от чего умирают звезды?

черная бездна вместо лица и кажется, что она разрастается дальше, спускаясь по шее к груди и животу, перемалывая кости и мышцы в одну сплошную кровавую кашу. он безликий. я не вижу его лица. он hollow и miserable. держится на тоненькой ниточке, опирается о подоконник поясницей. смотрит, смотрит, смотрит. испытывает меня своим взглядом. вспарывает от грудины до лобка, неаккуратно и резко, оставляя за собой рваное и кровточащее месиво. его взгляд – это пытка. хуже, чем все древнекитайские. хуже, чем кол, пронизывающий внутренности насквозь. его взгляд колюч, он распарывает мне шею и пробивает через глазницу череп. за окном ревет только родившийся декабрь – вихрем снега, вперемешку с шумом моторов и криком ворон. пахнет мазутом и холодом. он чешет затылок, будто это все обыденность и рутина, будто ежедневно он предупреждал меня и мне следовало этого ожидать. он разлагается у меня на глазах, изо рта его лезут опарыши и дождевые черви, и гниль ползет с кончиков пальцев, подступая ближе, к солнечному сплетению.       – нам надо поговорить. здесь не о чем разговаривать. я и так все знаю. все до единого. отмахиваюсь от него, в попытках уйти, но он хватает меня за запястье, крепко, цеплясь пальцами. они мягкие и разят гнилым мясом, пачкают манжеты белой рубашки. странно, он говорил, что у нас все навсегда. я верил, а вера испокон веков наказуема. непростительно это все, и губительно, у меня все внутри гибнет, будто облитое химозно-зеленым, выжигающим слизистые. легкие выходят наружу, легкие вырываются, скользко-желейным, клубнично-красным, как сладость из детства, приторно-сладким. он трет пальцем мою лучевую косточку, водит по ней, мажет липкой гнилостью, и внутри у меня все так противно сворачивается, скорчивается утробно, как маленький ребенок, пытающийся уйти от извращённых прикосновений взрослого.       – ты ведь знал все, и ничего не сделал. ужас в моих глазах появляется через чур быстро, ужас искажает лицо гримасой, ужас пробирается изнутри, растекается в брюшной полости. хочется возразить, но ложь эта будет бессмысленна – я действительно знал, или, по крайней мере, догадывался.       – саша, – тихим шепотом, на грани неслышного, аккуратно, будто боясь спугнуть ненароком, как дикого кролика. – отпусти меня. лучше бы шею свернул, хрустя косточками. лучше бы скормил меня волкам, точнее, себе волчьему, себе серошкурому, острозубому и желающему свободы. он волк степной, голодный, изголодавшийся, готовый наброситься на любого, кто появится, разодрать его на кусочки, полакомиться. я чувствую себя разбойницей, живущей в заброшенном замке, держащей любовь свою в плену, а он просит сорваться с цепи, просит ослабить веревки, свитые с моей благосклонности. а я отказываюсь, отказываюсь, кричу громкое «нет», шепчу тихое «не бросай меня», смотрю затравленно, смотрю дико, как уличный пес смотрит на тянущуюся в ласке руку, смотрю со страхом, с просьбой прощения, нелепой и глупой, и безосновательной, ведь вины моей нет. или мне так только кажется. начинаю анализировать все свои слова и поступки, все свои брошенные колкости, все издевки и усмешки, каждую каплю сарказма, каждый кусочек извергнутой в его сторону иронии, каждое нежеланное ему прикосновение, каждый шорох, каждый шаг, каждое дуновение на него воздуха, каждую эфемерную частичку своей навязчивости, каждый знак своего нелепого внимания, но вдруг он, будто замечая мою погруженность в собственные мысли, бросает четкое и классическое:       – дело не в тебе. и мне окончательно все становится ясно. дело точно во мне. это же классика. я слышу скрип двери, натужно открывающейся под натиском его ладоней, слышу шелест его пуховика, слышу застегивающиеся на ботинках молнии. пытаюсь догнать, спотыкаюсь о завернувшийся край ковра и плашмя падаю, снова слышу его, замершего посреди одевания, будто обеспокоенного, будто желающего заглянуть в комнату и убедиться, что со мной все в порядке. я жду, что он заглянет, жду, что его голова высунется из дверного проема коридорной двери, жду хотя бы обеспокоенного «все нормально?», слетевшего с его уст, наивно жду, по детски облачно, розовощеко и глупо. но хлопок входной двери выстрелом пробивает мне голову, экспансивной пулей проходя через подъязычную косточку, размазывая мозг по стенам, инкрустируя все осколками черепа. и все становится тихим, как будто летне-полуденным, жарким каким-то, удушающим, мертвенно бледным. ночь окончательно опускается на город, закрывает ладонями глаза особо отличившимя дуракам, говорит им «спокойного сна», погружает в негу кошмаров, упоительных только для нее самой, а для бедных глупых мальчиков – становящихся точкой невозврата. а я не бедный, и не глупый, но не ничего не вижу, только чувствую: раскалывающуюся пополам вдоль стреловидного шва голову, выбухающие глазные яблоки, напряжение в переносице, тягучее, неприятное, будто кто-то аккуратно вышкребает мне мозг ложечкой, аспирирует шприцем через орбиту, рвет нейронные связи. а потом наступает тишина, заменяет легкий гул машин на фоне, заменяет мерное гудение холодильника и телевизор соседки, новостями орущий через стену. я будто один единственный остался в этой вселенной, сижу в черной комнате, как синдзи в евангелионе, ищу смысл бытия, пытаюсь собрать расколовшуюся как переспелый арбуз голову, сжимаю ее ладонями, сжимаю ее коленями, а вокруг все тихо-тихо, как в вакууме, как в губительной для большинства организмов среде. привкус тошноты восседает на языке, доминирует над всеми другими чувствами. он кислит, как ранние яблоки, вяжет, мутит воду, скручивает в спазмах внутренности, выжимает желудок, растягивает пищевод, как школьник кислую ленточку, купленную за пару рублей в киоске. приступ рвоты доводит до слез, до первых капелек из глаз, до разрыващего чувства под грудиной - я хочу подавить его, но не могу. не могу также, как и отпустить его – это на рефлекторном уровне, у меня в продолговатом мозгу, рядом с центром дыхания и рвоты, вбито в сером веществе, отпечатано, заклеймлено. диафрагма сокращается и меня сгибает пополам, гнет, как нелепое юное деревце, зеленоватое внутри, хрупкое снаружи, живое до первого порыва ветра, существующее до первого интереса ребенка, вдруг решившего познать разрушение в действии. он и есть этот ребенок: он скручивает меня в судороге рвоты, он ломает меня поперек хребта, где-то между последним грудным и первым поясничным позвонками, он заставляет меня упасть на колени и содрогаться в спазмах, заставляет меня плеваться слюной, захлебываться желчью, потому что я за весь день в рот не взял ни кусочка. комната начинает кружиться, вихрем, смерчем, ураганом – какие там еще есть метафоры к быстрому и стремительному? в рое мыслей выхватываю школьные воспоминания: он рядом, урок обж, симптомы сотрясения – кажется, мне надо в больницу. кажется. все мне кажется. если кажется – креститься надо; но я не могу даже поднять руки, чтобы стереть с губ остатки слюны и желчи – так и падаю посреди комнаты, упираясь взглядом в угол, в глаза божьей матери.

...

просыпаюсь от того, что кто-то мне мажет по щекам чем-то холодным и пахучим, отдаленно напоминающим звездочку. чувствую себя боксером на ринге, которому тренер смазывает скулы и надбровные дуги, чтобы кожа не лопнула от напряжения, чтобы не пошла трещинами, не разверглась рытвинами на потеху противнику, чтобы кровь не заливала глаза и не мешала боевой способности, ведь ставки сделаны, все расчитывают и поражение не принимается. открываю глаза и вижу катю, корпящую надо мной со средоточием.       – ты дурак? она ухмыляется, а из моего рта вдруг, даже для меня это становится неожиданностью, вырывается беспомощный вой, истеричный и надрывный. чувствую себя подстреленным зверем, чувствую себя исполосованным шинами псом, вмазанным в асфальт. жмурю глаза как от яркого солнца, тру их ладонями, растираю до красноты, пытаясь заставить течь слезы обратно, или вообще не вытекать, но ничего не получается. лицо заливает, затекает в рот и уши, затекает на подушку под головой - затылок становится мокрым. меня прорывает, как дамбу: бетон и арматуру сносит потоками воды, и дальше, по руслу, наступает агония - мертвые люди, мертвые животные, мертвые птицы, вырванные с корнем деревья, размытые могилы, разрушенные церкви, кресты, плывущие по течению. катя смотрит на меня ошарашено и молчит, но молчит так, будто все понимала и предвидела, будто я один идиот не замечал, что происходит, будто я настолько заигрался, что забрел далеко в степь и подружился с волком, забыв о его клыках и любви к свободе, но не ожидал, что он может наброситься со спины и укусить глубоко, до костей и связок, укусить неожиданно и когда ему вздумается. да, катя, я дурак, самый настоящий. думаю, что определение этого слова в словаре ожегова можно заменить моим именем.       – он ушел. – я выдавливаю из себя два слова, как первые детские и самые трудные, как полугодовалое «мама», как «дай», которое ребенок говорит по любому поводу и не может остановиться, даже если просьба нелепая – он ведь не понимает, и потому продолжает твердить, раздражая родителей. да, катя, я дурак, а он ушел, оставил, бросил, покинул, или как там еще на человеческом языке обозначают предательство. за окном все еще темно, и я не могу понять, продолжается тот же день или уже наступил следующий. корчусь в истерике, все еще вою, все еще растираю себе глаза руками, все еще раздражаюсь от своей глупости. скатываюсь с дивана обратно на пол, ползу к входной двери и отчётливо ощущаю себя немощным, и несчастным, и жалким, псом с перебитыми лапами, волочащим их по раскаленному асфальту со скулежом. катя убегает в другую комнату, на кухню, если сказать точнее, приносит оттуда стакан, подозрительно пахнущий травами, и подносит его к моему рту. я отказываюсь, мотаю головой из стороны в сторону, упрямо, по детски, сжимаю зубы, не хочу это пить, но она давит на подбородок, вынуждая открыть рот, и заливает противное на вкус фенобарбиталовое нечто, вызывающее зависимость у бабушек. я вынуждено глотаю, опять же на рефлексах, чтобы не задохнуться, хотя очень хотелось бы: чтобы вода, минуя надгортанник, попала не в пищевод, а в легкие, чтобы заполнила их до конца, каждую альвеолу, чтобы пропитала ткани, чтобы хрипение и булькание, чтобы через нос выливалось, потом остановка дыхания, а следом - сердечной деятельности. но катя не дает, только жалобно смотрит, как я постепенно отключаюсь, а у меня в голове на готове лихорадочные сны о нем, о его глазах, его руках, о его голом теле и голове, полностью покрытой металлом брони, пуленепробиваемой, мысленепробиваемой, чувствонепробиваемой.

...

просыпаюсь от того, что не его руки гладят меня по волосам, аккуратно и ласково, в попытках успокоить и забрать боль, тихо, нежно, по родительски. но это не его руки, и потому мне становится еще больнее, будто это не легкие поглаживания пальцами, а попытки снять с черепа скальп. подрываюсь, резко сбрасывая с себя прикосновения, и снова падаю на подушки, в приступе головокружения и вернувшейся тошноты. как принцесса, ей богу, осталось по захаровски истошно позвать папу, а потом сбежать в лесную глушь. глаза не открываются, я не могу поднять веки – они будто отекли аллергически, слиплись друг с другом, переплелись ресницами, срослись конъюнктивами.       – ты как? интересный вопрос, учитывая, что пару часов (или дней?) меня выбросили, оставили, как надоевшую собаку на обочине - наигрались, больше не нужен. как я? по ощущениям внутри переполнено так, что барабанные перепонки готовы лопнуть от напряжения, и глаза вылезут из орбит, и язык, разбухнув, упрется в кромку зубов, а потом высунется, как у висельника. по ощущениям внутри пусто так, что эхо слов отбивается от стенок черепа, а вместо органов - полость, вакуум, бьющийся о позвоночник и ребра с грудиной, стучащий по ним, как по доске-колотилке: бам бам бам. и хочется сказать «входите», но если послушаться, если всё-таки открыть, то все вокруг схлопнется, почернеет, канет в лету - одним словом исчезнет, потому что вакуум поглотит это «все» без остатка, как черная дыра поглощает каждого, кто к ней приблизится. как я? глупый вопрос, но я не виню катю – она хочет как лучше, она не умеет в поддержку, ведь у нее дома принято только многозначительно отмалчиваться и делать вид, что ничего не происходило ранее, когда в стены летела посуда и руки распускались в гневливом приступе родительской беспомощности. я не виню ее и я почти что в здравом рассудке, поэтому выдавливаю из себя немногословное, но честное «плохо», и вплетаюсь пальцами в свои волосы, надеясь вырвать их с корнями. упираюсь головой в колени, бьюсь пару раз о них лбом в попытке выгнать лишние мысли, а катя лишь гладит меня по спине, пытаясь подобрать слова, но у нее выходит только классическое, на уровне сериалов с претензией на психологию:       – хочешь поговорить об этом? я отрываю голову от колен и смотрю на нее взглядом «подумай сама, хочу ли я говорить о том, как и почему любовь всей моей жизни покинула меня, видимо решив, что вдоволь наигралась с чувствами беззащитного мальчика, у которого вся жизнь еще впереди; и что этот беззащитный мальчик так легко отпустит, простит и забудет, найдет себе кого-то нового, а может и новую, заведет семью, детей, собаку, построит дом у реки, с голубыми ставнями, и будет жить себе припеваючи остаток жизни, даже не вспоминая о черных волосах, ниспадающих на широкие плечи в крапинку родинок и одиноких прыщиков, о тонких губах, при улыбке становящихся двумя ниточками, о носе с горбинкой, который сморщивается в отвращении при виде пьяных людей, о миндалевидном разрезе глаз, сщуривающихся на солнце, о темных, почти черных радужках, затягивающих трабекулами внутрь зрачков, о сломанном в драке правом ухе, с серебристой сережкой в хрящике, над которой бесконечно можно шутить; не вспоминая о пальцах в мозолях и стертостях, пересушенных, грубых на ощупь, но нежных в прикосновениях, не вспоминая о запястьях, с отцовскими часами и парой фенечек, о теплой груди, с пульсирующим под ребрами сердцем, о животе, в который приятно уткнуться и долго лежать, рассматривая потолок и стены, о бедрах и икрах, с рельефно перекатывающимися при ходьбе мышцами, о ступнях, аккуратных и летом непременно с биркенштоковскими ремешками бледной кожи, свободной от загара?» хочу ли я поговорить об этом?       – нет, все нормально.

все нормально, все нормально. все нормально. все нормально.

пытаюсь убедить себя в этом, пытаюсь вдолбить себе в голову, на уровне рефлексов, пытаюсь снова не расплакаться, пытаюсь снова не начать биться головой о колени, пытаюсь прийти в себя, но, как говорят психологи, стадия отрицания набирает свои обороты. я не хочу принимать факт самого отсутствия его теперь в моей жизни, не временного, а постоянного, стопроцентного, вечного. я не хочу принимать факт своего одиночества, такого же постоянного, но может не стопроцентного, потому что катя сидит у меня под боком и молча гладит спину, оставив попытки поговорить. новые капли слез скатываются по щекам и я почему-то чувствую сильную и довольно упорную потребность перестать плакать. то есть вот совсем, чтобы ни капельки, ведь я не слабый, и мне он не нужен, и я вообще целиком и полностью могу обойтись без его присутствия в моей жизни. я хочу подтвердить его домыслы, я хочу сделать ему больно в ответ, ведь я определенно и точно уверен в том, что он хоть что-то, да испытывает, хоть какие-то чувства, хоть какую-то угасающую привязанность и, можно сказать, привычность. я думаю, что стал его привычкой, и он какое-то время будет продолжать вынимать ключ из замочной скважины, чтобы я мог открыть дверь, возвращаясь позже, или покупать в два раза больше продуктов, или готовить двойные порции, или доставать утром две чашки вместо одной. я думаю, что стал его привычкой также, как он стал моей. и потому я хочу сделать ему больно своим безразличием. я думаю, что смогу, решив переждать все эмоции, как героиновую ломку, в квартире, из которой нельзя выйти, с успокаивающей музыкой, десятью банками домашних консервов, большой упаковкой ванильного мороженого, парацетамолом, ополаскивателем для рта, витаминами, минералкой, матрасом, телевизором и пузырьком корвалола, одолженного у старушки по соседству (она ведь тоже своего рода наркоманка, только социально безвредная). поэтому я пытаюсь выгнать катю из квартиры, всеми правдами и неправдами уверяю ее, что буду в порядке, но она отказывается, на одном из моих нелепых аргументов вцепляется в меня, руками обвивает шею, кладет ладонь на затылок и прижимает к себе, видимо препятствуя моей аутоагрессии. а потом она уводит меня в ванную, где я внезапно начинаю чувствовать всю грязь внутри и снаружи, черную пленку, наросшую на коже корками. а потом она включает воду, давая протечь горячей, и прогревает холодный кафель душа, оставляя лейку на полу. а потом она раздевает меня, потому что я сам сижу в ступоре на крышке унитаза и не могу даже руки поднять. она снимает с меня одежду, начиная с футболки и заканчивая нижним бельем, а я не чувствую никакого смущения, потому что мы дружим больше десяти лет, а еще катя работает в здравоохранении и каждый день видит вещи похуже обнаженных нелепо сложенных парней с разбитыми сердцами. я знаю, что ей это безразлично. я знаю, что ей безразличен я, в физическом плане не вызываю никакого интереса, кроме врачебного скупого «сколиоз» или «низкий имт». я знаю, что я ей небезразличен эмоционально, и поэтому она берет меня подмышки и усаживает в ванну, как тяжело больного, еще раз проверяет температуру воды, уточняя у меня ее комфортность, и направляет поток мне на макушку. я отчетливо ощущаю себя дворовым псом, попавшим под ливень, а хозяева не впускают хотя бы в тамбур. она растирает между ладоней шампунь, взбивает в пену, и намыливает мне волосы, аккуратно массажирует пальцами, стараясь сохранить мнимое мимолетное спокойствие, вдруг окружившее нас вместе с паром от горячей воды. я будто снова в детстве, и мама моет мне голову ушастым нянем с ромашкой, а потом заворачивает в махровое полотенце, берет на руки, несет в комнату смотреть совесткие мультики, целует в лоб и желает спокойной ночи. из спокойствия вырывает раздражающий айфоновский звонок, катя нехотя отрывается, смотрит на экран телефона и цокает. я мельком вижу на ее экране «заведующий» и отвожу взгляд в сторону. она еще раз цокает, ждет секунд десять, глупо надеясь, что звонок пустяковый, а потом, извиняясь, выходит в дверной проем, недалеко, а я выхватываю из их диалога бессвязный для меня набор терминов и аббревиатур, касающихся тяжелого пациента. пробегаюсь взглядом по ванной, от нечего делать, принимаюсь рассмаривать баночки от бытовой химии, с пустотой в голове, натыкаюсь на бутылку белизны, и опять вспоминаю школу, уроки химии и его, сидящего уже за мной и тыкающего ручкой в спину. белизна – это хлорка. хлорка при контакте с водой превращается в кислоту и щелочь. щелочи обширнее повреждают ткани организма, потому что не могут остановиться и продолжают проникать все глубже и глубже. кислоты тоже сильные, но знают меру и тормозят, оставляя за собой потеки крошащейся ткани. никого не напоминает? я беру с пола бутылку, рассматриваю нарисованные на ней красные знаки запрета, рассматриваю надпись «хранить в недоступном для детей месте», иронично хмыкаю, запрокидываю голову и, совершенно не думая, заливаю содержимое в глаза. сначала не больно, а потом – будто в орбитах ядерная реакция достигает своего апогея, и радужки проходят цикл жизни звезд, от голубых до красных, постепенно превращаясь в сверхновые. все вокруг расплывается, и катя вбегает в ванную, услышав звук падения и мой вырвавшийся стон. она кричит что-то, злится, впервые за несколько лет я вижу ее даже не в злобе, и не в гневе, а скорее в ярости. она хватает меня за подбородок, второй рукой набирая номер скорой, и начинает заливать мне в глаза воду, запрокидывая голову, а я не оказываю сопротивление - просто сжимаю пальцы на ее плечах и судорожно глотаю воздух, пытаясь справиться с жжением. и мне не смешно, мне не весело – мне никак. пусто. я больше не чувствую ничего, кроме физической боли - все вытеснили жжение, плавящиеся оболочки и колликвационный некроз, проникающий глубоко к сетчатке обоих глаз и выжигающий слезные железы.       – блять, саша. да, я блядь, и много чего другого, оскорбительно-правдивого, но я наконец обрету счастье, потому что мое единственное желание исполнилось: я больше не буду плакать, и подтвержу его совершенно отвратительные домыслы – он мне не нужен, и я без него смогу.