weep not for me, my lamb

за шесть месяцев до Коридор чуть-чуть качается, как старая люстра у потолка — разве что не скрипит. Под пальцами тепло чужой груди. Несмотря на стройность, у Дань Хэна упругие мышцы, Линша трётся о его плечо щекой, оставляя на зелёной рубашке следы румян и тонального крема, пока его губы скользят по её шее. Щекотно. По коже рассыпаются мурашки, собираясь кольцом пожара внизу живота. Она ведёт ладошками от его груди к спине, сжимая плотную ткань в пальцах. Дань Хэн целует её — наконец-то — не сдерживаясь. После ухода Сандэя снова шумно вибрирует музыка, басы отдаются в стенах, и Линша крепче прижимается спиной к закрытому окну. Хочется откинуть голову и окунуться в ночь. Чтобы вязкая темнота поглотила, как глубокие озёрные воды, или чернила, или щупальца каракатицы, или чтобы Дань Хэн оказался драконом и разжёг в ней пламя, огненным дыханием согрел её вот так, как сейчас, целуя. Или чтобы у него стало два члена. Как у змей и мелких рептилий. И он вошёл в неё сразу обоими. Линша откидывает голову назад, открывая больше голых участков тела, и убирает длинные волосы с плеча. Стекло холодит затылок. Пальцы путаются в волосах Дань Хэна, пока он нежно всасывает её кожу губами, едва оставляя следы, а хочется укусов. Страстных, до синяков. Но, может, у них всё впереди? Они встречаются всего пару недель. — Хочу тебя, — выдыхает ему на ухо, крепче прижимая к себе. В воздухе накурено, а у Линши сладкие духи. Дань Хэн ведёт носом вдоль её ключицы и целует в плечо, спуская лямку майки до локтя, а затем сжимает руками тонкую талию, пробираясь большими пальцами под шёлковую ткань. — И я тебя, — шепчет куда-то её шее в ответ. Горячие ладони перетекают под майкой на поясницу, а губы находят её губы, сминая в тягучем поцелуе. Контраст с холодным сквозняком от окна. Линша легко царапает накрашенными ногтями меж его лопаток, приоткрывая рот, чтобы Дань Хэн скользнул в него языком, и сгинает ногу в коленке, медленно ведя вверх и прижимая к его тёплому боку. Юбка задирается, но так плевать. Одна ладонь исчезает с её поясницы и спускается на бедро, Дань Хэн мягко поглаживает большим пальцем её ляжку и ведёт вверх к трусикам. Возбуждение простреливает во всём теле. Линша судорожно вздыхает в его рот. Приоткрывает глаза и прижимает его ближе, ближе, купаясь в тепле; мелкая дрожь пробегает по телу, когда его пальцы забираются выше и Дань Хэн сдвигает в сторону полоску ткани её трусов. Воздух холодит нежную кожу, но впротивовес невыносимо жарко. Сладость, голову кружит сладость. Дань Хэн нажимает пальцами меж её половых губ, погружаясь в тёплую скользкую влагу, и Линша мягко стонет ему в губы. В коридоре больше никого нет, но их может быть видно с лестницы. Линша быстро расстёгивает пряжку ремня Дань Хэна и спускает ширинку, тут же дёргая его ближе к себе за кромку джинсов. Как же заводит публичность. И алкоголь в крови. Линша перекладывает руки на его плечи, а Дань Хэн приспускает собственные трусы и надавливает головкой члена на её промежность, водит сверху вниз, растирая её смазку, а затем обнимает за поясницу, насаживая на свой член. Внизу всё горит от возбуждения. Линша крепче сжимает Дань Хэна коленками, чувствуя, как горячая плоть скользит внутри, распирая её, и стонет. Дань Хэн стонет тоже, сцепив зубы, и осторожно толкается, пуская по телу волну жара. Кожа к коже. Возбуждение приторно сладкое. Чуть выйдя, Дань Хэн входит в неё до конца опять, вжимая ягодицами в подоконник. Неудобно, но до чего хорошо. Под пальцами вьются мягкие волосы Дань Хэна, Линша вздыхает и приоткрывает глаза, чтобы увидеть, как в распахнутых напротив окна дверях стоит Блэйд и смотрит прямо на них. — Чёрт, — Линша неосторожно оттягивает Дань Хэна за волосы от своей шеи, но он и сам резко от неё отстраняется, будто почувствовав чужой взгляд спиной. Температура то ли подскакивает на несколько градусов вверх, то ли, наоборот, опускается. Становится на одно колено, укладывается на ковёр. Блэйд медленно прикрывает за собой дверь, сжимая в пальцах дотлевающую сигарету, и молчит. Лучше бы что-то уже сказал. Лучше бы посмеялся и извинился, мол — неловко, прервал, но ему не смешно. Линша и не видела ни разу на нём улыбки, вечный траур и сигареты; Линша знает лишь, что Дань Хэн бросил Блэйда в начале августа, и не любит о нём говорить. Приходится схватиться за подоконник, чтобы не съехать с него без внезапно исчезшей опоры, и одёрнуть юбку вниз, хотя Блэйд даже на неё не смотрит. Его взгляд не сходит с Дань Хэна. Сигарета, должно быть, жжёт ему пальцы, но Блэйд или привык, или ему плевать, а может, это расширенные зрачки мешают ему чувствовать боль. Дань Хэн переводит взгляд с Блэйда на закрытую дверь. Может, это только так кажется, что он закусывает губу, но приходится отвлечься на то, как Блэйд как-то рвано дёргает плечом и шагает к лестнице. Потухший пепел падает на ковёр. — Ты знал, что он здесь? — Линша поправляет лямку майки на место. Уходящий Блэйд отчего-то оставляет её в беспокойстве. Дань Хэн вытирает рукой губы и тянется к джинсам, чтобы привести их в порядок. — Нет, откуда, — дёргая вверх ширинку, он жмёт плечом, но его приклеенный к опустевшей лестнице взгляд говорит, что это неправда. Без его близости становится холодно. Линша спрыгивает с подоконника и останавливается напротив Дань Хэна, наполняя собой направление его взгляда — невидимый след Блэйда стараясь закрыть — и аккуратно кладёт ладони на ремень, заглядывая в лицо. — За ним освободилась комната. Может, пойдём туда? Дань Хэн думает пару секунд, вздыхает и качает головой, накрывая её руки своими. — Нет, он там был не один. У него волосы растрёпаны и если он курил в комнате, то это после секса, иначе бы вышел на улицу. Пойдём ещё куда-то. Неспокойное чувство набухает, как бутоны весной на деревьях, но сейчас лишь начало осени, и Линша его отбрасывает. Блэйд курит после секса, и у него, наверное, уже кто-то есть. Оставив ремень в покое, Дань Хэн в последний раз оглядывается на лестницу и тянет её за запястье вглубь коридора, где по обеим сторонам осталось несколько непроверенных комнат. сейчас — Насколько близко ты общалась с Робин? В кабинете холодно, а её курточка осталась в коридоре. Линша потирает руки о коленки, обтянутые капроновыми колготами, и пытается прикинуть, насколько очевидно через тонкую блузку видно её затвердевшие от низкой температуры соски. — Если честно, я не могу назвать нас близкими подругами, — она медленно скользит взглядом по кабинету. — Бедняжка. Робин хорошая девочка. Однотонный пол, однотонные стены, стол с бутылкой воды на нём и парой бумаг, руки Цзин Юаня, сжимающие бумаги, сам Цзин Юань. Его родинка около глаза. Линша чуть склоняет голову набок, рассматривая его спокойное лицо без стеснения, потому что сам Цзин Юань на неё не смотрит. — В смысле, была хорошей. Никак не могу привыкнуть, что её больше нет с нами, — Линша закусывает щёку изнутри, вытягивая ножку под столом вперёд, пока не касается щиколотки Цзин Юаня носком ботинка. — Это так страшно. Цзин Юань, наконец, поднимает на неё взгляд. за шесть месяцев до Голова кружится. Цзяоцю втягивает в себя дым сигареты, как океан всасывает воду во время отлива — он и есть океан, глубокий, солёный, полный рыб и если он продолжит думать, его снова унесёт; тело потряхивает после ночи. — Выглядишь, как будто тебя не Блэйд трахнул, а унесло торнадо, выебало и вернуло по частям, — говорит сбоку Авантюрин. — Иди нахуй, — беззлобно. — Ты не лучше. Осенний ветер уже потерял летнюю жару, но от утренней прохлады всё равно осталось немного. Душно, как перед дождём. Цзяоцю выдыхает дым в воздух и поворачивается к Авантюрину, чтобы сосредоточиться хоть на чём-то, кроме раскалывающей череп боли. — Успокаивай себя дальше, я всегда неотразим. На Авантюрине розовые очки, которыми он пытается скрыть синяки под глазами. Нечего пить осадок домашней наливки. Но он не слишком неправ — кроме бледной кожи и усталого взгляда ничего в Авантюрине не выдаёт похмелья. Затяжка, подержать дым в лёгких, выпустить его в воздух мягкими завитками. Затянуться снова. Авантюрин докуривает первым и сразу достаёт из пачки следующую. — Ты не видел Веритаса вчера? — зажимает сигарету губами и щёлкает зажигалкой. Цзяоцю подставляет ладонь сбоку от чужого лица скорее по привычке, чем из-за сильного ветра, который мог бы затушить тонкую бумагу. Кого он вчера только не видел. В карманах куча смятых купюр, и это не считая те, которые у него стащила Ханаби вместе с пакетиком дури, а значит, он общался со многими, прежде чем его утянули на второй этаж. А там — облака, трасса, линия электропередач, пальцы Ханаби в его рту. Блэйд. — Не помню, — он вдавливает окурок в перила, оставляя чёрный след, и тянется рукой к карману Авантюрина, но получает шлепок по ладони. Поднимает удивлённый взгляд. — Ты мне в прошлый раз скидку дал? Нет, нахуй послал, — Авантюрин смотрит поверх очков своими бешеными глазами. Человеку с похмельем нельзя показывать такие цвета. — Вот и я даже на смертном одре с тобой сигаретой не поделюсь. — Поэтому я тебе скидку и не делаю, это от души в душу должно идти, а у тебя её нет, — тошно. Глаза Авантюрина похожи на разводы бензина. Лужа, натекшая из треснутого бака на дороге. Дорога — хриплый смех Блэйда. Цзяоцю отворачивается от прожигающих взрывоопасных омутов и достаёт пачку из кармана, где то ли последняя сигарета, то ли свертками набит товар. К счастью, сигарета. — Так что, не видел? Может, вспомнишь? — Авантюрин повисает на перилах, вытянув руку вперёд. Сигарета повисает вниз в расслабленных пальцах. — У него тёмные волосы, чуть волнистые, и такой взгляд, ну, сложно перепутать… — Я знаю, кто такой Веритас, — разговор начинает надоедать. — И уже сказал, что не помню. Не до тебя сейчас. Авантюрин прожигает Цзяоцю испытующим взглядом, но он не смотрит в ответ и щёлкает зажигалкой, чтобы закурить, слишком долго держа дым во рту. Мягкие розовые волосы выбиваются из пучка, как перья сладкой ваты. Хитрый лис всегда всё помнит. — Попробуй не сторчаться, — Авантюрин бросает не со злобы, даже не попытка задеть. Затягивается до лёгкого спазма в лёгких, задерживает дыхание. Выдыхает. — А то тебе никто помогать не станет, с твоим-то отношением. Цзяоцю в ответ только жмёт плечом немного дёргано и совершенно неясно, о чём он думает, но Авантюрин и не пытается угадать. Перед глазами — Веритас. Раздражённый сидит за столом напротив, в нём от всеобщего веселья — яичная скорлупа с выпитым сквозь щёлку желтком. Такой красивый в неоновом свете и дыме. Разгладить бы складочку меж его бровей, провести носом по шее и медленно спуститься перед ним на колени, расстегнуть ширинку штанов — прямо там же, на кухне; Авантюрин был в моменте достаточно пьян, чтобы об этом думать. Упереться коленями в кафель. Отрезвляющий холод, передающийся сквозь тонкие джинсы прямо в кость. Веритас бы смотрел на него сверху вниз своими огненными глазами, совершенно чужими на спокойном лице — надменные, гордые, прожигающие насквозь. Веритас бы положил ладонь сначала ему на щеку, а потом переместил на затылок, может, Авантюрину бы повезло и в этом жесте толика нежности проскользнула — а потом приспустил трусы. Надо было хотя бы предложить ему налить. — Сейчас пара с Галлахером начнётся, не хочу выслушивать дебильные шутки из-за опоздания, — пепел остаётся грязными разводами на перилах и тут же частично слизывается ветром, окурок летит в жестяную банку на подоконнике. — Я пошёл. — Давай, – краем глаза Авантюрин замечает, как Цзяоцю лениво поднимает руку ему на прощание, даже не оборачиваясь. Зря он накинулся, Цзяоцю ничего Веритасу не продавал. Веритас сам искал его и Ханаби. И всё же он может знать, чего Веритас хотел. На лестничной клетке Авантюрин чуть не налетает на Блэйда, поднимающегося по ступенькам хмурым куском угля. Бледность ему к лицу. Как и ад, который Блэйд за собой несёт. Авантюрин невольно отступает в сторону, давая ему дорогу, и вздрагивает от безразличного взгляда усталых глаз — Блэйд, похоже, сегодня совсем не спал. Из коридоров публика медленно затекает в прорези кабинетов. Отлив на строгие полтора часа, после него — прилив на кофе и покурить. Авантюрин закидывает в рот жвачку в наивной надежде, что мята его освежит, и заходит внутрь. Взгляд сразу тянется к Веритасу. Уложенные завитками волосы, слишком ровная для задрота осанка. Рядом с ним сидит Жемчуг, но даже если бы место было свободно, Веритас его всё равно к себе, наверное, не пустил бы. Но это ничего. Авантюрин бросает сумку на пустующий стол Робин, которая обычно приходит минут за пятнадцать до начала занятий, и падает на её место. Сандэй рядом косится на него недовольно. — Здесь занято, — холодно цедит. От Авантюрина несёт сигаретами и неприятностями. Он смотрит наискось, будто сканирует Сандэя взглядом, и на коже по его следу остаются липкие пятна. Сандэй сразу хочет отмыться. — Разве? — Авантюрин поворачивается всем корпусом и ухмыляется, трогая пальцами тонкую оправу очков. — А я думал, твоя сестрица не смогла встать с утра после вечеринки. Так бывает, если перебрать. Хотя откуда тебе знать, ты веселье только портить умеешь, и то из этого одно посмешище получается. В груди вспыхивает возмущение, которое неоновый бензин радужек, глядящих поверх розовых стёкол, лишь распаляет до взрыва. Он не посмешище. И Робин лишь раз оступилась, но стоит Сандэю сделать короткий вдох, чтобы ответить, как дверь открывается, и преподаватель пожирает всё его внимание целиком. — Утро, ребята, — Галлахер. Галлахер. С щетиной на лице, закатанными до локтей рукавами рубашки и темными волосами. С хриплым голосом и смехом. С внимательным взглядом тёплых чайных глаз. И от него тоже, как от Авантюрина, несёт сигаретами, но совсем по-другому, и это сложно объяснить. — Сразу спрошу, чтобы не тратить на это много времени: кто-то сделал доклады, о которых мы говорили на прошлом занятии? — он глазами обводит кабинет, и Сандэй вскидывает руку, конечно же, первым. — Отлично, Сандэй, можешь рассказать сейчас, но не больше пяти минут, у нас сегодня большая тема. У Галлахера тёплая улыбка. Лишь на мыслях о ней Сандэй доживает день, она расслабляет узлы, завязанные у него под рёбрами. Отсутствие Робин натягивает в нём всё до предела, как и взгляды, то и дело на него бросаемые после вчерашнего происшествия; но Робин всегда была своевольной и мало думала о последствиях, он ей это простит. — Молодец, Сандэй, — говорит Галлахер в конце доклада и хлопает его по плечу. — Молодец, твинк, — шёпотом передразнивает Авантюрин. Ярких насекомых и рыб не едят птицы, потому что неестественные в природе цвета содержат яд. Сандэй не знает никого ярче Авантюрина, а у Галлахера тёплые руки, и от плеча жар растекается по всему телу, собираясь искрящимся озером внизу живота. К концу занятий Робин так и не появляется. Она не отвечает на сообщения, но заходит в сеть, и Сандэй склонен думать, что она его игнорирует; а небо около их дома, как обычно, темнее, чем везде, хотя он находится на пригорке у церкви и солнце, напротив, должно цепляться за крест, а не бежать от него. Ветер, стрекот цикад, собственные шаги. Дневной шум отчетливей звучит в голове, когда вокруг нет постоянных источников звука, и Сандэй прикрывает глаза, сосредотачиваясь на стуке своих ботинок. Скрипит калитка, когда он заходит во двор. Выложенная песчаником тропинка поднимается к дому. Улыбка Галлахера. Морщинки в уголках его глаз. Тёмные волоски на руках, мышцы, напрягающиеся под кожей, немного мятая рубашка в клетку… — Ты сегодня позже, чем обычно. Гофер стоит в прихожей — чистит щёткой своё пальто. — Я выехал вовремя, но вышел на остановку раньше, — Сандэй старается говорить спокойно. — Хотел прогуляться. Погода хорошая. — Да уж, сентябрь в этом году тёплый. Шорох жёсткой щетины о ткань. Гофер откладывает щётку в сторону и расправляет пальто перед собой, оценивая результат, пока Сандэй снимает обувь. Руки Галлахера, его похвала за проделанную работу. Серебристые волосы Робин. Под сводом рёбер болезненным узлом затягиваются нервы. Сандэй надеется проскользнуть мимо, не привлекая внимания, закрыться в своей комнате на втором этаже, выдохнуть и —  — Стой. От мягкого глубокого голоса всё опускается внутри. — Повернись ко мне. Сандэй слушается. Рыжий свет из окна цепляется за очки-половинки Гофера, по-старомодному украшенные цепочкой, съезжает по тонкой оправе и исчезает в тени. Гофер подходит ближе и наклоняется к Сандэю, втягивая носом воздух. Больших усилий стоит не отшатнуться. — От тебя пахнет сигаретами. Он даже не меняется в лице, когда щёку Сандэя обжигает болью. Пощёчина отбивается громким шлепком между голых стен, голова дёргается в сторону от удара, но Сандэй не хватается за лицо — лишь вдыхает резко и выравнивается, держа взгляд где-то на уровне чужой груди. — Рядом со мной сидел одногруппник, который курил на перерыве. Вы знаете, я бы не стал. Голос, закалённый годами, не пропускает дрожи. — Почему ты сидел не с сестрой? Гофер смотрит на него сверху вниз, как ворон смотрит на мышь, которую собирается съесть. В коротких чёрных волосах, зачёсанных назад, пробивается седина. — Она сегодня села с подругой, — Сандэй поднимает глаза, подставляя лицо впивающемуся в него взгляду. — Когда я уходил, они работали в библиотеке над общим проектом. Радужки Гофера цвета запёкшейся крови. По телу ползут стебли, оплетают бёдра, руки, добираются до шеи и впиваются в нежную кожу шипами, мешая вдохнуть; это тень Гофера падает на Сандэя, пока за его чёрной головой уходящее солнце рисует нимб. — Хорошо. Передай, чтобы в следующий раз она пригласила подругу заниматься к нам. Ко мне записались на исповедование, я вернусь поздно, — Гофер, наконец, отворачивается, и нимб за его головой исчезает за кромкой подоконника — солнце садится. — Ужин в холодильнике. Парализующее на месте ощущение исчезает. Сандэй вдыхает, не осознавая, что до этого держал воздух в лёгких без движения, и взлетает вверх по лестнице, захлопывая дверь ванной на замок. Тяжело дышит. Упирается на умывальник ладонями, зажмурившись — один, два, три, четыре — а после смотрит на своё отражение, где на покрасневшей щеке кольцо Гофера оставило полосу лёгкой царапины. Почти не болит. На край стиральной машины ровно свёрнутым квадратом ложится рубашка. Поверх неё аккуратно укладываются брюки. Носки и трусы летят сразу в корзину с грязным бельём. Сандэй заходит в душевую кабину, задвигает дверцу и выкручивает воду почти на максимум, наблюдая, как от неё краснеет бледная кожа бёдер — а после прикрывает глаза, воскрешая в воображении прикосновения Галлахера на своём теле. Хриплый голос. Приглушённый, у самого ушка, зовущий по имени и обжигающий дыханием мочку. Крепкие руки гладят по плечам и спускаются ниже. Обхватывают тонкую талию, большими пальцами пересчитывают позвонки. В животе снова приятно тянет. Сандэй закусывает губу и кладёт ладонь на свой медленно твердеющий член, выбрасывая из головы всё, кроме Галлахера — он ждал весь день, но этого оказывается недостаточно, хочется больше. Душевая лейка отправляется на крепёж над головой, окатывая горячей водой лицо. Чуть покалывает царапину на щеке, но Сандэй лишь подставляется под горячие потоки и заводит освободившуюся руку за спину. Аккуратно проскальзывает пальцами меж ягодиц. У Галлахера руки грубее и больше, чем у него, но если прикрыть глаза и хорошо представить его себе, в животе быстро разгорается возбуждение. Член совсем встаёт под ритмичными поглаживаниями, на головке выступает смазка. Сандэй собирает её подушечками пальцев и прикладывает ко входу, чтобы легче было проскользнуть внутрь; Галлахер бы выдавил на ладонь много смазки и она стекала капельками по бедру. Хочется застонать в голос, но Гофер мог ещё не уйти. Пальцы надавливают на вход, проникая немного туго. Расслабься, хрипло шепчет Галлахер, и Сандэй слушается, отставляя одну ногу в сторону. Молодец. Ладонь вокруг члена сжимается крепче, с нажимом проводит по выступающим венкам, пока пальцы поглаживают тёплые мягкие стенки, проникая внутрь со спешкой на грани дискомфорта. Дыхание сбивается. Сандэй глотает воздух кусками, от горячей воды идёт пар, и кислорода не хватает. Вместо горячих потоков Галлахер прижимается к его спине всем своим твёрдым телом, гладит широкой ладонью по впалому животу. Наклоняется и целует в шею, пуская волну мурашек. Прикусывает мягко. У него выступают клыки, оставляя отпечатки на коже, их видно, когда Галлахер широко улыбается — а потом Галлахер проезжается по его ягодицам пахом, и Сандэй не удерживает громкий вдох. Удовольствие скручивается в нём преисподней. Рука внутри пропадает, оставляя после себя пустоту, вместо неё Галлахер входит членом — одним слитым движением, попадая по комочку нервов и взрывая в Сандэе удовольствие, смешивая со всем скопившимся напряжением и выплёскивая густыми белыми каплями на кафельную стену. Сандэй ещё несколько раз проводит по члену и убирает руку, достаёт из себя пальцы. Мокрые волосы липнут к щекам. Капли воды стекают с губ, высокая температура жжёт распаренную чувствительную кожу. Удовольствие расслабляет всё тело до кончиков пальцев, но на сердце грязно. Галлахер исчезает, оставляя Сандэя наедине с фактом, что он запал на преподавателя по истории.