милая жена

Дни его протекали однообразно. Просыпался он рано, в час соловья, когда солнце поднималось за горизонтом; иногда, когда кошмары беспокоили его особенно сильно, он и вовсе не спал. Лежал, иногда сидел, часто — у окна, наблюдая за восходящим пламенем на небе. Эйгон не любил солнце. Оно напоминало ему сверкающую чешую Солнечного Огня. (Солнечный Огонь испустил дух два года назад. Король долгое время был не в духе). Тогда к нему заходили служанки. Они неизменно удивлялись, находя его бодрвствующим: говорили, что круги под его глазами темнеют с каждым годом, и что наследнику престола необходим здоровый сон. Иногда ему казалось, что они беспокоятся искренне, но мысль эта быстро тонула в болоте безраличия. Тогда он стягивал ночную сорочку. Его гардероб был разнообразен, но раз в пару недель его умышленно одевали в тёмно-зелёное — чтобы он помнил своё место, предполагает он. Король задерживает на нём взгляд, если видит зелёный цвет. Ему же самому было плевать, во что одеваться. Люди кивали и улыбались ему, встречая в коридорах. Улыбки их быстрые и дежурные — он будто наяву видел, как быстро они сползают с их серых лиц, стоит ему отойти. Эйгон в ответ никогда не улыбался. Наверное, поэтому его не любили. Завтракали они с королём вместе. Раньше его вид словно бы лишал его аппетита, пока он не понял, что чревоугодия в нём не таилось с рождения — он одинаково мало ел на завтрак, обед и ужин, а король тут был не причём. Иногда король спрашивал его о чём-то. Редко. Король вот ел много. Он был здоровее, этот король, несмотря на все пережитые невзгоды, о которых напоминали лишь зажившие рубцы ожогов и трость, без которой ему было сложно передвигаться. Когда всё только закончилось, король мог только волочить левую ногу за собой, но со временем и она зажила. В кошмарах король был здоров. В них он улыбался широко, счастливо, а под ногами — сильными и устойчивыми — грудой мёртвых костей лежала его мать. Эйгон приходил иногда, чтобы поглядеть на её безликий прах. Размышлял. Ненавидел. Любил. «Рейнира Таргариен пыталась узурпировать нынешнего короля», рассказывал ему мейстер Орвил. Пыталась отдавало горьким эхом в его голове: пыталась она, а страдал он. Она умерла, до последнего не отказываясь от своих слов, а он, предатель и трус, присягнул её убийце. Стыд смывал мысли о ненависти, но и любовь в его поломаном-переломаном разуме звучала безрадостно. Эфемерно. Эйгон кивал на слова мейстера без всяких мыслей. «Узурпаторша». «Вам повезло остаться в живых». «Милость короля не знает границ». Милость короля снилась ему во снах, в которых король был счастлив, а мать его — мертва. Наверное, он тоже тогда умер. По-своему. — Ты совсем худенький, — заметил как-то раз король, когда они ели вместе. Еду короля всегда дегустировали с тех пор, как попытка его отравления провалилась. Король, по словам двора, стал во всём видеть угрозу, а тогда, стоило королю очнуться, с плеч полетели головы — в первую очередь те, что принадлежали Морскому Змею и Ларису Колченогому. Эйгон не знал, зачем король это делает. Приглашает его на трапезы. Не говорит, не давит, не пытается что-то внушить — ест молча, а затем подаёт слуге знак и уходит. Он убегал тут же, стоило королю покинуть зал. Иногда его вырывало, но чаще всё-таки нет. С годами всё реже. — Люди подумают, что я тебя мучаю. Рыбья голова на тарелке смотрела прямо на него. Он чувствовал себя этой рыбкой: пойманной, выпотрошенной и сожжённой, чтобы приземлиться на чужой стол, как деликатес. Королю рыба не нравилась, а ему ничего не нравилось вовсе. Рыба, сладкие пирожные, вино. — Будь добр ответить своему королю. — Ты добр ко мне, — ровно отвечает он. Взгляд со стола не поднимается — он не знает, нужно ли на короля смотреть, когда отвечаешь. Может, король увидит в его глазах что-нибудь мятежное и сделает с ним то же, что сделал с узурпаторшей. Но не дракон осуществит его казнь, а люди. Дракона больше нет. (Кошмары остались). — Больше, чем ты того заслуживаешь. Да, думает он. Да, да да. Ты слишком добр, король, кузен, дядя. Убить бы меня, и дело было бы решено. Дракон должен был поглотить меня, как поглотил мою глупую мать — в посмертии я бы драконов не ненавидел, а принял, как долгожданное избавление от этого несчастного существования. — Ты боишься меня? Вопрос, который он не раз задавал себе. Он боится? Пред ним убийца его счастья, его король, его семья. Человек мрачный и всё равно жизнерадостнее, чем когда-либо станет он сам. Его бы ненавидеть, а не бояться, но он считал себя не в праве. — Вы с Джейхейрой — моя единственная семья. Король в ответ смеётся. Смех у него не такой, как внешность — лёгкий и неуставший, словно он счастлив. Он не вздрагивает, когда король поднимается. Рука его сжимает трость, лицо непроницаемо, будто ему вовсе не больно. Эйгон знает, что больно: в первые луны король хуже сдерживал гримасы. — Мы — единственное, что у нас осталось. Помни об этом, маленький ублюдок моей узурпаторши-сестры.

━━━━━━

Джейхейра странная. — Отец говорит, мы поженимся, — тянет она непонятно, как всё, что она говорит в жизни. Без радости или несчастья. Люди подгоняли, прося скрепить мир браком как можно скорее, но король был непреклонен. Свадьбу проведут лишь тогда, когда пройдут четырнадцатые именины принцессы, говорил он. Он был этому рад: на Джейхейре жениться не хотелось. — Бабушка говорит, что только через её труп. Вдовствующая королева пугающая. Больше, чем король. Она была высокой и строгой; выглядела как кто-то, кто действительно мог причинить ему вред. Она не скрывала, что не одобряет его статус наследника — он, впрочем, думал так же. — А что думаешь ты? Ему, в общем-то, плевать. Джейхейра ему не нравится. Он не хочет быть её мужем. Но Джейхейра — единственный ребёнок короля. Король бы казнил его, попроси она. — Твоя мать убила моего брата, — отвечает она. Молчит. Добавляет: — Обоих братьев. Твой отец убил мою мать. — Его звали Джейхейрис. Если бы не твоя мать, мы бы с ним поженились, — она поднимает голову мечтательно. Джейхейра странная, но в такие моменты она становится почти нормальной. Когда думает о своём мёртвом муже-брате. — Я помню, как отрубили его голову. Я помню, как сожгли и сьели мою маму. — Мейлора я не помню. Папа говорит, он был весёлым. Я вижу их лица каждую ночь. — Жаль, что мама мертва и не может родить мне новых братьев. Тогда он встал и ушёл. Сердце сжимало в тисках чувство непонятное, похожее на скорбь, но хуже. Оно сводило болезненно горло и першило пламенем в носу. Джейжейра его не остановила.

━━━━━━━

Танец остановился, когда он был назначен наследником. Мейстеры рассказывали ему. Говорили, что король должен был его казнить, как наследника своей матери, но в отместку бы ему грозило восстание со стороны оставшихся сторонников узурпаторши. Тогда его обручили с Джейхейрой. «Решайте всё любовью, а не войной». Любовью от Джейхейры и не пахло. Король был добрее. Иногда он звал его присоединиться к Малому совету. Говорил, что его отец, Визерис, не оказал ему этой чести, и король не хотел повторять его ошибок. Он стоял позади короля, подливая лордам вино. Мейстер Орвил был мил, остальные его пугали. Они обсуждали, стоит ли казнить того или иного лорда, говорили о восстаниях и о голоде... Танец оставил шесть королевств разграбленными и сожженными, с ненавистью к вымирающим уже драконам и тощими лицами изнасилованных вдов и детей, лишившихся кормильцев. Затем, забыв о народе, они говорили о дворянах: тех, кто ещё сражался за его мать, тех, кто отказывался преклонять колено... Победа далась королю тяжело и не окончательно. С трудом отвадив северян благодаря назначению наследника и угрозой новой войны — Хайтауэры, родичи королевы, легко могли набрать на улицах Староместа новое войско — король последующие года давил остатки сопротивления. Королевства устали от войн. Король — нет. Следом речь шла о родственниках. Бейла задалась целью разозлить как можно большее количество людей; Эйгон чувствовал, что она ходила по опасно тонкому льду, поскольку король и так терпеть её не мог. «Ещё одна выходка, — пообещал король однажды, будучи в плохом настроении, — и она последует вслед за предателем-дедом». Король, конечно, такого бы не сделал. Король был злобен, но не глуп. Эйгон редко видел и Рейну, которая, казалось, единственная в новом мире процветала. На её лице сияла улыбка, когда она приходила его навещать, но не задерживалась надолго — король её пугал. Она не признавалась, но он видел по её лицу. Рейна, пожалуй, была счастлива. Все хотели её руки. — Собрание окончено. Уйдите. Лорды покидали помещение один за другим. Эйгон остановился с вином в руках. — Кроме тебя. Лицо короля, наполовину обезображенное ожогами, не выражало эмоций. Он сидел расслабленно, но прямо, а трость его с вырезанными золотыми драконами лежала рядом. Эйгону она не нравилась — ему не нравилось ничего, связанное с драконами. — Налей себе вина. — Прошу прощения? — Налей себе, — повторил король без признака гнева. Эйгон слушался его, как делал всегда. Со смертью матери именно король был его старшим родственником, его владыкой и почти хозяином, которому надлежало подчиняться, как родному отцу. Эйгон находил утешение в подчинении. — Пей, — светлые глаза Его величества наблюдали спокойно, как повинуется Эйгон: поначалу несмело, неуютно, а затем, не выдерживая взглядов, едва ли не залпом. Вино некрепкое — крепкое на собраниях не подают — но молодому непривычному Эйгону, несомненно, достаточно и этого. — Ты любишь вино? — Нет, Ваша светлость. — Почему? — Просто не люблю. Король вот не пьёт. Эйгону думается, что он всё ещё, спустя два года, боится отравления. А может просто перестал. — Ты похож на отца, — говорит неожиданно король. Эйгон едва не роняет кубок. Взгляд его несмело поднимается ввысь. Король продолжает задумчиво: — Да, точно, его глаза. Он замолкает. — Мерзкие. Выколоть бы их. А матери они нравились. Она говорила, что он взял от родителей самое лучшее, только вот сдержанный был совсем не по-драконьи. — Пей, наследник, пей, — просит он до тех пор, пока Эйгон не опустошает первый, и второй, и третий кубок. Он в жизни так много не пил: первое время ничего не чувствовал, кроме неловкого привкуса на языке, а затем, чем больше времени проходило, тем сильнее кружился в голове ветерок потерянности. Король говорил с ним это время. Рассказывал итоги собрания: Блэквуды наконец-то затихли, ты знал? Ублюдки успокоились лишь когда я лишил их мужчин голов, включая отрока Бена, того самого, Кровавого. Ненавижу Блэквудов и их бешеных детей. У твоей матери всё меньше и меньше сторонников, маленький ублюдок. — Подойди ко мне, — приказывает он вновь, когда взгляд Эйгона бездумно фокусируется на нём. Со скрипом отодвигает кресло от стола, позволяя ему встать между. — Что ты чувствуешь? Он стоит к королю почти вплотную; колени их легонько соприкасаются. Возвышается, да несильно. Эйгону, даже сквозь выпитое, страшно и неловко, но он не двигается, встречая взгляд короля прямо, моргая медленно и сосредоточено. Руки, от некуда деться, сложены за спиной. — Я... Должно быть, пьян, — признаётся он. Голова слегка кружится, но большего он не чувствует. — Уже? Должно быть, ты был голоден, — смеётся король. Его взгляд проходится по Эйгону сверху-вниз, пусть даже он в невыгодной позиции. — Ты ничего не ешь. Я заметил. Почему? — Мне не хочется. — И вино тебе не нравится? — Не нравится, — мотает он головой и слегка покачивается от этого на месте. Слышится вновь королевский смешок. Король смотрит на него, как на нечто интересное. — Опустись на колени, племянник. Эйгон повинуется. Он садится на твёрдый пол, кладёт руки на колени, опускает голову — всё то, что ожидается от хороших наследников, всё то, чем можно угодить королю. Стыдливо он замечает, что ладони подрагивают, и сжимает в пальцах ткань одежд. Может, король и не заметит. — Посмотри на меня, — цепляет его подбородок, следом — ненавязчиво поглаживает щёки. Голос его задумчивый, созерцающий. — Действительно, красивый. Губы у тебя от матери. Невольно Эйгон покрывается мурашками. Король смотрит непонятно, вдумчиво; взгляд его потрошит Эйгона наизнанку, заглядывает в закрома души, видя все его страхи и неуверенности. Его рука нежная — исследует лицо неспешно. — Боишься меня? — спрашивает он вновь, как тогда, за трапезой. Он смотрит так серьёзно, с таким ожиданием, что Эйгон внезапно пугается по-настоящему. Действительно, он боится? Хороший сын своей матери бы ненавидел, а не боялся, но он не находит ненависти в своём сердце. И тогда он понимает, что плачет. Возможно, так на него подействовали эти три кубка. А может, оно — это странное «я», полное слёз и страха — просто терпело годами, а выйти решило сейчас, когда прозвучал этот ужасный вопрос. Он тут же закрывается руками, пытаясь перестать, остановиться, но тихий хмык, сорвавшийся с губ короля, доводит его окончательно Эйгон чувствует, что задыхается. Подавленный звук вырывается из горла насильно, без его на то воли; лёгкие стискиваются в груди, отказываясь впускать воздух. — Не прячься, — странно ласковым тоном просит король. Эйгон требуется время и усилие, чтобы убрать руки — он не хочет показываться. В разгоряченное лицо, покрытое стыдом и почти по-детски расстроенными слезами, король вглядывается особенно пристально. Почти улыбается. — Ты красивее, когда пьяный и заплаканный, знал? Эйгон качает дрожащей головой и инстинктивно, слепым котёнком, утыкается королю в колени. Там его тоже не видно и не слышно. Рука задумчиво перебирает его волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. У короля они с золотым отливом. У Эйгона же от отца — светлые, граничащие с белым.

━━━━━━

С того дня король приглашал его и на ужины. На них присутствовала Джейхейра. Он догадался, что король по-своему уделял каждому из них время: завтракал с ним, а ужинал с дочерью. Она сидела по правую руку от короля, ковыряясь в еде незаинтересованно, так же, как и Эйгон. — Как прошёл твой день, Джейхейра? — голос короля неуловимо теплел, когда он обращался к этой странной девочке. — Утром я молилась с бабушкой, — начала она, со хмурым лицом пытаясь разрезать на кусочки мясо. Получалось неважно. — Мы зажгли свечи в честь всех, кто умер, потому что прошлые потухли. Затем она отправила меня на уроки с септой. — Мне говорили, что ты её не слушаешься, — отметил король. Джейхейра остановилась, замерев с потерянным и уставшим видом, — она часто так выглядела, — а следом принялась резать ожесточённее, недовольнее. — Септа — старая дура. Она ненавидит маленьких девочек. Король помолчал. — Мне её уволить? Джейхера оглянулась на него и взглянула глаза в глаза. Эйгона её взгляд пугал, а вот король всегда казался влюблённым в свою маленькую дочь. Ему кто-то говорил, что отцы часто предпочитают девочек — это случай короля? Или, может, дело в том, что она единственный оставшийся ребёнок? — Выпори её. И уволь. В ответ донёсся лишь смех. — Хорошо, любовь моя. Мы сделаем, как ты скажешь, — он потрепал её за щёку. Затем обратил внимание на тарелку: — Дай мне тебе помочь. Он наблюдал, как быстро и аккуратно король сделал то, что безуспешно пыталась Джейхейра. Возможно, ноги его были повреждены, но король компенсировал их руками, сильными и ловкими. Эйгон чувствовал себя чужим. Пристально он следил за королём: как губы его тянулись в улыбке, полной тепла и родственной любви, как нежно он тронул Джейхейру за щёку и как обыденно она это восприняла. С ней так обращались каждый день. Она получала объятия и ласковые слова, её прихоть воспринималась, как нечто первостепенное, что-то, что следовало исполнить как можно скорее. Король был к ней добр не так, как к нему: её он действительно любил. А он? Кто он королю? Сын гиблой узурпаторши и того, кто убил брата короля, сына-наследника и косвенно — сестру-жену. Семья Эйгона была причиной всех его несчастий. Даже Джейхейра — странная и нелюбимая им Джейхейра — имела право его ненавидеть. Горло стиснулось. Эйгона так и не спросили о том, как прошёл его день. В ту ночь он сидел без сна, сидя в постели одиноко и безутешно. Он прокручивал в голове ужин. Представлял, как король бы заговорил с ним, адресовал бы ему ту же ласковую улыбку, которой щедро одаривал Джейхейру. Возможно, обнял бы его перед сном, как делал это с ней; прошептал «доброй ночи» и поцеловал бы в щёку любяще. Эйгон был бы счастлив. Боги, он был бы действительно счастлив. Ночью плакать он не стеснялся. Кончики глаз болели от того, как он постоянно вытирал их об одеяло. В темноте он не видел, но там наверняка оставались пятна. Он хотел быть Джейхейрой. Он хотел поцелуев.

━━━━━

Вдовствующая королева часто говорила, что его следовало бы казнить или сослать в Цитадель. — Он мой наследник, матушка, — отвечал король устало. — Я не сделаю с ним ничего дурного. В такие моменты короля хотелось обнять и спрятаться за ним, как за каменной стеной. Нет, не каменной — в его мечтах король прижимал его крепко и гладил волосы, как в тот раз, когда Эйгон был пьян. Он не осознавал этого тогда, но день тот был лучшим за последние несколько лет. С тех пор король не звал его обратно. Прошли недели, пока Эйгон изнывал от тоски и зависти. Он не был хорошим человеком, Эйгон знал. Многие обманывались, видя, что он был вежлив и не шёл на поводу у чувств, но Эйгон знал правду: он был молчалив, потому что вся его зависть, обида и неприязнь копились внутри. Он тихо ненавидел Джейхейру. Ему невыносимо было видеть её, идущей под ручку с вдовствующей королевой, слышать её тоску по братьям, наблюдать, как сильно король её любит... Один её спокойный, отрешённый взгляд злил его так сильно, что он стискивал зубы и отворачивался. Она жаловалась, хотя у неё всё ещё была семья. У неё была бабушка, у неё был король. У Эйгона не было никого. Бейла с Рейной бросили его. Его отец был убит. Его мать съедена. Его братья погибли один за другим. У Эйгона остался только король, которому он был не нужен, и Джейхейра, почти жена, которую он не любил. — Подай мне вина, — просит он однажды служанку, чьё имя и не вспомнит. — Какое, мой принц? — Крепкое. Он надеялся на лёгкость, на ветер в голове. Эйгон редко пил больше одного кубка разбавленного вина раньше, потому как в целом не питал интерес к еде, но и сейчас он жаждал не какого-то изысканного вкуса. Ему хотелось забыться и не терзаться завистью хотя бы несколько часов. Первый кубок пошёл легко. Эйгон опустошил его молча, сидя в тишине своих покоев. Желудок его был лишь на четверть полон после ужина, потому что он, и так не чувствующий вкуса к еде, вовсе терял аппетит при виде Джейхейры. Вкус ему не нравился, но он продолжал. Ещё кубок. Затем ещё половина. Ещё один полный. И ещё. Эйгон остановился, когда начал плакать. Вместо того, чтобы чувствовать лёгкость, он вдруг ощутил на себе всю яростную тяжесть мира. Постель его пахла одиночеством и смутным запахом средства, которым слуги стирали наволочки; запах этот расстроил его настолько, что лицо вновь раскраснелось — от вина или плача — и он уткнулся в холодную подушку, пытаясь остудиться. Он был плаксой и нытиком. Джейхейра часто плакала, но она была младше и девочкой, поэтому никто её за это не осуждал. А Эйгона бы осудили. Сказали бы, что юноша не может себе позволить проливать слёзы по таким смешным поводам. Он лежал, бездумно уставившись на гобелены с изображениями валирийских баллад, пока слёзы не высохли. Скользил взглядом по персонажам. Многие были беловолосы, как он сам, другие напоминали короля или Джейхейру. У одного мужчины на гобелене бело-золотые волосы волнами касались плеч. Он тесно сплетался с женщиной, лёжа на алтаре. Человечки были смешные, совсем не реалистичные, но этот поразительно напоминал короля — даже спина у него была такая же. Эйгон поднялся с кровати, кинув мутный взгляд на остатки вина. Допил прямо из бутылки. «Для храбрости», сказал он себе. И вышел из своих покоев. Стоял уже глубокий вечер; Эйгон знал, что где-то Джейхейра готовилась ко сну в компании королевы. Она боялась спать одна. Эйгон тоже боялся, но его никто не сопровождал — не было никого, кого бы волновал он и его кошмары. Тогда он вручит свои страхи королю. Люби меня, хотел он умолять, и обними меня. Пожалуйста, обрати на меня внимание. — Куда вы, мой принц? — окликнул его стражник, охраняющий покои ночью. — Мне нужно... Передать кое-что королю, — запнулся он. Взглянул с надеждой. — Может, ты проводишь меня? Комнаты короля и наследного принца не были расположены так уж далеко. Путь прошёл для Эйгона, пребывающего в пьяной растерянности, слишком незаметно — он моргнул, оказавшись перед очередным любопытным стражником, только уже охраняющим покои короля. — Принц Эйгон, Ваша светлость. Король был в постели. На мгновение Эйгон ужаснулся, что прервал его отдых, но и сонным он не выглядел — король сидел, читая что-то, похожее на письмо, с неопределённым выражением наполовину обожжённого лица. Он поднял взгляд. — Эйгон? Голова стала совершенно пустой. Эйгон вдруг осознал, где он и в каком состоянии: стоящий перед королём ночью, пьяный и без единой умной мысли, объясняющей, зачем он пришёл. Он моргнул беспомощно, оглянувшись на уже закрытые двери, и вновь взглянул на короля. — Что ты здесь делаешь? — король прищурился, откладывая пергамент. Он ждал, но так и не дождался ответа. Должно быть, заметил что-то в его взгляде, потому как продолжил смягчившимся тоном: — Что-то произошло? Подойди сюда. Эйгону хотелось заплакать, потому что король был слишком, обезоруживающе добр. Он не должен быть таким. Эйгон знает, что он плохой: что он жесток, что убил не одного человека, что шрамы эти на лице у него не просто так. Король отдаёт жестокие приказы на собраниях и готов повесить любого, на кого укажет злой пальчик Джейхейры. Но Эйгон чувствует себя больным, потому что он не против этой жестокости, пока король продолжает ему улыбаться и будет относиться также, как к Джейхейре. — Прости, я, — он запинается, топчется на месте, пока не решается сделать шаг. У короля в покоях несильно просторнее, чем у него, но вместо валирийских гобеленов на стенах семиконечные звёзды — должно быть, король воздаёт уважение своей матери. — Я... — Ты пьян? — отмечает король проницательно. Эйгон стыдливо кивает. — А говорил, что не любишь вино, — ухмыляется король, садясь прямее. Эйгон запоздало отмечает, что выглядит он... Как человек, отходящий ко сну. Вместо расшитых золотыми узорами камзола на нём свободная рубаха, не скрывающая бледные росчерки ожогов на груди, а ноги и вовсе босые. — Сколько ты выпил? — Много. Я не следил, — Эйгон медленно подходит ближе, проверяя границы дозволенного, пока не оказывается совсем близко от короля. Его не прогоняют. — Зачем? Ответ находится не сразу. Он топчется на месте, пока король, вздохнув, не роняет повелительное «Сядь сюда», имея в виду пол у своей постели. Эйгон, как бы с виду унизительно это ни было, слушается с облегчением: ему легче смотреть на короля снизу-вверх, как и положено, а не стоять, пока тот сидит. — В последний... В последний раз это мне помогло, — признался он несчастно. — А теперь стало хуже. Король смотрит на него спокойно. Волосы его влажные и слегка растрёпанные, как после ванны. Он сидит молча, а затем тянет руку, прикладывая её к его лбу. Прохладная сухая ладонь ощущается облегчением для его пылающей кожи, отчего Эйгон закрывает глаза и просто наслаждается контактом. На краткую долю секунды он чувствует себя значимым. — От чего тебе было плохо, наследник? — рука скользит к волосам. Крутит прямые пряди; у короля, как и у Джейхейры, они вились. Неудивительно, ведь он её отец. Ещё одна причина, почему Эйгон её ненавидит. — Я чувствовал себя одиноко, — бормочет он в ответ с разоружающей честностью. У него не получается врать в своём состоянии. Глаза снова влажнеют, но Эйгон, к чести своей, торопливо смаргивает слёзы и подползает ближе, утыкаясь в ладонь короля. — Можно я останусь с тобой? Король одобрительно хмыкает в ответ. — Ты был молчалив сегодня за ужином, — отмечает он нейтрально. В любой другой день и в любом другом состоянии Эйгон бы ответил что-то вежливое — например, соврал бы, что у него болел живот — но сегодня явно был не тот день. — Потому что Джейхейра забрала всё твоё внимание. Рука короля остановилась в его волосах, но затем продолжила поглаживания. — Тебе было одиноко из-за этого? Эйгон промычал в ответ, глубже зарываясь в здоровое бедро короля. Оно было тёплое и приятно твёрдое. Он пьяно выдохнул, наслаждаясь моментом. — О, бедный, — в голосе его звучала улыбка. Затем он рассмеялся: — Залезай на кровать. Ему не надо было просить дважды. Эйгон прекрасно осознавал, что выглядел и вёл себя, как щенок: опускался и поднимался по первому зову, смотрел открытыми глазами и радовался любому оказанному вниманию. Ему было плевать. Он с удовольствием выдохнул, когда король позволил ему уложить голову себе на живот, лишь лениво поглаживая его по голове. — Хочешь знать, что в письме? — зашуршал пергамент — король, должно быть, заново принялся за чтение. — Хочу. Король испустил смешок. — Баратеоны уже второй год суют мне в жёны своих дочерей. Сколько их, пять? Шесть? — раздражение мелькнуло в его тоне. — Изначально одна должна была выйти за Эймонда, но он мёртв и его долги перешли на меня. Благодаря твоему отцу. Эйгон сжался у него на боку, отчаянно покачав головой. «Не говори мне этого», молча умолял он. Король вздохнул и порвал письмо. Эйгон заметил краем глаза, как небрежно оно упало на пол. Его зрение было затуманено вином, а близость короля мешала мыслям, наполняя голову глупым безответственным комфортом и довольствием. На время король принадлежал ему и только ему. — Если так подумать, то и ты скоро женишься на моей дочери. Это замечание вернуло Эйгона с небес на землю. Он нахмурил брови, всё ещё не открывая глаз, и озвучил истину, которая терзала его на протяжении нескольких лет: — Я не люблю её. Он не представлял, на что будет похожа жизнь с Джейхейрой. Молчаливый завтрак с неловкими переглядками, грустные танцы, холодная постель, влажная от их совместных слёз... Если, конечно, королева не отравит его на свадьбе. Она может. — Королевские браки редко заключаются по любви, — заметил король нейтрально. Он сделал паузу. — Будь ты женщиной, я бы взял тебя в жёны. Будь ты женщиной, я бы взял тебя в жёны. Будь ты... — Правда? — отозвался Эйгон с непонятным трепетом в груди. — У тебя самая чистая валирийская кровь в этой семье. Наша свадьба бы навсегда заткнула рот королевствам. К тому же, с твоим характером ты бы стал идеальной женой королю, — его голос сорвался на подразнивание, а затем и на искренность: — Жаль, что ты не женщина. Да, жаль. Сердце его бьётся быстрее, когда в голове проносится мысль: своих женщин ценят почти так же, как детей. Будь он королю супругой, ему бы не приходилось напиваться и плакать, чтобы получить его объятие; он бы просто получал это по умолчанию. Его бы целовали и гладили по длинным волосам. Король улыбался бы ему ласково, нежно, и по ночам они бы спали вместе. Эйгон представляет, как приятно было бы лежать рядом с королём, наслаждаясь теплом его тела, его рта, его... У них были бы дети. Возможно, их бы король любил больше Джейхейры — ведь их мать была бы рядом. Жаль, что для этого должен был родиться не Эйгон, а... Эйрея. Эйгга. Эймма. Она однозначно была бы счастливее Эйгона. — Могу я остаться с тобой на ночь? — умоляет он, когда мысли становятся слишком громкими. Поднимает голову, вглядывается королю в глаза с очевидной нуждой. Ему нравится этот вечер, нравятся руки короля, нравится его тон — сердце обволакивалось теплом, которого не знало уже давно. — Люди неправильно поймут, — король поднимает бровь. — Ты уже большой мальчик. Эйгон едва сдерживает нытьё. Джейхейре бы он не отказал. — Нет, — вновь качает король головой. — Но я покажу тебе кое-что. Он не поднялся с постели, видимо посчитав, что Эйгон таких усилий не стоит, но подробно проинструктировал его вслух: да, вот тут, у гобелена с изображением Воина, видишь маленькую плиту, давай, отодвигай её... — Это ходы, — объяснил он. — Наши покои близко, поэтому ты не заблудишься, если будешь использовать их. — Ты доверяешь мне такое? — тронутый, спросил Эйгон. — Приходи, если снова захочешь напиться и поплакать, — слова короля были задиристы, но улыбался он так смешливо, что ему прощалось всё. — А сегодня возвращайся в свои покои в сопровождении рыцаря. Я буду спать. Эйгону хотелось поцеловать его перед тем, как уйти, но он не мог. Пусть и очень хотел.

━━━━━━

Он отчаянно пытался не частить с визитами, но так уж получилось, что Эйгон пользовался ходами, как правило, каждый второй вечер. Ему было плохо сидеть одному, зная, что король где-то там, в одиночестве, готовый улыбаться ему и спрашивать, что не так. Эйгон приходил поздними вечерами, когда точно знал, что им никто не помешает; здоровался застенчиво, отодвигая гобелен, и король всегда приветствовал его тепло. Это было великолепно. Это вызывало привыкание. Один раз король позволил ему поспать вместе. Он сказал, что делает это в качестве исключения, что Эйгону не стоит привыкать, потому что это не подобает пятнадцатилетнему юноше, почти мужчине; проплыви эта информация во двор, его бы высмеяли. И всё же та ночь была хорошей. Эйгон не прижимался, зная, что король этого не оценит, но ему нравилось слушать спокойное дыхание короля и засыпать, чувствуя отдалённое тепло его тела. На ночь дядя втирал себе мазь, чей запах со временем полюбился Эйгону. Однажды ему даже разрешили помочь, и он прикасался к обнажённой ноге короля со всей осторожностью и нежностью, на которую был способен. — Ты намного ласковее мейстера, мальчишка, — улыбался ему король. Эйгон берёг эти моменты и отчаянно жаждал новых. Мама когда-то говорила ему, что темпераментом он был совсем не похож на Таргариенов. Говорила, будто не было в нём того огня, что бушевал во многих из них и особенно сильно — в его отце. И раньше он соглашался. Думал, что это правда — имея самую чистую кровь, он всё же не был похож на других, более яростных и властолюбивых. Но теперь? Теперь его охватило чувство, которое он с удивлением идентифицировал как жадность. Она вспыхивала остро, яркой вспышкой в его каменном сердце, и моментами переходила в не менее опасную зависть и бессовестность. Он впервые осознал, что это значит — желать чего-то настолько, что люди, стоящие между ним и целью, казались досадными помехами. Цель. Его целью был он — король, дядя и одновременно кузен. Единственный, кто улыбался ему. Единственный, кто, казалось, не игнорировал его. Единственный, для кого Эйгон действительно старался. И тот, кому он был безразличен. Иногда, когда Эйгон чувствовал себя слишком навязчивым, он просто сидел в проходе. Он не хотел докучать дяде, но и оставаться в своих покоях поздними вечерами было выше его сил. Поэтому он просто сидел: слушал, чем занимается король, пусть это и ощущалось подлым шпионажем. Он слышал скрип пера, шелест книг, звуки принятия ванны и даже обследования мейстера... А ещё — женщину. В первый раз Эйгон торопливо задвинул гобелен обратно, молясь Семерым, чтобы король не заметил колыхания, и остановился. Не ушёл, не оставил их наедине, не попытался сделать вид, что ничего не слышал... Он стоял и слушал. — Да, дорогая, вот так... Голос у дяди был хриплый и довольный. Понять, что у него происходит, было слишком легко даже для Эйгона: тихие хлюпающие звуки, его же стоны, поскрипывающая постель... Жар бросился в лицо, и чем дольше он там сидел, тем сложнее ему было оставаться на месте. Король застонал громко, и звук этот отдался дрожью по позвоночнику. Дядя был говорлив. Он называл эту женщину «милой», «хорошей» и «красивой», хвалил красноречиво и беззастенчиво, как никогда не говорил с Эйгоном или даже Джейхейрой. Мысль эта так впечатлила Эйгона, что он просидел до самого конца, дослушав, как стонать начала уже женщина, а затем они вместе замолчали, переговариваясь тихими игривыми голосами. Наконец, она ушла. Эйгон вдумчиво следил за тем, чем занимался король. Чуть более четверти часа он оставался на месте, стоически игнорируя затекающие ноги, а затем, старательно выровнив выражение лица, проскользнул внутрь. — Мой король, — поздоровался скромно, пронаблюдав, как глаза короля медленно раскрылись. Дядя его лежал, раскинув обе руки по бортикам ванны, позволяя воде мягко обволакивать нежную белую кожу, граничащую с остатками ожогов. Эйгону дядины ожоги нравились. С ними он выглядел величественно, как настоящий воин Таргариенов. — Эйгон, — ответил король лениво. Волосы упали со лба, когда он откинул голову на бортик и взглянул на него. Улыбка расползлась по красивым губам. — Поможешь мне с ванной? Иногда, находясь с королём наедине, Эйгон думал о том, как легко бы было его убить. Например, прихватить с собой нож с ужина, спрятать в рукаве камзола, а когда дядя лежал, такой расслабленный и доверчивый, вонзить ему в горло или грудь... У него в покоях тоже были ножи. Можно было воспользоваться любым из них. В другой реальности Эйгон бы так и поступил. Но в этой? В этой он подошёл ближе и покорно, едва ли не радостно, принялся втирать масло в дядины шелковистые волосы. Короткие завитки мягко скользили меж пальцев, пропитываясь ароматом чего-то деликатного и приятного. Эйгон делал так, как запомнил у слуг: водил руками аккуратно и мягко, так, как понравилось бы ему самому. — У тебя нежные руки, — пробормотал король, будучи в полудрёме. Он льнул навстречу прикосновениям, откидывая в блаженстве голову, и иногда смотрел на Эйгона из-под ресниц. Глаза у него красивые — светло-сиренивые, оттенка приятного и нежного, в отличие от тёмных, почти чёрных глаз Эйгона. Иногда, когда Эйгон пытался вызвать в своём сердце ненависть, он вспоминал того короля, что стоял над трупом его матери. Тот был совсем другим: вместо игривых улыбок губы его были мрачно поджаты, ноги сломаны, а ожоги свежим розовым пламенем лизали суровое обезличенное лицо. Но с тех пор волосы отрасли, ожоги, как ноги, зажили, а взгляд — преисполнился чем-то спокойным, дымчатым. Когда Эйгон пытался его ненавидеть, он вспоминал его улыбки и тот факт, что дядя был последним, кто у него остался. Он скорбел по матери и злился одновременно: зачем она сделала это с ним? Зачем вынудила короля так с ней поступить? Эйгону не нужен был престол. Он бы предпочёл жить тихо и безмятежно, нежели убивать родственников за мнимую власть и паршивый трон, на который дядя часто жаловался, зовя некрасивым и неудобным. Видимо, Эйгон действительно не был похож ни на мать, ни на отца. — Подашь мне одежду? — попросил наконец король, когда вода начала становиться неприятно холодной. Эйгон бросил быстрый взгляд на дядю, пока тот натягивал вечерний наряд. У короля была красивая, умеренно очерченная мускулами спина, плавно переходящая в почти по-женски округлые ягодицы; его левая нога двигалась с заметным затруднением, но Эйгон восхищался его упорством в том, чтобы не пить макового молока и двигаться по большей части самостоятельно. Разочарование больно кольнуло, когда кожа прикрылась тканью рубахи, но Эйгон усилием воли отбросил это неуместное чувство. — Пойдём в постель? — попросил он. — Мне нужно ответить на пару писем, — известил дядя вместо этого, похлопав его по щеке сожалеюще. — Ложись пока сам. Эйгон послушался — всегда слушался. Запоздало его настиг стыд. Он лежал в той же постели, в которой... Бросив быстрый взгляд на короля, Эйгон глубже вдохнул простынь, притворяясь, будто пытается заснуть. Дышал, пока не почувствовал едва ощутимый душок, сопровождающий многих знатных дам во дворе. Ему понравилась мысль, что минутами ранее на этой же ткани лежал голым король. Несмотря на то, что на нём был минимум одежды — лишь ночная рубаха — Эйгон мечтал раздеться полностью и завернуться в дядины простыни. Женщина та стонала довольно. Король был добр с ней? Ласков? Целовал ли он её губы, обнимал ли? Эйгон почувствовал привычную уже ревность. — Ты сегодня поздно, — король аккуратно сложил трость у постели, взбираясь к Эйгону на другом конце. Он всегда сохранял дистанцию; вот и сегодня лёг на расстоянии двух ладоней, упав устало на подушки. Эйгон вспомнил, как в первый раз, будучи не в себе, обнимал дядю беззастенчиво и крепко, лёжа на нём, как... Как какая-то девица, не знающая стыда. Как та, с которой спал сегодня король. — Слуги задержали, — гладко солгал Эйгон. Король, впрочем, тему опоздания не продолжил — Эйгону подумалось, что ему было попросту плевать. Ревниво он вспомнил о словах, обращённых к той женщине: как король звал её прекрасной, восхитительной, как чувственно стонал, как тяжело звучал... Тогда, лёжа ночью рядом с дядей, Эйгон не впервые задумался о том, каково это — быть с ним. Прижиматься телом к телу, чувствовать жар его тяжёлых, плотных бёдер, на которых Эйгон так полюбил лежать ещё в первый раз... Насколько сильной или аккуратной оказалась бы его хватка на талии? Как напористо он целуется? Эйгону бы хотелось доставить ему удовольствие. Он жалел, что не был женщиной, чтобы сделать всё как положено, но ведь и у мужчин есть рот? Мужчины ведь берут мужчин в борделях, они делают с ними что-то, что им нравится? — О чём ты так серьёзно думаешь? — прервал его мысли дядя. ... о том, как возлечь с тобой, мой король. — Сегодня был тяжёлый день.

━━━━━

Эйгон легко принял мысль о том, что жаждет мужчину. Годами изнывающий от горести и несчастья, он счёл неправильным давить долгожданные чувства в зародыше, какими бы ужасными и греховными они не были. Король — его дядя и кузен — тот человек, что своим притяжением сводил живот и мог легко вызвать как улыбку, так и слёзы. Если мужеложство — грех, то Эйгон легко был готов пойти на этот проступок. До тех пор, пока дядя его не отвергал, он бы сделал всё.

━━━━━

Джейхейре, всё такой же нелюбимой и недружелюбной, исполнилось четыре и десять — то, на что изначально договаривался король — и следом зашли речи о свадьбе. Эйгон больше не плакал, как раньше, но и счастья происходящее не вызвало. Индифферентно он позволял снимать с себя мерки, примерять богатые ткани, отвечать на бессмысленные вопросы служанок о том, какие блюда бы он хотел... Какая разница, что есть, если радости не доставляет само празднество? Десять таких свадьб стоили одного вечера с королём. Однажды, за неделю до свадьбы, вглядываясь подолгу в мутное зеркало, Эйгон впал в меланхолию. Он разглядывал свои черты: белые-белые, без единого золотого отблеска волосы, падающие неряшливо на чело, и светлый же лик. Он был весь бледен, словно обезжиренное молоко; словно валирийская его кровь настолько вычищена и выбелена, что это отразилось на его облике чистотой и скукой. Эйгон сам себе казался скучным. Королю нравились такие? Воспевал бы он оды этому юному, ни разу не женственному лицу? Покрывал бы он поцелуями эти скулы и спускался бы ниже, к твёрдой груди и равнинам живота? Ещё пару недель назад Эйгон бы постеснялся узнать. Но в тот вечер, до блеска вымывшись в мыльной воде, натеревшись маслами и мягкими тонкими ароматами, накинув на плечи приятную на ощупь ночную рубашку... Он стоял перед проходом, разглядывая гобелен с валирийскими оргиями, и пытался подавить цветущий в пустом желудке страх. «Избегай еды днём», говорила ему та дама из борделя, поглаживая по голой спине и улыбаясь снисходительно. «Всё легче, когда ты женщина, но и мужчины не безнадёжны». Эйгон много заплатил ей за молчание. Он пришёл тогда, попросив уединиться, и попросил совета. Очевидно, замаскировав всё юношеским любопытством, но шлюха та, должно быть, всё поняла — слишком застенчиво и скованно выглядел Эйгон. Она пыталась опуститься на колени, потянуться к подвязками его одежд, но он не дал. Сказал, что пришёл не за этим, но она могла бы... Показать нагляднее на его теле. «Вот тут», шептала она с позабавленным лицом, скользя пальцем меж его голых ягодиц, «мужчины трахают друг друга». Это звучало страшно и необычно, когда она объясняла ему процесс, но следом Эйгон вспоминал короля и сомнения хоронились под гнётом жадности и ревности. Он мог быть лучше, чем та женщина; он бы сделал больше, он бы старался сильнее. А шлюха сказала, что при должном старании получится почти так же, как с женщиной. Королю понравится. — Думаю, тебе стоит перестать приходить ко мне так поздно, — заметил дядя первым делом, отмахиваясь устало от писем. Голос его звучал нейтрально, вовсе не строго, но Эйгон всё же поспешил спросить расстроенно и нервно: — Я тебе мешаю? Король, должно быть, воспринимал его приход, как знак остановиться, потому что часто вставал из-за стола и принимался за вечернюю рутину: надевал, не стесняясь его присутствия, ночную тунику и выпивал кубок вина, чтобы успокоить боль. Почти всегда предлагал и Эйгону — объяснял, что так лучше спится. — Вовсе нет. Ты скрашиваешь мои вечера, — в ответ ему засмеялись. Король, следуя его мыслям, молча протянул кубок, прося выпить, и Эйгон нерешительно глотнул. Вино тяжело оседало в пустом желудке. Весь день Эйгон отказывался от еды и ныне чувствовал сосущий голод; живот сводило, но желания есть как такового он не чувствовал. Никогда не чувствовал — лишь иногда, в компании дяди, кубок вина казался вкуснее и слаще обычного. — Ты не завтракал со мной сегодня, — продолжил король, садясь на постель. Мазь на левую ногу он уже и не мазал — говорил, что она болит лишь при дождливой погоде. Эйгон отчасти скучал по времени, когда мог трогать его, не выдумывая причин и не оправдываясь. — Я не был голоден, — солгал он в ответ. — Нервничаешь перед свадьбой? Эйгон не нашёлся, что сказать. Он неуверенно оглянулся на дядю, чувствуя, как в нагрудной подкладке теплом тела согревается бутылёк масла. Его тоже дала шлюха — сказала, что без масла никак, а если и получится, то будет больно и совсем не приятно. Сердце его колотилось в груди и дыхание сбивалось. — Нет. То есть, не совсем, — я нервничаю по другим причинам, хотел добавить он, но вовремя остановился. — У тебя были годы, чтобы привыкнуть к этой мысли, — король пожал плечами, опираясь на кулак лениво и праздно, одновременно делая глоток вина. В последнее время он заново вернулся к прежним привычкам — вино подарило ему здоровый румянец и участило улыбки на капризно очерченных губах. Дядя его выглядел, как валирийское божество: расслабленно лежащий на подушках, златоглавый и светлоликий, с вдумчивым взглядом из-под ресниц и росчерками ожогов, что бледнели с каждой луной. Эйгон умышленно наполнял его кубок вновь, вновь и вновь. Слова его вернули к воспоминаниям почти годовой давности. Тогда Эйгон лежал пьяный — чуть больше, чем король сейчас — и впервые признался кому-то, что вовсе не желает Джейхейры. Дядя тогда гладил его задумчиво по волосам, но со временем прекратил так делать. Эйгон подумал, что он слишком вырос для этого. Шесть и десять — не лучший возраст для того, чтобы лежать на коленях взрослого мужчины и ластиться к прикосновениям. И всё равно... Король пускал его к себе. Спал с ним в одной кровати, когда мог бы каждую ночь звать новых женщин. Это что-то значило, разве нет? — Помнишь... — Эйгон нерешительно провёл языком по губам, — помнишь, ты говорил, что женился бы на мне, будь я женщиной? Он часто думал об этом по ночам. Наверное, его бы выдали замуж за короля еще два года назад, как Джейхейру сейчас, а к нынешнему времени у него бы уже был ребёнок — может и два, если бы дядя захотел. Эйгон бы дал ему назвать их; он бы радовался всему, что дал ему король. Мечты эти сладким туманом оседали в голове, пока он засыпал, а наутро Эйгон ходил тренироваться с мечом. Как мужчина и наследник. — Помню, — отозвался король. На губах виделся отблеск вина, пока он не слизал его с видимым удовольствием. — Я... Думал об этом, — признался, запнувшись, Эйгон. Он приподнялся на локтях, отчаянно игнорируя пылающий стыдом жар на лице. — Часто. — Думал о чём? Король казался расслабленным от выпитого, но глаза его оставались всё такими же цепкими и внимательными. На Эйгона он всегда смотрел как-то по-особому. — О том, что был бы не против. Сердце бойко билось в ушах, заглушая наступившую тишину. Эйгон отчётливо увидел, как сглотнул король. Вино его застыло в дюйме от рта, брови взмыли вверх. Язык быстро лизнул нижнюю губу. Голос звучал хрипло: — Что? В другом мире и в других обстоятельствах Эйгон бы залепетал от стыда и перевёл бы неловко тему. Смирился бы с неправильностью своих чувств и не стал бы даже пытаться — кто король, а кто он, Эйгон, его племянник и наследник? И всё же Эйгон был Таргариеном. Жажда и темперамент в его крови были ничуть не меньше, чем в других, и всякая неуверенность топилась под натиском жара и жажды обладать. Он приблизился, не отрывая от дяди взгляда. — Я сказал, что представлял себе это, — рука мягко отобрала кубок, наполовину полный, а следом Эйгон залпом опустошил его. Вино сладкой волной прошлось по горлу. Большим пальцем он стерел каплю с уголка губ, возможно, окончательно поняв, чем королю оно так нравилось. Мысли ушли. — Как бы ты трахал меня, будь я женщиной. Прядь волос упала на лицо, стоило Эйгону сдвинуться. Король не сопротивлялся, когда бёдра его оседлали; лишь напрягся и приподнялся на локтях, возможно, чувствуя себя уязвимо. — И я подумал, — продолжил, сглотнув тяжело. — Может, это и не препятствие? Может, ты не против трахнуть и мужчину? Непроизнесённый вопрос повис в воздухе. — Ты шутишь надо мной? — невнятно, возможно, от выпитого, спросил король. Эйгон почувствовал укол совести: вполне вероятно, что будь дядя полностью трезв, он бы не подпустил его к себе и стряхнул с колен быстро, бессердечно, как не стеснялся делать обычно. И всё же Эйгону было удобно. Ему нравилось, какие румяные и мягкие у короля становились щёки и как нежно ломался мужской баритон. — Нет, — возразил, ёрзая у дяди на бёдрах и устраиваясь поудобнее. Эйгон приблизил их лица, чтобы почувствовать тяжелеющее дыхание короля. — Я хочу этого. — Не нарывайся, Эйгон, — донеслось в ответ. — Ты меня не хочешь? — несмотря на сердце, дрогнувшее от этой мысли, он продолжил с той уверенностью, которой не чувствовал в себе. Ладонями обвёл драгоценное, завораживающее лицо, о чертах которого думал просыпаясь и засыпая. Каждый проклятый день. — Я могу быть хорошим, правда. Я буду делать, как тебе нравится... — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — король попробовал уйти, вывернуться из-под его веса, и в отчаянии Эйгон приблизился и клюнул его в щёку. И ещё, и ещё, и ещё. Он целовал всюду, куда мог достать, особенно задерживаясь на губах: влажный чмокающий звук сопровождал каждый из поцелуев, теплом направляясь в пах. Вжался теснее в торс, соединяя их тела, пусть и сквозь одежду, и задом почувствовал большие крепкие руки — дядя, умышленно или нет, сжал его ягодицы, ткань на которых была настолько тонкой, что по ощущениям её и вовсе не было. Эйгон знал, что ему нравятся поцелуи. В тот день, сидя в проходе, он и слышал-то только их — влажные, частые... — Я недостаточно красив? Недостаточно хорош? — болезненно укусил чужую губу, тут же извиняюще зацеловав рану. Король отчётливо вздрогнул, выдохнув. — Джейхейра. Свадьба, — между поцелуями пробормотал он. Руки переместились на поясницу, забравшись под рубашку. — Я женюсь на ней, — Эйгон отстранился, быстро облизав губы. Ладонями прошёлся по крепким плечам, по лопаткам, выгнув спину, когда талию собственнически обхватили. На щеках расползалось тепло, член твердел. — Женюсь, но не по любви. Мы оба это знаем. Вновь он приземлил поцелуй ему на щёку, следом на шею. Глаза поднял требовательно, снизу-вверх. — Счастливым меня сделаешь только ты. Король смотрел на него тёмными, внимательными глазами. Эйгон осознал, что он хочет сделать, лишь когда глупо ахнул от удара затылком о постель; больно не было, лишь неожиданно. Вес придавил сверху, плотное бедро втиснулось между его, силуэт загородил тусклый свет свечей. — Ты будешь молчать, — король тяжело дышал, пожирая его взглядом, — что бы сегодня ни произошло, слышишь? Эйгон едва успел судорожно кивнуть, как колено сдавило пах, а рот заткнулся поцелуем. Дядя всё делал порывисто и с многолетним опытом, своим напором выбивая из Эйгона весь дух. Он почти напуганно сжался, когда рука проскользнула меж ягодиц и оттянула одну, щипля мягкую податливую плоть. — У меня... У меня есть кое-что, — взволнованно произнёс он, вытаскивая из подкладки бутылёк размером с большой палец. Протянул его почти стыдливо. Дядя его жест сопроводил взглядом растерянным. Растерянность превратилась в улыбку, улыбка — в смешок задиристый и игриво-насмешливый. — Как долго ты это планировал? — они теснее сплетаются телами, вернее, дядя вдавливает его в постель собой, пахом в пах, пока губы его опаляют жаром ухо: — С самой первой встречи, когда пришёл пьяный и зарёванный? Когда лежал на мне, весь из себя застенчивый и милый? Эйгон едва сумел подавить всхлип, руками обвивая шею, а ногами — чужое бедро, что хорошо и правильно давило ему там. Бутылёк с маслом откатился в сторону. Волосы у дяди пахли приятно и свежо. — Хотел этого с самого начала? — порывистый кусачий поцелуй приземлился на шею, следующий — на открытую кожу плеча, с которого король жадно стянул рубаху. — Ещё с того дня, когда подслушивал, как я трахаюсь, а затем зашёл невинный и незнающий? — Откуда ты... — испугался Эйгон, почти попытавшись оттолкнуть, но дядя отстранился сам, нависнув с кривой ухмылкой: — Я видел, как колыхнулся в тот день гобелен, — волосы его мягко свисали, щекоча Эйгону лоб. — А если ты хотел сделать вид, что не подслушивал, то стоило не приходить вовсе. «Я знаю, когда ты мне лжёшь, наследник». — Я не подслушивал! Я просто, — он крепче стиснул дядино бедро, словно пытаясь доказать, — просто... — Лжец. Рубаха задралась по ключицы, оголяя подрагивающий живот и грудь. У Эйгона был порыв прикрыться, но король припал к нему жадно, словно вместо твёрдой юношеской груди у него была женская, полная и мягкая. Дядя больно кусал соски и вдыхал запах свежевымытой гладкой кожи. — Что ты там говорил? — Эйгон почувствовал его улыбку телом, отчего моментально вспыхнул от стыда и смущения. — Хотел, чтобы я тебя трахнул? Хотел бы стать моей маленькой примерной жёнушкой? Член, вопреки эмоциям, твердел с каждым новым унизительным словом. Он судорожно закивал, прикусив губы и расплывающимся зрением уставившись вверх, на тёмный балдахин. Не выдержав, прикрыл беспомощно глаза и вильнул бёдрами, ища с дядей контакта. — Пожалуйста, — горячий шёпот сорвался с губ. — Пожалуйста-пожалуйста. Пожалуйста, замолчи... Продолжай. — Я сделаю это, — король крепко поцеловал его губы, крадя дыхание и даря винный вкус. — Сделаю, как ты хочешь. Он крутил и вертел Эйгоном, как вздумается: просовывал заботливо руки под таз, стягивал штаны, гладил спину и ягодицы, трогал твёрдые от тренировок бёдра... Король был в меру крепким, не совсем мускулистым, а ростом Эйгон и вовсе грозился его превзойти; несмотря на это, под дядей он вновь ощущал себя маленьким, молоденьким, словно и не приближался к своим семнадцатым именинам. Словно не был взрослым, считай, мужчиной: высоким и ладно сложенным, со сломанным уже голосом и сильным телом. — Ты уже готовился? — дядя обвёл пальцем щель меж ягодиц, мокрую и скользкую от масла. Эйгон стыдливо кивнул: шлюха предупреждала его, что далеко не каждый мужчина считает нужным подготавливать другого, а если не подготовиться, то будет больно и неприятно. Он не знал, как бы поступил король. — Хороший мальчик, — удовлетворённо выдохнул дядя, целуя задраное колено. Вылил на руку половину бутылька и, старательно отвлекая Эйгона укусами и чмоками, надавил. — Ты хорошо знаешь, что нужно делать. Скольких ты так принимал? — Никого! — Эйгон почти разозлился, дёрнув короля за прядь волос. — Я не шлюха. — Правда? — широко ухмыльнулся дядя, прежде чем плавно войти внутрь. Пальцы у короля были длиннее, чем у него, понял Эйгон в тот же момент; протяжное хныканье сорвалось с губ в ответ на неудобство и боль. Тут же его опалил шёпот: — Тш-ш, тише, сладкий, я знаю, что это не так. Ты ведь мой, да? Берёг себя ради этого дня? Чтобы я был первым, кто трахнет эту хорошенькую жёнушку? Пошлость, произносимая устами короля, звучала по-особенному приятно. Голос его, низкий и хриплый, был создан для жаркого шёпота и похабных од, призванных лишить Эйгона воли и развести ноги шире, так, чтобы крепко обвить торс напротив и не сопротивляться, когда к первому пальцу прибавлялся и второй, и третий. — Перевернись ради меня, — Эйгон мутно проследил, как блестящие пальцы короля с влажным эхом покинули его. — Я хочу тебя видеть, — ответил он умоляюще, прижимаясь к дяде всем телом, — трахни меня так, пожалуйста. — Повтори, — приказал король хрипло. — Трахни меня лицом к лицу, если хватает смелости, дядя. Дядя со стоном соединил их губы. Эйгон с энтузиазмом окунулся в поцелуй, жадно хватая всё, что был готов дать ему король. Член, измазанный в масле, в него проникал медленно, неспешно, и всё же Эйгон громко и высоко ахнул, когда чувство наполненности увеличивалось, а длина всё не кончалась. — Вот так, молодец, — шептал ему дядя, медленно двигаясь внутри. — Чувствуешь меня? Знаешь, как в тебе тесно? Так чертовски тесно, Семеро, я готов провести так вечность. Эйгон почувствовал, что плачет, когда толчки его начали ускоряться: он чувствовал себя до того переполненым, что мыслям и эмоциям, кроме глубинного восторга, не оставалось места — король заменил их членом и удовольствием от их союза. Когда он, сходящий с ума от ощущений, запрокинул голову, широко раскрытыми слезящимися глазами глядя на изголовье, дядя схватил его за челюсть. — Смотри на меня, — вторя толчкам сказал он, — и не плачь. Разве тебе плохо, сладкий? — Мне хорошо! — зарыдал Эйгон громче. — Мне очень хорошо! Дядины бёдра громко шлёпали по его ягодицам. Шлёп — по телу проходится дрожь. Шлёп — внутри свободно скользит горячий твёрдый член. Шлёп — Эйгон впивается зубами в крепкое плечо короля, пытаясь совладать с эмоциями. Ему казалось, что происходящее длилось вечность и одновременно короткое мгновение. Вот дядя трахает его, закинув длинные ноги на плечи и шепча непристойности, а вот — финиширует на сжимающуюся задницу, тут же принявшись размазывать вокруг неё семя. — Ты бы выносил моих детей, будь ты женщиной, — пробормотал король тоскливо, с жадным восторгом наблюдая за тем, что делал. — Я бы женился на тебе и трахал бы каждую ночь, пока ты в одиночку бы не пополнил ряды Таргариенов. — ... из всего этого ты можешь сделать только одно, — сорваным голосом ответил Эйгон, не сводя глаз. Ресницы слиплись от слёз. — Трахать меня каждую ночь. И король слушался. Трахал его каждую ночь с того момента.

━━━━━

На свадьбе король стоял позади септона, с благоприятной улыбкой выслушивая благословения. — Сегодня великий день! — проговаривал он на пиру, поднимая кубок. — День, который запишут в учебники по истории! День, когда в шести королевствах окончательно наступил мир! Если у короля и были великие таланты, то ораторство было одним из них. Он говорил громко и уверенно, так, что люди улыбались его воодушевлённому тону, и притягивал взгляды своей величественной, богато разодетой фигурой. — За будущих короля и королеву! Он целовал дочь в лоб, а Эйгона — в обе щеки. Дворяне хлопали жесту, восхваляя великодушие короля. — Да будут они счастливы! И лишь Эйгон заметил, как широко ухмылялся его дядя.