Как раньше

      Раньше все было просто. И работало отлаженно, как система — единственная, против которой Сатору не хотел бунтовать, хоть иногда и фыркал для вида и поддержания имиджа.       Раньше Сугуру был рядом.       Не нужно было задаваться вопросами этики — которыми Сатору не утруждал себя и сейчас — и морали — которыми ему пришлось-таки озаботиться. Он всегда знал, что Сугуру подскажет, остановит, не даст переступить черту. Знал — и позволял себе не только топтаться по этой самой черте, но и проверять ее (а заодно и выдержку Сугуру) на прочность.       А потом появилась еще одна черта — и пролегла ровнехонько между ними. Проползла, прозмеилась, растолкала их в стороны, как невидимая грань Бесконечности.       Его сила.       Сила, о которой шептались, которой завидовали, которую боялись и на которую уповали. Сила, которая не подпускала к нему врагов — и, как оказалось, друзей. Сила, вслед за которой в его жизнь незаметно прокралось разверстое, гнетущее одиночество.       Поначалу Сатору гордился — чувство было не новым, но приятным. Какое бы могущественное проклятие ни ожидало его на миссии, он мог справиться с ним, лениво шевельнув пальцами. Смахнуть, словно пыль со своего неприкосновенного плеча. Какие уж тут ему напарники? Само собой, их с Сугуру тандем раздробили на две — почти — равноценных боевых единицы.       Поначалу отсутствие Сугуру не показалось ему чем-то критичным: чтобы прикончить раскормленных человеческими страданиями монстров, морального компаса не требовалось. Требовалось то же, что и обычно: лениво шевельнуть пальцами — чтобы тут же устремиться на следующее задание. Да и в конце концов, он был не каким-то рядовым магом — он был Сатору Годзё. Сильнейшим. Разве Сильнейший мог в ком-то нуждаться?       «Поначалу» закончилось градом ударов под дых, когда его, будто нарочно, будто мотыли — мигающую электрическую лампочку, облепили миссии, для выполнения которых нужно было шевелить не столько пальцами, сколько весьма условно намагниченной стрелкой злосчастного морального компаса. И если на откровенно бездушные приказы кучки старых консерваторов, предпочитавших традиции здравому смыслу и базовой человечности, Сатору научился от всего своего демонстративного сердца чихать еще в колледже, то, что делать, когда он должен был сам, на месте решить, кого спасти, а кем пожертвовать, кто достоин второго шанса, а от кого лучше избавить и без того насыщенный проклятиями мир, он не знал.       Оказалось, Сильнейший мог в ком-то нуждаться. Мог ощущать эту щемящую пустоту в груди и за плечом, из-за которого вот уже много десятков миссий не раздавалось мудрого, спокойного, надежного: «Не надо, Сатору», «Оставь», «Мы сделали всё, что могли».       Тогда он впервые подумал, что, возможно, нуждался в Сугуру больше, чем Сугуру нуждался в нем.       И он научился слышать Сугуру, за сколько бы миль друг от друга они ни находились. Спрашивал себя, как бы поступил он, — и ответ приходил сам собой, до смешного неоспоримый и очевидный.       И Сатору принимал единственно верное решение — потому что Сугуру, даже этот, воображаемый, не ошибался. Если кто из них двоих и мог оступиться, то точно не Сугуру. Сугуру всегда знал, как правильно.

***

      Раньше все было просто. Миссии, миссии, миссии. Четко очерченные границы хорошего и плохого, правильного и неправильного, проросшие в Сатору, финальными штрихами окаймившие его разбитную идеологию.       Раньше они с Сугуру стояли по одну сторону, вместе защищали то, во что верили. И все те черты, которые проводил Сугуру, которые научился проводить Сатору, казались незыблемыми.       Пока Сугуру со свойственной ему всепоглощающей уверенностью не перешагнул одну, другую, третью. Пока он не искромсал годами возводимые истины и не возвел на их руинах курган из ста двенадцати трупов.       Эта новость окатила Сатору леденящей реальностью, разом проволокла его по пяти стадиям принятия и девяти кругам ада. Он не верил. Злился — на Сугуру, на себя, на оплетшую их обоих тягучую паутину одиночества. Он пытался понять, оправдать, простить. Искал в себе силы сделать то, что должно, и боялся, что и его границы дозволенного вот-вот пошатнутся.       Как ни странно — они стали только крепче. Тот прежний Сугуру жил в памяти Сатору — а Сатору жил его заветами. Он давно знал, что правильно, а что — нет, но теперь, благодаря новому, чужому, надломленному Сугуру, он как никогда ясно это понял.       И впервые подумал, что, возможно, Сугуру все-таки нуждался в нем чуть больше, чем он нуждался в Сугуру.

***

      Раньше все было просто. Сатору мотался по миссиям, а в перерывах между ними развлекал себя обучением юного поколения и азартными пререканиями с поколением престарелым.       Раньше Сугуру был жив.       Он был где-то там, далеко. Сатору не искал его и старался вовсе о нем не думать. Был и был. Хорошо, что был. Пусть даже с этими его новообретенными, перечеркнувшими все ценностями. Сатору совершенно не хотел знать, чем он занимался. Не вырезал больше затерянные в дальних префектурах городки — и ладно.       Но нет, Сугуру не захотел быть «где-то там» — он вернулся, обрушился на Токио рождественским снегопадом тысячи проклятий, не оставил Сатору выбора.       Сатору застал его окровавленным, побежденным, но не отрекшимся от своих идеалов и еще ненадолго, на пару фраз живым. Он нашел в себе силы принять их роли — и рвущее душу решение. Сатору ведь давно знал, как правильно. Для мира и для самого Сугуру, искалеченного, изможденного, захлебывающегося в своей безумной правде.       Только вот никогда еще он не нуждался в Сугуру настолько остро — до дрожащих пальцев и слетающих на глазах учеников масок.

***

      Раньше все было просто. Больно, если позволить себе остановиться, оглянуться, вспомнить, — но до одури просто.       Раньше Сугуру был мертв. Окончательно, бесповоротно. Безнадежно.       Раньше мертвые — если только они не обладали лишним комплектом рук и лиц вместо одного-единственного, пусть бы и зачерствелого сердца — оставались мертвыми.       Но вот он, Сугуру, стоял перед ним со своей извечной, безупречно вежливой улыбкой. Не Сугуру, конечно, нет. Его тело, неупокоенное, запятнанное, оскверненное безымянной мерзостью, отмеченное отвратительными, заклеймившими лоб стигматами.       Сугуру снова нуждался в нем — в самый последний раз. Но Сатору, даром что Сильнейший, не мог сделать ничего — даже шевельнуть чертовыми пальцами. Только ждать, пока мир вокруг замкнется, почернеет, обхватит его костлявыми руками.       Дорога к правильному маячила где-то вдалеке, как горизонт в погожий день: ясна и недостижима. И впервые за много лет они с Сугуру стояли на ней плечом к плечу, израненным к мертвому. Как раньше.