tell me i'm your national anthem!

Святая Девота, освященная чудом, прибыла в порт Монако на корабле, сбитом с курса штормом, сияющий город лился в ее холодные руки, как благословение или мольба. Она была почитаема, но находилась так далеко от дома, что все ее гимны были написаны на едва знакомом языке. Шарль вырос с ее именем на кончике языка, а в его разуме всегда было место для веры, для судьбы и для других тонких, почти туманных вещей. Он будто впивался зубами в первый поворот на трассе Монте-Карло. — Осторожно, — говорит ему Брайан перед рестартом, прижимаясь лбом к шлему Шарля. Глаза в глаза, рука к руке, а между ними пульсирует будущее Феррари. — Езжай осторожно. Шарль кивает и мычит что-то утвердительное — что-то между французским и итальянским. В глазах Брайана что-то кипит, горячее двигателя, горячее надежды. Он доходит до машины, сжимает плечо Шарля и исчезает в суете паддока. Мир вновь обретает свои краски и звуки, становясь настоящим — первый старт происходил как будто в полусне, а вращение планеты замедлилось под обороты его шин, вжимающихся в трассу. «Еще одна попытка», — думает Шарль, жмурясь. — «Сейчас. Сейчас мой шанс». Он больше не молится. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз водил кончиками пальцев по вышитому кресту, прежде чем надеть перчатки на горячие и влажные руки под бдительным взором бабушки. Или его отца. Или крестного. Он может вспомнить одну-единственную строчку исторического монегасского текста из школы: L'arima d'u passau. Душа прошлого, словно обещание, пронизала сыновей и дочерей Монако. Иди снова, и снова, и снова, пока не вспомнишь. Снова и снова, и снова. (Вот почему Шарль мчится: внутри него слишком много духов, борющихся за его внимание, слишком много святых покровителей, чтобы он мог назвать их имена, стоящих позади него, положив руки ему на плечи. Он хочет съесть мир до самого края, а потом вернуться домой…). На трассе солнце светится красным сквозь веки, теплое, как чужие руки, вложенные в его. Монако, ты любишь меня? Здесь он разбивал коленки, пропитывая кровью асфальт, здесь он познал голод в часовне, наблюдая, как солнечный свет сквозь витражи освещает пыль, летящую вниз, вниз, вниз, а потом исчезающую. Карлос однажды сказал ему, что ему нужен шлем с la corona de espinas. Он свел руки в виде ореола над головой Шарля. Шарль отмахнулся от его рук. Не называй меня мучеником. Он знает, что город выглядит так, будто хочет сделать его своим мучеником, увидеть его веру, его сердце, его двигатель, заглохший на улицах. Но он является созданием желания, прежде чем он станет созданием преданности. Он верит только в то, что чувствует, а именно: в пять литров топлива в венах, в шесть цилиндров в груди, в две руки на руле, в шины с шероховатостями сзади, в звук, который издает жизнь, когда ощетинивается и нуждается. Его сердце уже давно покоится под титановой кожей rosso corsa, отражающей летний солнечный свет первой гонки, которую он наблюдал. Кровь ревет так же, как двигатель под давлением в ушах. Полузнакомые гимны. Все, чего Шарль когда-либо хотел, — этого, этого, этого, этого — этот флаг на его плечах, этот гимн, срывающийся с его губ, этот трофей, тяжелый, как душа, навсегда привязывающий его к этой цепи, а их имена выгравированы рядом, как надгробия влюбленных. В этом году ему двадцать шесть, и он полон желаний, как жеребец, напрягающий удила. Он думает, что, может быть, это то, чего ему не хватало, если что-то и было, то какой-то секретный ключ, который ему просто нужно повернуть — если дело дойдет до признания. Он открывает глаза и думает: «Я хочу этого. Ты отдашь мне эту победу? Это мой дом. Я весь твой. Я всегда был твоим. Никто не сможет отобрать его у меня». Гран-при Монако не похож ни на один другой — медленный, неподвижный, затаивший дыхание. Машины группируются и растекаются по трассе, словно четки, неправильно пересчитанные дрожащими пальцами, влажными от пота. Он думает о Карлосе, посылающем воздушный поцелуй в небо, о Брайане с именем Каэтана на губах — покровителе игроков и удачи. Все они отдали ему свою кровь, свой пот, свои слезы, свой сон, своих сыновей. Шарль больше не молится, но на последнем вздохе перед тем, как погаснет свет, он спрашивает: Монако, ты полюбишь меня? Он находит название этого огня в глазах Брайана на семидесяти четвертом круге гонки. Решимость, как кровоточащие десна — красная и белая. Его флаг. Его чувство вождения. Маленький мальчик, плывущий на спине в гавани, а волны нежно пробегают пальцами по его волосам, шепча, шепча: Я принесу победу домой. В этом году им больше нечего дать, кроме себя. И он всегда принадлежал только Монако. Гавань взрывается. Трибуны поднимаются как один, надежда разражается звуками, приводя в движение законы Вселенной. Где-то в Монте-Карло женщина пересчитывает четки, словно провидица, слушая, как город ревет фанфарами. Каждый корабль в воде возвещает полет своего ангела. Песня о жемчужине в короне. Шарль плывет через финишную черту, его слезы превращают весь мир в горящее золото, одновременно шести, шестнадцати и двадцати шести лет, а его сердце разбросано по улицам за ним, и это его настоящее, сожженное в его груди вместе с жаром всей жизни желаний. В конце концов он попросил Монако об этом, и оно ответило ему пением. Я всегда был твоим. Ты всегда был моим. Солнце в его глазах. Руки на его плечах. Его голова запрокинулась назад, чтобы посмотреть на небо размером с весь мир, наполненное светом. На этот раз песня для него. Песня для него. Монако, ты меня любишь? Люблю, люблю, люблю.