Moscow city

Первая половина декабря выдалась на удивление легкой, даже беззаботной, если не считать выполнение мелких государственных дел, и протекла лениво, в отличие от второй, во время которой приходилось кататься чуть ли не по всему земному шару, и присутствовать на довольно частых собраниях стран, которое смело можно было охарактеризовать сборищем накрашенных уродов. Штаты не видел в нем никакого смысла и присутствовал там лишь за тем, чтобы в очередной раз понаблюдать за нелепым зрелищем или поспорить о чем-то с Советами, а грызлись они часто, особенно после окончания Второй мировой войны. Темы для таких диалогов находились сами собой, начиная полемикой и заканчивая обыкновенным спором ни о чем и личными оскорблениями, глумлением. Они либо безмерно ненавидели друг друга и пытались отвергнуть каждой клеточкой собственного существования, либо слишком любили причинять боль врагу. Но американец склонялся больше к первому варианту, хоть и признавал, что ему нравилось видеть взбешенного или нахмурившегося, с поджатыми, подрагивающими от обиды губами СССР. Ему нравилось быть самим катализатором этих эмоций. Слишком нравилось. Появляясь довольно редко на саммитах, Союз был единственным, кто еще, как ни странно, не успел надоесть мужчине окончательно и вызывал интерес, желание бороться до последнего на мировой арене господства. Будто бы он впринцепи позволил занять кому-то трон. Нет. Он ни за что не проиграет дрянному коммунисту. Но, черт возьми, красивому и до жути правильному, дрянному коммунисту. Соединенные Штаты раздражённо хмурится, изгоняя глупые мысли из головы, и засовывает голые руки в карманы куртки. Он ступал сейчас по русской промозглой почве в безбожно тонких черных туфлях, служащих разве что для красоты, но никак не обеспечения хотябы какого-нибудь тепла. Его голубые глаза в запотевших солнцезащитных очках были устремлены на величественный Московский Кремль, расцветающий впереди огромным вулканом среди белой пустоши. Стояли суровые зимние холода, а Америка всё никак не привыкнет. Для него каждый раз здесь происходит словно по-новому. Совсем недавно минул этот нудный, суматошный декабрь и наступил не менее нервирующий январь, знаменующий следующий год и начало чего-то нового в жизни каждого существа, но отдохнуть у одного из них нормально так и не вышло, ведь пришлось выполнять обязанности правителя даже сейчас. Из-за вечно преследующего чувства одиночества и ненужности, он был бы рад этому, но любви к январю месяцу, ровно так же как и к зиме, а в особенности к климату самой России — непонятной, непредсказуемой стране — не испытывал никакой, и находиться хотел тут в последнюю очередь. Америка огибает двух молодых парней в черных пальто, возникших откуда то справа: те здороваются, узнавая в нем правителя, который из вежливости выдавливает улыбку в ответ и пробегается глазами по всей Красной площади. На ее и без того заполненной площади появлялись все новые и новые лица, а прямо возле кремля уже набилось под завязку. Но, закончив свою работу здесь, к нему он идти не собирался и двинулся в сторону довольно масштабной парковки, желая увидеть уже припаркованный любимый, а главное теплый Lincoln Continental, коего там не оказалось. Америка с досадой фыркает и, не выдерживая, достает телефон, непослушными пальцами пытаясь набрать своего водителя. — Я уже закончил. Где ты? — Произносит он, когда на вызов, наконец отвечают. «Сэр, я еще.. Еду. Здесь образовалась небольшая пробка.» — Америка несколько секунд моргает, осознавая произошедшее полностью и тот факт, что ему придется торчать на холодной улице ещё довольно долго. — А ты разве не должен был остаться ждать меня? — Холодно отвечает американец и после, повысив голос, добавляет: — я сейчас умру от холода, черт возьми.. «США, простите, я просто не думал, что встреча закончится так быстро, а будет идти все два часа... — Блондин устало проводит рукой по волосам, ходя кругами по скользкому кафелю: дело в том, что он захотел лично посмотреть, как продвигается советский экспорт товаров на его территории, и передать оставленные Советами документы. По какой-то великой случайности американец пришел первым на собрание и заметил на пустом месте, предназначенному русскому, стопку бумаг, и решил вернуть их ему лично, ведь больше этот политический соперник там появиться не удосужился. «Растяпа, опять занят своими несносными отпрысками.» — Сделал тогда мысленный вывод Штаты, но СССР увидеть не смог: он находился на партийном собрании и решал проблемы внутренней политики, поэтому пришлось передать документы его секретарю. Это вызывало недовольство в мужчине. США понимал, что напряжение вокруг нарастает, их и без того хрупкие отношения рушатся, в скором времени обещая сделать из холодной войны, горячую, и нужно было хотябы немного сгладить острые углы, не позволяя окончательно перешагнуть границу и взяться за бомбы, разрушая уже страны не только третьего мира. Не то чтобы Америка боялся, что СССР сможет уничтожить его — он сделает это быстрее и куда эффективнее — нет. Просто игра в догонялки сильно завлекала мужчину, заставляя испытывать экстаз и то самое чувство, которое обычно вызвали чизкейк со вкусом кокоса и шарик сливочного пломбира, тающего на кончике языка. И он, честно признаться, хотел растянуть такие мгновения на подольше. Пока не приестся настолько, что надоест. — Вы сможете подождать еще сорок минут?» — Вновь раздается мужской голос через динамики телефона, заставляя капиталиста лишь кисло улыбнуться. — Куда я денусь, Альфред? Давай живее, до связи. — Америка сбрасывает и прячет гаджет обратно в карман, снимая очки, чтобы протереть их окончательно заледеневшие линзы. У него возникло чувство того, что проторчит он тут еще минимум час или даже больше, ведь пробки в столицах просто огромные. — Проклятая Россия. Блондин надевает очки обратно, чувствуя, как кожу головы начинает неприятно покалывать от холода, и быстрым шагом направляется в сторону резиденции Генерального секретаря ЦК КПСС, со злостью пиная пуховые перины снега по пути. Всего несколько минут назад он представлял, как приедет в аэропорт Домодедово, выпьет ароматное латте с русскими пончиками, и после полетит в первом классе «Аэрофлота» назад, на теплые земли, а теперь хочет просто где-нибудь согреться, хотябы просто не умереть от обморожения. По мере приближения к давно изученному кремлю, Штатам несколько раз пытались всучить бессмысленные брошюры и листовки с рекламой русских брендов, а так же продать разнообразные побрякушки вплоть до малоизвестных амулетов и плакатов с лозунгами, пока он в конце-концов не вышел в центр, к огромной, длинной ели. Её раскидистые ветви с огромными игрушками и шарами переливались в солнечном свете и шуршали, отбрасывая тени, и слегка пританцовывая под советские песни благодаря редким порывам ветра, возникающим тут. В голове невольно всплыл момент ещё из начала восемнадцатого века, когда ему, неопытному юнцу, доводилось сотрудничать с Российской Империей и приплывать на корабле в тоскливый, но красивый Санкт-Петербург, обыкновенно, по прибытию, чуть ли не стуча зубами от промозглого холода города. Император недовольно цокал и отдавал ему собственную шинель, а в третий раз и вовсе подарил, при этом серьезно сказав: «Если приедете раздетым снова, то больше ничего не дам и оставлю мерзнуть, прощайте-с.» Но по мере становления штатов независимым государством, шанс посетить Россию стал выпадать довольно редко, что уж говорить о зиме, которая проходила раз в году, и он уже успел позабыть, каким бывает на самом деле климат в Евразии. Америка угрюмо наблюдает за весёлыми и румяными людьми, прогуливающимися неподалеку, и обнимая себя за плечи, обернутые в кожаную куртку, немного растирает их, обжигая пальцы о замерзшую поверхность одежды. Почему он только оставил эти блядские перчатки в машине? Его изможденный из-за холода взгляд падает то на стоящие в дали ларьки с горячими напитками, то возвращается кирпичной крепости кремля, в которой можно было бы запросто укрыться; и так происходит ещё несколько раз, пока, наконец, не побеждает гордость, и мужчина не облокачивается о стену русского памятника, кажется, Святому князю Владимиру, решая закурить. Он судорожно достает полупустую пачку Pall Mall, но сигарета неуклюже выпадает из пальцев прямо во влажный снег. Америка отчаянно трясет красную коробку, вместо долгожданного никотина и сухой сладости с фруктово-ореховыми очерками, получает жалкие частички пороха и бумажные крошки. — Shut! What kind of day is it?! — Ругается блондин уже на родном языке, но его разгневанный тон голоса довольно успешно тонет в толще звуков и раздражающего радио. Всем абсолютно плевать. Он сейчас совсем один. — Shut... Проходит еще десять минут, и Америка, плюясь на собственные принципы, движется к спасительным киоску с яркой надписью: «Берите горячий шоколад, поторопитесь!», в последний миг понимая насколько там оказалась большая очередь, принимая иллюзию в пару человек для заблудшего путника. Ноги и руки сводило судорогой и несусветно щипало, бледное лицо давно обгорело. Он чувствовал, что долго еще не протянет хотел закричать, срывая напоследок и голос. Его вдруг толкают, выводя из короткого оцепенения и заставляя посмотреть на происходящее. Вокруг все кричат и смеются, разговаривают, смешивая неприятные звуки в симфонию, а дети и вовсе намереваются сбить страну с ног, даже не понимая, кто перед ними. Блондин быстрым взмахом поправляет очки, приклеившиеся к переносице и, морщась, понуро идет подальше от столпотворения. Животные. — Ну где ты, где ты... — Тихо бормочет Америка, выдыхая клубы нагретого воздуха наружу, что, к сожалению, Москве согреться не поможет. Он больше не достает телефон, благо тот стоял не на беззвучном режиме, решая экономить остатки хоть какого-то малейшего тепла в организме, но прислушивается в ожидании знакомой трели, которая оповестит его о долгожданном прибытии безмозглого подчинённого. США обязательно отчитает и уволит этого парня, как только попадет к себе домой. — Штаты? — Доносится слева хрипло, приглушенно, но знакомо до впивающихся игл в грудную клетку, заставляя американца повернуться в сторону голоса. Как он и думал. — Давно не виделись, USSR, — лишь произносит Америка, без особого энтузиазма и запала, и приподнимает губы в улыбке, на что Союз протягивает ему руку без перчатки. Блондин уже совсем не удивляется — он здесь живет и привык к холоду, а вот совершить рукопожатие сейчас вообще не хотелось, но пришлось, не вежливо будет. США быстро соприкасается ладонью с чужой, уже намереваясь спрятать ее снова в тепло, как СССР вдруг хмурится и сжимает свои пальцы крепче, не давая конечности упорхнуть. — Да они ледяные, вы что, даже перчатки не удосужились взять? — Коммунист говорит на родном языке, от чего его некоторые слова становится довольно сложно понять капиталисту, ощущающему на данный момент вновь поднявшееся в душе раздражение вкупе со смущением. Он хочет закатить глаза, но сдерживается. — Оставил в машине, да и я не думал, что задержусь здесь на три с лишним часа. — Попытался спокойно ответить блондин, не понимающий, почему его до сих пор удерживают. — Какре вам вообще дело.. Может, отпустите меня наконец? — Если я это сделаю, то вы просто потеряете свои руки от обморожения. Что ж, я, конечно был бы рад этому в некоторой степени.. — Тянут Советы, прожигая врага золотым глазом, пока другой в свою очередь разглядывал сквозь очки чужой так называемый наряд: серая шапка ушанка с красной звездой по середине, почти черный шарф, обнимающий сильную шею и полурасстегнутое, с меховыми лацканами пальто. Классика. Хотя, признаться, Америка находил в этом простеньком образе, порой, что-то милое, привлекающее, но озвучивать свои мысли в слух не собирался и по сей день, называя мужчину колхозом. — Но тогда я проведу себя некомпетентно, оставив вас здесь и получу выговор. — Съязвил СССР, полностью игнорируя просьбу Америки. — Тогда дайте мне свои, как вы их там зовёте, варежки? — Старается непринужденно ответить блондин и совершает рывок назад, но Советы оказываются быстрее и перехватывают его запястья, заключая а стальные тиски, что напрягало и раздражало одновременно. — Сначала их нужно разогреть. — Твёрдо сказал русский, заставляя американца издать нервный смешок и, оглянувшись по сторонам, яростно прошептать чуть ли не прямо в скуластое лицо: — Кого их? СССР, здесь люди, вы с ума сошли? — Могу вас смело уверить, всем плевать. — Но не мне... What!?.. Что вы делаете?.. — Шокировано восклицает США, на несколько секунд замирая от происходящего. — Я, по-моему, ясно выразился раннее об этом, Штаты. — Блондин лишь тупо наблюдал за тем, как упрямый коммунист сейчас растирал кожу его рук и дул на них ртом, опаляя практически онемевшую кожу теплым дыханием, и ощущал, как щеки вспыхнули, а стекла очков вдруг запотели, вероятно, благодаря сбившемуся дыханию. — Просто помолчите хотябы пару минут. Всё вокруг перестает иметь какой-либо смысл и отходит куда-то на второй план, оставляя лишь ощущения и эмоции Америки, и СССР, его интенсивные, но мягкие движения пальцев по тыльным сторонам обеих ладоней, приоткрытые губы, чуть ли не касающиеся самих рук. То, чем они занимались сейчас выходило за грани нормального поведения двух враждующих государств. Заставляло и притупляться здравый смысл — Америке хотелось большего. Намного большего. — Дети доставляют вам снова много хлопот? — Советы сдвигает ровные, черные брови к переносице на фразу, брошенную невпопад, но процесс согревания не прекращает, и в правду начиная возвращать конечностям прежнюю температуру. — В каком смысле? — Вы забыли документы после саммита 31 декабря, и... Я их привез вам лично, — Америка под конец затихает, понимая, что сморозил глупость, но поделать с собой уже ничего не мог. — Хм.. Да, спасибо. — Коммунист улыбается как-то светло, совсем не фальшиво, не с ехидством или насмешкой, а по-настоящему, заставляя сердце капиталиста пропустить пару ударов. Он еще, кажется, ни разу не видел его таким. — Неожиданно, что же вас заставило снизойти до, как вы выражались, кровавого диктатора? — Подобие романтического момента с грохотом лопнуло словно праздничная хлопушка. Америка фыркает, вспоминая статьи из газет, куда вставляли его фразы после выступлений или конференций на счет Советского союза и коммунистической партии в целом, порой абсолютно нелестного содержания. Еще помнит. — Хотелось бы обсудить наши отношения, но вас на месте не оказалось, а сейчас... — Зачем-то начинает США, но не знает как закончить столь бессмысленную фразу и осекается, не замечая пробежавшую по собственным пальцам дрожь. — А сейчас?... — Невинно и с наигранным любопытством тянет СССР, явно издеваясь над другим мужчиной. Американец впивается глазами в его и видит там ничем не прикрытые смешинки, ощущая, как внутри вспыхивает еще один огонь — огонь злости. — А сейчас самое время, наконец, сделать это! — И вместо того, чтобы ударить засранца, он, принимая правила их затянувшейся игры, тянется вперёд и без тени смущения слегка наклоняет голову вправо; неуклюже мажет ртом по уголку чужих губ и рьяно кусает нижнюю до крови. Советы от неожиданности распахивает глаз и шипит, всё-таки отпуская руки капиталиста, который, слизывая красную жидкость, грубо врывается языком в рот потерявшего бдительность хозяина, начиная щекотать нёбо и смаковать привкус судя по всему недавно выкуренной папиросы. О, он прокручивал этот полный сумасшествия момент ни раз в голове, и реальность оказалась лучше и ярче фантазии, если не брать во внимание суровую зиму. Америка жмется к мужчине еще ближе, продрогшим телом ощущая долгожданное тепло и стукаясь оправой очков о его скулу или повязку? — сложно разобрать; кладёт ладони на прохладные щеки, касаясь подушечками концов прядей красных волос, и не осознает, что обычное желание вогнать в краску оппонента в ответ переросло уже в интимность. СССР, вовремя заметивший косые взгляды людей, направленные на них, довольно скоро, но мягко отстраняется от настырного американца, и медленно, будто смакуя, облизывает собственную губу. — Думаю уже хватит, США. — Капиталист, придя в себя, сначала моргает, а после собирается уже убрать руки и спрятать в карманы, как одну из них быстро целует в костяшки коммунист, глядя исподлобья с немыми словами: «я не проиграю.» Невыносимо. Блондин, наконец, лихорадочно вырывается из чужой хватки; скалится, разрываемый противоречивыми чувствами к стране напротив, и цедит сквозь зубы, поправляя задравшиеся очки: — Да пошёл ты! — На мгновение самообладание теряется, и он уже не понимает, горит ли от ярости или стыда, благодаря подливающей масло в огонь своим хихиканьем публике, и отворачивается, выдыхая спертый воздух. Меж тем, рядом раздавалось шуршание, которое заметил американец, предпочитая проигнорировать: его сейчас волновал вопрос о том, что сказать и что делать дальше? — Вот, возьмите мое пальто. Я не замерзну, можете не переживать — Америка подавляет желание вздрогнуть, когда на плечи опускают тяжелую, но теплую одежду, и он уже разворачивается обратно, чтобы возразить, как Советы, легко улыбнувшись, продолжают: — И это не предложение, а приказ. До свидания, товарищ. США, сжимая пальцами меховые края одежды, почти подходящую ему самому по размеру, стоял на месте, посреди Красной площади, и глядел в спину постепенно удаляющемуся русскому, одетого в черную водолазку и высоко посаженные болотные брюки с длинными сапогами. Он глядел и одновременно впитывал ноздрями запах чужого одеколона, оставшегося на одежде и ощущал, как в низине собственного живота запорхали, вырвавшиеся из дряхлой паутины бабочки, оказывая ощутимое давление. — Чертов мальчишка. Спустя некоторое время пошел довольно сильный снегопад, осыпающий хлопья на все возможные поверхности, но Америка наблюдал за ним через стекла, наконец, приехавшего автомобиля и, сидя на кожаном сиденье, кутался в чужое пальто, совсем растеряв желание бранить бестолкового подчиненного, потому что согрелся. Потому что стал нужен кому-то ещё помимо себя самого.

I'll tell them my religion's you, USSR.

When Punktious comes to kill the king upon his throne,

I'm ready for their stones,

I'll dance, dance, dance...