Фактор ABC

      Если хорошенько задуматься, Эстель никогда не поддавался так называемым “омежьим вещам” в путешествиях. Жизнь на улице, с которой он познакомился слишком рано даже для ребёнка недолгоживущих рас, не располагает к доверию и, разумеется, проявлению своей беззащитной стороны, чем он считал любые потребности, диктуемые вторичным полом. Когда-то давно, заключая контракт с Селестианом, семнадцатилетний Эстель только и мог, что желать избавиться ото всего подвергающего его жизнь любого рода опасностям. Он не был глупым, у него были глаза и уши, чтобы знать, в каком положении может оказаться омега-бродяжка, раскрыв себя.       Селестиан всегда был любезен к нему. По-своему, разумеется, в конце концов Эстель не мог даже представить, сколько веков, а может и тысячелетий тот прожил, но дарёному коню в зубы не смотрят, и напуганные мальчишки не выбирают условия, на которых им будет предложена безопасность. Он соглашался на любую работу, лез в авантюры и доставал какие-то древние рукописи, названий которых даже не трудился запомнить. За это любезный Селестиан благосклонно скрывал эстельскую сущность и даровал силы. Большего Эстель и просить не мог.       Предпочитая путешествовать в одиночестве, он имспользовал магию или зелья — и никаких феромонов, ни собственных, ни ощущения чужих. В компаниях… становилось сложнее. Паттерны поведения, несомненно бросающиеся в глаза при долгих путешествиях, скрывать оказалось куда сложнее. Ох, было бы гораздо проще взять и признаться в своей сущности, но годы ощущения опасности сделали своё дело, и Эстель упорно молчал, изворачивался и отшучивался каждый раз, когда в нём предполагали омегу.       Обычно его уловки срабатывали даже на нём самом. Мозг был обманут, обострённые омежьи потребности в безопасности и надёжно спрятаны. Так можно было жить. Без доверия  миру и к, боги упасите, альфам.        Всё было хорошо.       Всё было…       — Отвратительно!       Эстель уткнулся лицом в подушку, не находя себе место и не желая звучать слишком громко. Ему было неуютно, нервно, плохо, просто тревожно до безумия — хоть ногти обкусай. С момента похищения склизкими уродливыми тварями не было ни минуты, когда он бы чувствовал себя нормально. Его глупый уютный домик в Нижнем городе, разворошенная постель с плетёными пледами и дорогим пуховым одеялом, за которое пришлось выложить целое состояние; ворохи подушек, цветных и расшитых, а иногда потрёпанных и выцветших… Странное гнездо для того, кто имел смелость и уверенность признаться в своих вечных страхах лишь наедине с собой.        Здесь одиночества было не добиться, даже забившись в дальний угол полузаброшенных храмовых руин, сырых и каменных. Абсолютно мерзких.       Посильнее натянув на плечи походное одеяло, Эстель вздохнул, потираясь кончиком носа о наволочку подушки, слегка пыльную и оттого не менее раздражающую. Его невольные товарищи по несчастью уже наверняка спали, и лишь несчастный Эстель не мог утихомирить беспокойство и разрастающееся чувство стыда от собственной слабости и желаний единственным доступным образом попытаться почувствовать себя лучше. Способ, заставляющий его отказаться от принципов индифферентности и стремления к абсолютной независимости, спустя годы одиночества ставшей синонимом безопасности.       Но он уже сделал шаг в пропасть, позволив себе переспать с Астарионом, правда?        Переспать, глупо улыбаться ему, потакать во всём, как будто это было привычно. Эстель иногда думал: вёл бы он себя иначе, не определяй природа их роли? Наверное, да. Он не слишком слушал других альф, более того, прямой реакцией к чужакам иного вторичного пола всегда была пассивная агрессия и избегание. Но сейчас… глупо, наверное, что именно с вампиром, поначалу водящим его за нос и использующим для собственной безопасности, Эстель чувствовал себя спокойнее даже больше, чем в одиночестве?       Он натянул на ноги простые сандалии из мягкой кожи, не желая касаться уставшими от долгой дороги ступнями сырого каменного пола, и пошёл по наитию, ведомый больше инстинктами и запретными желаниями, чем здравым смыслом. Замерев у самой палатки, Эстель переминался с ноги на ногу, не зная, как объясниться. Рациональная и осторожная часть твердила развернуться и уйти к себе, выпить спрятанный флакончик отвара от бессонниц и…       — Знаешь, то, что ты стоишь здесь и мнёшься ночью, когда мне уже следовало бы отойти ко сну, несколько подозрительно, дорогой.       Астарион распахнул полог палатки и, хмурясь, разглядывал отшатнувшегося от неожиданности Эстеля. Потом, явно для себя что-то решив, потёр большим и указательным пальцем переносицу, вздыхая.        — Извини. Я веду себя глупо, — пробормотал Эстель, пытаясь унять совершенно восторженный трепет в груди.       — Верно, мой славный, ты делаешь это даже сейчас, а не только в своих бессмысленных попытках скрываться.       Посмотрев на Эстеля долгим взглядом, Астарион распахнул руки, и лишь слегка поджатые губы говорили о том, как нелегко ему это далось.       — Иди сюда. Странно ожидать от тебя подвоха после… всего, — он насилу улыбнулся,  непривычный ни к чужой доброте, ни к ласке, с которой Эстель, выдохнув абсолютно восторженно, прижался к нему.        Это было тревожно и трепетно. Обвить руками чужой торс, устроить подбородок на плече. Позволить себе побыть собой настоящим. Совсем немного. Почувствовать, как от собственной обнажённой искренности открываются и для тебя.       Астарион заметно расслабился, позволяя себе провести кончиком носа по пахнущим мылом и розовым маслом эстельским волосам. Обнимая в ответ, он в странной приедающейся привычке кладёт ладонь меж острых эстельских лопаток, чуть ближе к левой. Сердцебиение со спины почти не чувствовалось, не будь ощущения по-вампирски обострены. Так Астариону отчего-то становилось спокойнее, и Эстель знал это, как знает много других мелочей, тревожных и понятных в таком же недоверчивом к миру мужчине.        “Тебе тоже хочется чувствовать себя в безопасности, правда?” — так и тлеет на языке, не срываясь в тишину мрака старого храма. Эта истина доверительна, и Эстелю почти не страшно. Он позволяет увести себя под навес палатки, скрывая от внешнего мерзкого мира.       — Ты дрожишь, мой дорогой, — с неожиданной мягкостью отмечает Астарион, теперь просто приобнимая юношу за талию, пока тот осматривался в ограниченном пространстве палатки.        Книги и мелочи, найденные в пути. Немного блестящих зачарованных колец. Дорожный плащ, не так давно купленный у торговки, чьё имя и вид стёрся из ненадёжной эстельской памяти, и несколько рубашек… Он берёт одну, стягивает свою, накинутую на ночь, и надевает под взором медленно осознающего Астариона.       — Твои омежьи штучки? — Звучит с лёгким любопытством. Эстель ведёт плечом — шов рукава сполз ниже, и живот слегка приокрыт из-за разницы в их параметрах. Эстель всё так же был высоким и почти болезненно худым.       Ещё раз беспокойно оглядев окружение, он прихватил замеченный плащ и засуетился, пытаясь устроить всё уютнее — подушки, одеяло, собственный плед. Астарион не окликал его, позволяя хозяйничать, лишь лениво следя, пока Эстель, угомонившись, не опустился в импровизированный ворох вещей, зарываясь в тонкое походное одеяло, морща нос.       — Это не похоже на моё гнездо дома, — он бормочет и бросает на Астариона немного неловкие взгляды.       — Так у омег всегда есть гнёзда на их территории? Я думал, это глупые стереотипы, — хмыкает Астарион, проводя пальцами по лоснящимся рыжим волосам вмиг замершего юноши.       — У твоей мамы разве не было гнезда? Это обычная практика.       Эстель прекращает возмущённо фырчать, когда видит пустой взгляд Астариона.       — Я вообще не помню своей жизни до… всего, — медленно и напряжённо произносит он.       — Оу.       Вот это было действительно неловко. Поджав губы и буркнув извинения, Эстель схватил Астариона за руку, несильно, но требовательно потянув.       — Иди ко мне. Пожалуйста, — он затих, обдумывая следующие слова. Будут ли они честными? — Мне одиноко без тебя.       По крайней мере в тот момент Эстель считал, что он никогда не был более искренним. Ему не было плохо в одиночестве много лет. Но сейчас…        — Ты не обязан меня жалеть, — Астарион морщится, но долго разглядывает узкую веснушчатую ладонь, рассеянно поглаживая чужие костяшки пальцев.        — Это не жалость, — Эстель качает головой, и его разноцветные глаза слегка блестят, отражая мерцание одинокой зажжённой свечи. — Может, мне нужно это даже больше, чем тебе.       “Ты нужен мне”, — повисает в воздухе невысказанной тяжестью, но Эстель не знает, готов ли сказать это. Никакой небрежности, шутливости и напускной бравады. Очень противоречаще тому, как он жил. Любовь облечь в слова куда проще. Любить можно издали, болезненно, мимолётно, как промелькнувшее впечатление. Необходимость, нужда — категории куда более весомые. Эстелю никто не был нужен, как ему думалось, и никому не был нужен он, по крайней мере со смерти матери.        Куда всё идёт? Правильно ли это?       Эстель не желал знать ответ. Но отчаянно хотел прекратить ощущать образовавшуюся в груди пустоту и тягу к одному конкретному эльфу.       Слышится вздох сквозь зубы, пока Эстель смотрит, словно зачарованный, на окутанный полумраком и пламенно-свечными отблесками силуэт Астариона, поддающегося и охотнее признающего чужие слабости и свои уступки к ним, чем противоположное. Они устраиваются в бедном ворохе походного одеяла, плаща, эстельского пледа и маленьких подушек — импровизированное омежье гнездо на чужой территории. Астарион утыкается носом в его тонкую шею, мягко прижимаясь губами к пульсирующей артерии. Время замедляется.       — Ты определённо один из самых странных омег, которых мне доводилось знать, — он бормочет, слегка щекоча Эстеля, отчего тот смешно фырчит, но не отстраняется. Его левая рука небрежно приобнимает Астариона, стараясь не цепляться чересчур сильно и очевидно нуждаясь.        — Ну знаешь, для меня ты тоже странный альфа, — фыркнул Эстель и поспешил добавить, — хотя бы потому, что ты не вызываешь у меня перманентного ощущения тревоги на грани с ужасом.        “Потому что мы оба травмированы до безумия” он решил придержать за зубами, расслабляясь в непривычном уюте компании, возлюбленного, но ещё – пока что — не пары. Тонкие пальцы пробегаются вверх по шейным позвонкам до кудрявых завитков волос, неспешно перебирая прядки в умиротворяющем жесте. Эстель вдохнул поглубже, как только понял, что Астарион обнимает его так крепко, как ему бы хотелось, и стало совсем тепло и почти не стыдно ни за собственную слабость, ни за желание близости и мимолётного ощущения принадлежности.       Прикрыв глаза, можно представить, что они не в наспех собранном лагере, а дома. Может быть, когда они разберутся с личинками в голове, всё так и будет.        Если на минуточку представить, что они никогда не расстанутся…        Было бы очень славно.