because of you

Пустота. Лень. Вечная усталость. Агрессия на пустом месте. Уже ставший хроническим недосып. Сколько это еще будет продолжаться? А как давно уже продолжается? Месяц? Два? Три? Год? Если честно, Эндрю уже сбился со счета. Да и не то чтобы его это интересовало. После снятия с таблеток его больше не преследует фальшивое веселье и неудержимая явно нездоровая ухмылка. Это и радует, и нет одновременно. Если кто-то пытается заговорить с Эндрю или взаимодействовать с ним каким бы то ни было способом, то тут же ловит полный ненависти взгляд и отступает. Это касается абсолютно всех. Даже Аарона. Как бы он ни старался подступиться к брату, тот выстраивал вокруг себя все более высокие стены, и в конце концов «нормальный» близнец просто сдался, как и все остальные, теряя надежду хоть на один нормальный разговор с Эндрю. Он почти не появлялся на тренировках, а если когда-то и соизволил встать на ворота, то играл на «отвали». Пропускал все мячи и делал вид, будто ничего и никого вокруг не существует, игнорируя возмущение и ругательства сокомандников. Ему просто было плевать. У него не было цели, не было мотивации. Кевин обещал дать ему это, но у него не вышло. Какая жалость. Но в один день что-то изменилось. Ваймак привел им новенького, совершенно непривлекательного на первый взгляд. Все его лицо и, скорее всего, даже тело, скрытое мешковатой и изрядно поношенной одеждой, было покрыто множеством безобразных шрамов. Но Эндрю не раз ловил себя на мысли, что невольно засматривается. Изучает рубцы на чужом лице, подмечает разбросанные по нему же едва видимые веснушки, которые легко не заметить, если не всматриваться, и пытается не утонуть в холодных ледниках голубых глаз, когда они смотрят прямо на него. И этот придурок, чьи каштаново-рыжие волосы все время глупо и раздражающе торчат из стороны в сторону, что аж хочется взять в руки расческу и уложить их, только бы не мозолили глаза, бесит Эндрю определенно намного больше, чем кто-либо другой. В особенности раздражает его улыбка, время от времени появляющаяся на потрескавшихся губах. Его озорной взгляд, когда он в очередной раз играет в безмолвные гляделки с Эндрю и в конечном итоге выигрывает, довольствуясь средним пальцем, которым Миньярд тычет ему в лицо. Его желание забить гол в ворота, когда в редких случаях на них стоит Эндрю и, на удивление, отбивает каждый летящий в его зону мяч. Его холодные пальцы, когда он забирает сигарету из чужих таких же, случайно касаясь кожи. Его расслабленное и безмятежное выражение лица, когда он присоединяется к Эндрю на крыше. Его незатыкающийся рот, который будто не может говорить ни о чем другом, кроме экси. Его нелепая улыбка, когда ему удается вытянуть из Эндрю хотя бы одно слово. Его «игра в правду», когда он обрывками рассказывает о своем прошлом, о происхождении шрамов, и даже позволяет прикоснуться к ним, вполне удовлетворенный краткими ответами Миньярда. Его «Я знаю» в ответ на «Я ненавижу тебя». И, блять, его теплые и сухие губы, ощущающиеся слишком хорошо, когда целуют совсем не сопротивляющегося Эндрю. Кажется, в один момент что-то пошло не так. С каких пор Эндрю начал считать кого-то интересным? С каких пор разговаривает с кем-то дольше десяти секунд? С каких пор перестал противится чьим-то прикосновениям? С каких пор стал говорить «да» вместо «нет»? О, стоп. Все это работает только с ним. Только с этим безумно наглым идиотом. Только с чертовым Нилом Джостеном. Между ними явно происходит что-то, что Эндрю яростно, всеми фибрами души отрицает. Ни за что и никогда он не скажет Нилу ничего, кроме привычного «Ненавижу тебя», в которое Джостен уже давно не верит. Но Эндрю все равно ненавидит Нила. Он ненавидит Нила, когда запускает пальцы в его слегка вьющиеся и непослушные волосы. Он ненавидит Нила, когда делит с ним одну сигарету на двоих. Он ненавидит Нила, когда все-таки тонет в голубых омутах его глаз. Он ненавидит Нила, когда засматривается на ненавистную ему улыбку, которую тут же стирает с чужих губ настойчивым поцелуем. Он ненавидит Нила, когда, сидя на холодной крыше ночами, переплетает свои пальцы с его и позволяет привалиться к своему плечу. Он ненавидит Нила, когда чувствует себя с ним в безопасности. Он ненавидит Нила, когда выдает ему детали своего прошлого, к собственному облегчению не замечая в чужих глазах ни крупинки искренне ненавистной ему жалости. И он безумно ненавидит Нила, когда целует его так, словно в его губах начинается и заканчивается весь мир, словно вокруг нет никого и ничего, кроме них самих, их излюбленного места на крыше и одной пачки сигарет на двоих. Нил стал его личным уголком спокойствия. Он всегда все понимает, никогда не навредит и не позволит сделать это другим. Он никогда не сделает ничего против воли и всегда без вопросов примет «нет», если Эндрю скажет ему это вместо привычного «да». Но он не скажет. Да, Эндрю ненавидит Нила. Но никогда его не отпустит.