Два дождя

Дождь ночной стучит в его окно. Дождь ночной с ним не хочет спать, хотя вставал парень сегодня рановато. В свете фонаря, что на уровне окна находится, капли звёздочками вспыхивают. Можно тысячу желаний загадать, если б они не так быстро падали. На побитой заасфальтированной дорожке огоньки-зонтики туда-сюда снуют, сталкиваются, силясь обойти друг друга и не вступить при том в грязь сбоку. Машины проезжают, все-все знакомые. Обсидиан часто по двору без дела бродит, может теперь сказать точно, во сколько какой машины владелец обычно на работу уезжает, какие машины неместные - гостям чьим-то принадлежат. Всё вокруг тёмное-тёмное, серое-серое, только прохожие и машины - яркие, или такими кажутся на фоне. И Обсидиан здесь сидит очень долго и совершенно бессмысленно, без единой причины. Колени подогнув к груди, умостился прямо на подоконнике. Подоконник узкий, на нём сидеть не удобно, и занавеска его от кухни отгораживает, к телу прилегает. Ужас. И чем он только занимается вместо учёбы. Сам, если честно, не знает, что делает, но прерывать свою, абсолютно одинокую и личную, идилию не намерен. Что-то хотелось сделать, бездействие ощущалось неправильно, совсем, но, при том, лучшим вариантом времяпровождения оставался и остаётся подоконник. Поэтому Обсидиан просто отменил все в голове расставленные планы и остался здесь. Как взрослый и состоятельный человек, он может позволить себе досмотреть гонку капелек на стекле. Он за ними так же утром смотрел. Этим же утром такой же дождь стучал в чужое окно. Дождь с ними гулять ходил за ручку, своим существом застал в расплох среди дороги, как и многих других направляющихся куда-то людей. Ещё с минуту назад стояла просто прекрасная погода, светило солнышко, хоть облака, он это признаёт, и можно было счесть темноватыми. А с минуту спустя погода стала ещё прекрасней! Дождь и солнце - что может быть лучше? Даже будь то ужасный ливень, стоит в него солнцу проглянуть, дождливая тоска спадает, заменяясь детским азартом. И они с Душенькой бежали, хлюпая по лужам, хоть и старались, по возможности, в них не вступать. И Душенька смеялся так громко, так заразительно, что Обсидиан этот смех в секунду подхватил. Душенька его тянул, держа за руку, после того, как парень чуть отстал в толпе, и они смеялись. И озирались на них то ли с подозрением, то ли с презрением прохожие. До дома Душенькиного добежали мокрые насквозь, скинули кросовки и Обсидиана пару оставили на балконе, на свету, чтобы побыстрее высохла. Хотя, остаться наподольше, аргументируя это тем, что обувь совсем мокрая - заманчивое предложение, которое Обсидиан, кается, почти исполнил. Это ваше дурацкое солнце как назло всё прекрасно прогрело! Они пили чай с таким отчётливым сладким-сладким запахом ромашки, что удушиться в нём можно было. Душенька чай сам заваривает, из каких-то сушённых трав и растущей на подоконнике мяты. Такого вкусного покупного найти невозможно. Они сидели за столом на шатающихся табуретках, оба, подогнув под себя ноги, и пару раз, во время оживленного диалога, когда собеседник вперед наклонялся, табуретки издавали жалобно-скулящий звук. Характерный, можно готовиться к тому, что ножка отвалится, и ты вниз полетишь. Душенька на балкон побежал, чуть в окно не вывалился, не с первого далеко этажа, выглядывая радугу. Дождь есть, солнце есть, радуги нет! Обсидиан судиться с погодой будет за грустную мордашку друга, когда тот потерял надежду найти яркие полосы где-то за деревьями. Позже до них дошло, что радуга может с обратной стороны дома находиться. У Душеньки все окна на запад выходят. И между ними тем утром определённо что-то было. Между ними что-то есть, между ними много всего, но это что-то - особенное. Между ними два дождя; двенадцать странных СМС на пьянке в честь пережитой сессии, при написании которых Обсидиан, кажется, не попал ни по одной из задуманных букв, да и вообще, всё ещё гадает, что хотел тогда до Души донести; две пересадки на метро, а это, по очень объективному мнению Обсидиана, - несказанно много; пять быстрых взглядов на бегу в толпе студентов при переходе из одной аудитории в другую; сто двадцать восемь добрых утр, зачастую - сообщениями, на которые получен был идентичный ответ, а разговор дальше не шёл, или перетекал в планирование личной встречи; семнадцать туч над головами и шесть зонтов, между которыми, ей богу, не просунешься; по девять лестниц и мостов в очень необычной планировки парке, что приходится пересекать, если друг к другу пешком идти; семсот двенадцать человек, которым лица лепит снег, и снег их покрывает, сдвигает кучей, между ними змейкой проходить. Но сегодняшнее что-то определённо другое. Того же характера, но намного глубже и теплее. Теплее солнца во время ливня, теплее чая, который Душенька каждый раз на пары в огромном термосе приносит, кажется, с расчётом на всех желающих и просящих, теплее горячей после сушки на батарее одежды, теплее ладони и покрасневших щёк, когда Душенька снова, как бы между прочим, его за руку куда-то тянет. Румянца под балаклавой не видно - уже прекрасный повод её носить. Так же тепло становится от осознания границ своего дозволенного. Он прямо сейчас, вечером, и довольно поздним, под дождём плетётся от станции метро до знакомого двора. Он в этом дворе побывал не меньшее количество раз, и здесь так же знает любую машину. Даже лучше, чем в своём, даже лучше, чем Душенька. И когда Обсидиан называет без промаха, в качестве шутливого хвастовства, где остановится та или иная машина, Душенька на него смотрит очень удивлённо, и почти на искренних тонах гением называет, или просто восхваляет чужую память. Румянца под балаклавой не видно - уже прекрасный повод её носить. И в коем-то веке радуется наличию в шкафу непонятно откуда взявшемуся ярко-ярко-жёлтому зонтику. И его не пошлют матом куда подальше - Душенька, на пороге его увидев, строго скажет, не выходить без особой причины в дождь больше. Себя бы этим же утром вспомнил, ей богу. В этом доме людей очень мало живёт, в подъезде Души, например, всего две квартиры заняты, с учётом ему знакомой. Между ними сейчас, уже в буквальном смысле, только десять луж и двадцать тёмных окон. А одно горит. И это что-то особенное покалывает где-то в теле с каждым шагом. С каждым метром. Между ними только два дождя. Между ними только пять шагов. Один, два, три, четыре... Пять. Пять - и всего особенного может не стать. И между ними никак не шаги, никак не метры, не лужи, не окна. Между ними вся земля, и вся луна что им видна, там, за тучами, светлым пятном. И между ними нет дождей; нет пересадок на метро, нет ни одной больше ветки, что связывала бы их станции; нет ни зонтов, что преграждали бы путь, потому что больше нет никакого пути; ни добрых утр, ни чата - он у Обсидиана будет сохранён, хотя бы в виде скриншотов, но отправить сообщение никак больше не выйдет; нет совершенно ничего. Нет совершенно ничего. Так быть просто не может, так Обсидиан не выдержет. Что-то особенное, тёплое, как чужие руки, как неловкие объятия на прощание, как щёки, когда Обсидиан за них Душу в шутку тискает, стоит растояния в каких-то пять шагов. Какие-то пять шагов стоят этого тепла. Он в подъезд вбегает - дверь всегда открыта и кирпечём подпёрта, скланывает зонт и струшивает воду, при этом каплями себе намочив одежду. Жмёт кнопку лифта - тот не работает. Так часто бывает - дом ведь старый совсем, странно, что лифт хотя бы раз в неделю ездить начинает. Поспешно поднимается наверх, это не сложно. Его любовь на пятом этаже живёт, а не на шестнадцатом, всё-таки. Душенька из-за двери высовывается с предполагаемыми притензиями. Обсидиан что-то бормочет о том, что уже пожалел, больше так никогда не сделает, а Душа смеётся. Врёт и не краснеет, (разве что от шутки, мол, "Обси, да ты - лучший подарок в дождливый вечер!"). Конечно, ему не жалко! Ни капельки дождя! Они возвращаются на кухню, пропахшую, на этот раз, мятным чаем. Усаживаются в том же порядке за стол, в те же ноты скрипят табуретки. Они забираются с печеньем на диван, чтобы посмотреть наконец выбранный давным-давно фильм, вовсе не из новинок. Усядутся не в обнимку конечно, но, опираясь друг на дружку. И, конечно, Обсидиан к себе не вернётся. Как минимум, потому что теперь нет дурацкого солнца, что высушило бы ему кросовки. Им и четырёх шагов многовато, куда пятый-то делать?