарфа, появилась у нее под дверью. Маша и вопрос задать не успела - красные, трясущиеся руки протянули ей небольшой пакетик. И шквал вопросов, бесконечно летающих в голове, сливаясь в безумную какофонию, вдруг сменился на одно лишь «снова без перчаток?» Первые объятия, первая статуэтка от неё, которая гордо украшала самое видное место в комнате. Она думала об этом случае все каникулы, думала о ее неловком и грубоватом: — Это тебе, короче. — А длинней? Раздражаться начала, как «свое» определять, и не только когда Юля к преподавателям ходила всяким, но и когда к друзьям, знакомым. К подружке с которой они на последнем ряду вечно смеялись. Она знала, что никуда ей не годится - на три курса старше, со своими вечными экзаменами, картами, у которых из изменяемого разве что границы российские. Юле свобода нужна, тело горячее, впечатления и мальчик, что повыше да поманернее. Юлия Пчелкина - извечная для нее константа, изнуряющая болезнь и грязный секрет за кучей белья. Она ни на что не надеялась и ничего не строила, но когда та сама в ее общаге после концерта в честь Нового Года заявилась, то попрепятствовать просто не смогла. Когда поцеловала первая, когда обняла. Когда слова какие то по-детски наивные щебетать над ухом стала. И дрожала вся, тряслась как маленький котёнок. Совсем жалко ведь её, и не прогнать, не оттолкнуть, потому что любит или потому что плачет Юля так, что глаза отвести страшно - пропадет, разобьётся фарворовой чашечкой оземь. Гладила её по спине ободряюще, прижимала к груди своей тёплой ближе, зарывалась носом в эту малиновую копну волос.

* * *

Юля обниматься лезет в самом центре торгового центра, а Маша морщится, отталкивает её брезгливо от себя, отшагивая подальше. — Ты чего? — журналистке будущей обидно, кажется, она костяшки стыдливо заламывает, брови супит недоуменно. — Людей много, мало ли. — Какая разница? — Большая, Юля. — Архипова шаг ускоряет, не впервые так, не понимает искренее, почему до Пчелкиной не доходит, сама же в медиа учится. А Юлия не понимает Машу. — У тебя всегда большая, всегда все волнуют, ты чью жизнь живёшь? Свою? Чужую? — голос у нее с рождения громкий, она руками всплескивает раздражительно, в глазах карих любовь и неприкрытая ничем злость. Маша хватает ее за запястье, сжимаясь от взглядов осуждающих чужих, наклоняется к самому уху и шепчет стыдливо, прячет что-то как будто греховное. Быть может, оно таким для нее и было. — Так брось меня тогда, если не нравится.

* * *

Юлия Пчелкина стала неотъемлемой частью её жизни и как не пыталась она воспротивиться, каждый раз, когда эта юная поступь подходила ближе и смотрела на неё с неумело скрываемым восхищением, ладони сами тянулись ближе. Юлию хотелось трогать, слушать, ощущать. Хотелось притянуть к себе крепче, чем просто за талию. Но ведь нельзя, и так уже косо смотрят. Можно только когда одни и когда никто не услышит. Ведь если нет свидетелей, ничего и не произошло, ничем не докажешь - так учили на парах и так учил отец. За закрытой дверью Юлю можно целовать в плечи, шею, оставлять едва заметные царапины на бёдрах. Можно шептать на ухо что-нибудь откровенное до ужаса и от того ценное. Марии противно от самой себя и от своих чувств, от того что они одно пола и от того, что в этом всём нет ничего нормального. — Мне плохо, — когда-то сказала Пчелкина, вслипывая в ее острое плечо. — Я помогу. Маша обнимала её так крепко, как не обняла бы ни одного мальчика, ни одного мужчину или парня. Они ведь не Юля. Они обе знают, что это ненадолго, потому что у Маши закончилась учеба, потому что Маша улетела в Москву сразу же, как получила приглашение о работе. Не написав и не предупредив, она бежала не то от себя и от того, что её выточенное педантичное сердце физически отторгает все, что не вписывалось в рамки «идеальности», не то от того, что телефон бесконечно разрывался от её звонков. Они - Бастилия, а Бастилии суждено было пасть.