Ты никогда не найдёшь

      Этим вечером было очень холодно. За окном летели вниз первые капли, луну почти полностью закрывали тучи.       Я сидел за письменным столом, стоящим рядом с незастеленной кроватью, и задумчиво кусал краешек пера, чтобы сосредоточиться, распутать клубок из мыслей и выпустить их наконец на пергамент. Вокруг уже собралось несколько скомканных, так и не дописанных до конца писем. Прямо как и наша история, хотя её едва ли можно было назвать «нашей». Скорее «моей», так хорошо придуманной и внушённой мозгом мне же. Да, Гарри, ты тот ещё сказочник.       Скрежет пера напоминал звук, который издавали шестерёнки в моей голове. И почему я не понял этого раньше? Когда было не так сложно, когда всё только начиналось, когда я ещё не успел так проникнуться? Сорваться с этого обрыва и рухнуть в темноту твоих глаз...       Да, я чётко помню этот день. Конец летних каникул, последний курс, последний год, когда мы можем встречаться на занятиях, делать вид, что не пересекались взглядами. А затем я чувствовал, как сердце билось глубоко внутри меня, моля о пощаде, ведь эта пытка была невыносимой: видеть, но не замечать, думать, но не понимать, чувствовать, но отрицать.       Я не понял, как так случилось, что ты заполнял собой все мои мысли, затягивал, как вязкое болото, не давая шанса выбраться на поверхность, где было, чем дышать. А я не то чтобы сильно сопротивлялся. Я позволял, я хотел, я жаждал. Каждое сказанное тобой слово отпечатывалось в моей памяти, каждый аккуратный жест, который ты демонстрировал нам, глупым и несведующим, когда готовил зелье, даже не питая надежд на то, что мы запомним хоть малый процент от этих ловких, выточенных годами практики движений. Но именно они были пищей для моего воображения, которое всегда, как по расписанию, просыпалось ночью, стоило моей голове коснуться подушки.       И тут же всплывали столь впечатляющие образы, диалоги и ситуации, что я готов был плакать от счастья и метаться по постели, лишь бы заглушить ту боль, которая появлялась каждый раз, стоило мне подумать о том, что «мы» — это не просто две буквы, а что-то настоящее, действительное, ощутимое.       Но видя холод в твоих глазах, брови, сведённые к переносице, тонкие сжатые губы, как бы намекающие на то, что нельзя так пристально разглядывать тебя, я хотел исчезнуть, раствориться в этом душном кабинете, оказаться где-то, но не здесь. Потому что тяжело выносить твой взгляд, тяжело желать, чтобы эти изящные губы хоть раз растянулись в улыбке, чтобы этот тугой воротник вокруг твоей шеи немного ослаб и дал тебе вдохнуть то, чем я дышу.       От тебя пахло травами. Будь моя воля, я бы растерзал свою подушку и вместо пуха набил бы её этим сбором, чтобы ты всегда был со мной, чтобы хотя бы чуть-чуть сказка стала реальностью. Все эти мысли смахивали на бред сумасшедшего, но если быть до конца честным хотя бы с самим собой, иногда именно им я себя и чувствовал. Во время ответа у доски я бы сделал всё, лишь бы унять дрожь в руках, потому что ты видел самый неразборчивый вариант моего почерка, который выдавал меня с потрохами. Но так приятно было видеть, как ты в недовольстве качаешь головой, подходишь ближе и забираешь мел из моих пальцев, чтобы перечеркнуть реакцию, написанную с ошибкой, и вновь, как на первом курсе, объяснить мне, что я «золотой мальчик, но в голове моей опилки вместо извилин». Этот запах вновь будоражил мои обонятельные рецепторы, и я был согласен на всё, лишь бы стоять рядом.       Но занятия всегда подходили к концу, и когда все старались побыстрее собрать учебники и убежать из подземелий, я включал энергосберегающий режим и старался задержаться, и просто в кабинете, и взглядом на твоём сосредоточенном лице, украдкой наблюдая за тем, как ты заполняешь журнал, затем обращаешь внимание на меня и с вопросом: «Вам что-то нужно, Поттер?» — я терялся, покрывался румянцем и быстро убегал, забывая закрыть за собой дверь. Приходил в себя уже в комнате, когда понимал, что лежу на кровати, сжимаю в руках покрывало и молюсь, чтобы сердце перестало так стучать. Ничего же не произошло.       «Да, нужно, профессор», — так бы я ответил, будь я смелее. Подлетел бы к нему, обхватил лицо обеими руками и прижался бы губами к его губам в надежде на то, что он не оттолкнёт, а ответит. Не посмотрит на меня, как на умалишённого, а поймёт. Не возненавидит, а отдастся этому мучительному чувству, которое неустанно терзает меня вот уже несколько лет.       Я исписал половину листа. За окном вовсю лил дождь. Завтра должны были начаться каникулы перед последней неделей занятий и предстоящими экзаменами, и почему-то я был преисполнен надеждой на то, что существует какое-то чудо.       Голова гудела. Устав сидеть за столом, я решил лечь, но как только оказался на кровати, тут же захотел вернуться за стол. Я не мог больше спокойно сидеть, я не мог больше ходить по комнате из одного угла в другой, я не мог смотреть в окно, но каждый раз, когда отворачивался от него, меня тянуло обратно, как будто тёмный лес знал ответы на все мои вопросы, но не хотел отвечать на них.

Я был на грани.

      Как только вышел за пределы гостиной, ноги понесли меня в сторону до боли знакомой лестницы, ведущей вниз, в холодные извилистые коридоры. За поворотом показалась массивная деревянная дверь. В оглушительной тишине раздался быстрый и негромкий стук.

Я подошёл к краю.

      Дверь открылась, и я вновь увидел тебя. В твоих глазах было спокойствие, которого мне так не хватало в последние дни. Шаг за шагом, и вот я стою в центре комнаты, совершенно растерянный. Дверь закрылась, и только ты раскрыл рот, чтобы задать такой логичный для ситуации вопрос... Надеюсь, падать не так больно.

Я рухнул вниз.

      Ты выше меня, но мне нравится. Ты тёплый, и я готов растаять. Твои губы сухие, но мягкие. А я такой взбудораженный, что совсем не знаю, что делать дальше. Лишь чувствую, как мои губы двигаются, но не ощущают сопротивления. Не чувствуют ничего, кроме окутывающего меня тепла. На плечах оказываются твои руки, сердце хочет петь и плясать, кричать от счастья и тонуть в тебе.       Но резкое движение заставляет открыть глаза, впериваясь непонимающим взглядом в твоё лицо. Пальцы на мне сжимаются так крепко, что на секунду мне кажется, что я сломаюсь. Ты кажешься мне на секунду удивлённым, затем растерянным, но это лишь быстро сменившие друг друга эмоции, которые я так хорошо научился отмечать на твоём лице. — Нет.       И моё сердце делает кульбит. — Это уже слишком.       И мой мозг отказывается понимать эти слова. — Ты перешёл все допустимые границы, Поттер.       Меня окатило морозным холодом в его взгляде и жесткостью голоса в тишине, которую разрывала пульсация крови в моих висках. Силы покинули меня, и я не понял, как оказался в комнате на этом чёртовом стуле, который я хотел выкинуть в окно. Вместе со столом и куском пергамента, который я успел испортить преисполненными трепетом и чувством словами.       Я сжёг его заклинанием и взял новый. Дело пошло быстрее, теперь я точно знал, что сказать и какими словами выразиться. И как же я был рад, что завтра начинаются каникулы. И что это последний год, когда я учусь здесь.       По утрам нам приходила почта, и как же я хотел видеть твою реакцию после письма, что я так старательно писал почти всю ночь. Но об этом я мог лишь мечтать и пресекать любую мысль о том, что школьная сова принесёт мне что-нибудь в ответ, когда я буду отдыхать у Уизли.

***

      Северус только вернулся с завтрака и хотел было сесть в кресло, чтобы взяться за свой любимый научный журнал, как заметил, что на столе лежит аккуратно сложенный и запечатанный конверт.

      «Я знаю, что не могу писать Вам хоть слово после того, что было. Но моя душа слишком долго носила это в себе, чтобы я не хотел освободить себя от груза, который, кажется, крепко в меня врос.

      Я не буду просить прощения, я не буду просить Вас забыть об этом. Я лишь хочу, чтобы Вы знали, что мне было больно смотреть на Ваше уставшее лицо, когда Вы всю ночь проверяли наши тупые эссе, списанные с кучи учебников, что мне было больно видеть, как Вы пытаетесь скрыть следы от очередной бессонной ночи. Мне было больно каждый раз, когда Вы звали меня по имени, когда случайно могли коснуться моей руки, когда смотрели на меня... Потому что я верил в то, чего не было, верил, что всё возможно, верил, что я всего лишь обманываю себя и всё куда лучше, чем мне кажется.

      Вы были абсолютно правы, когда говорили, что в моей голове нет извилин, потому что я вёл себя как самый настоящий дурак, не видящий правду, отрицающий её существование. Я страдал, не зная, что сам же мог избавить себя от этого, но это сделали Вы. Всего в три предложения Вам удалось так метко и безоговорочно убить во мне то, чем я жил последние несколько лет.

      Знаешь, а ведь я сейчас пишу это письмо и не верю, что действительно делаю это и отправлю его тебе утром. Так странно, ничего не чувствовать, кроме какой-то пустоты, через которую сквозит. Наверно, из-за этого моё тело дрожит и рука выводит неровные слова.

      Надеюсь, ты рад, что это последний год, когда ты будешь моим преподавателем. Я сдам выпускные экзамены и покину это место навсегда.

      Ты больше никогда меня не найдёшь».

      Он откинул его на журнальный стол с таким чувством, будто только что отколол какую-то часть себя и выбросил в никуда. Холодными руками он провёл по лицу, как будто хотел умыться, задержался пальцами на губах, попытался проглотить вставший поперёк горла ком, но слеза, скатившаяся по щеке, всё же оставила мокрый след на тёмной ткани его мантии.