One hundred thousand scars

      Неприятный шум бегущей из крана воды обрывисто прекращается, и Рюджин, апатично вытерев мокрое лицо полотенцем, еще раз сосредоточенно оглядывает себя в зеркале. Невысокий рост, не в меру худое телосложение, нездорово-бледная кожа и резко контрастирующие на ее фоне черные волосы и глаза. Возможно, набери она пару-тройку кило, ее внешность приобрела бы хоть толику какой бы то ни было женственности и привлекательности, а там и более высокий уровень самооценки, вот только девушка понятия не имеет, как заставить себя есть больше, учитывая, что в последнее время ей даже смотреть в сторону некогда любимой еды противно.              Она застегивает пуговицы форменной школьной блузки до самого подбородка, пряча уродливый ожоговый шрам, идущий от шеи до самого локтя, и наскоро приводит намокшие от воды волосы в порядок. Капля туши на глаза и блеск на губы не скрашивают образ, но по крайней мере делают его чуть-чуть ярче, и девушка, с трудом улыбнувшись, пытается казаться счастливой.              Ей не идет. Собственное унылое отражение с потухшим безжизненным взглядом и опущенными уголками рта неизменно отталкивает, вызывая желание разбить зеркало, а осколками изрезать всю себя вдоль и поперек, и девушка, глубоко вдохнув, гонит депрессивные мысли прочь и собирается с силами, дабы провести в ненавистной школе очередной день. Сегодня только среда, а это значит, впереди ее ждут еще целых три дня насмешек и издевательств от дорогих и щедрых одноклассников, что не упускали ни единого шанса подразнить ставшую чуть ли не с первого дня грушей для битья новенькую и показать, где ей, ущербной и жалкой, место. Вчера кто-то из них налил канцелярский клей ей в рюкзак, перепачкав все книги и тетради, в понедельник из раздевалки стащили ее вещи, запихнув их в мусорное ведро, а на прошлой неделе славная и добрая Пак Миён толкнула ее в столовой так, что Шин не только больно упала, ударившись головой о край стола, но и опрокинула прямо на себя поднос с обедом.              Переведенную в эту школу всего три месяца назад, ее выживали и вытравливали из нее всеми возможными способами, а уж о бесконечных словесных издевках с грубыми шуточками и говорить было нечего. Почти каждый день неизменно сулил какую-нибудь маленькую или большую гадость, начиная от неприязненных взглядов и заканчивая открытыми издевательствами, и потерянной в своем одиночестве и общественной ненависти Шин Рюджин все чаще казалось, что кроме этого она больше ничего не заслуживает.              Как и следовало ожидать, привычные троллинговые сюрпризы сыплются как из рога изобилия сразу, как только она переступает школьный порог. Массивная двойная дверь распахивается, сшибая ее с ног, и высокий накачанный парень из параллельного класса запинается об девушку, сам едва не падая за ней на пол.              – Смотри, куда прешь, чокнутая! – злобно бросает он и, не подумав извиниться и помочь упавшей брюнетке встать, движется, как танк, дальше, расталкивая толпу.              Шин поднимается и, отряхивая одежду, старается сдержать слезы. День еще толком не начался, а она уже находила себя виноватой во всем, что ее окружало. В искаженных гримасах одноклассников, в строгих взыскательных учителях, в невкусном кофе на завтрак и даже в открывшейся не в ту сторону двери. Бесконечное давление, угрозы и манипуляции делали свое черное дело, развивая патологично-негативное восприятие окружающего мира и ощущение отсутствия в нем комфортного, своего, места, и Рюджин обреченно понимала, что ею движет уже далеко не просто депрессия, а что-то гораздо, гораздо страшнее.              Погруженная в дурные мысли девушка инертно следует по коридору на первый урок, то и дело задеваемая чужими плечами и сумками, а зайдя наконец в класс корейского, не обнаруживает за своей партой стула.              Кто бы сомневался, что любимые одноклассники позаботятся о том, чтобы все занятие несносная чужачка стояла.              – Рюджин, привет! Вот, возьми мой.              Помощь подоспевает резко из ниоткуда, ярким лучом пронизывая кромешную душевную темноту, и Шин в изумлении уставляется на стоящую рядом девушку, чья улыбка всегда казалась ей сияющей сильнее, чем само солнце, и в чьем присутствии она особенно сильно терялась и краснела.              Ее одноклассница и худо-бедно подруга Хван Йеджи улыбается и держит в руках свой стул, который любезно предлагает брюнетке. Приветливая рыжеволосая девушка была одной из немногих в школе, кто дружил с Рюджин и всячески пытался сделать так, чтобы ее адаптация на новом месте учебы происходила не столь болезненно.              И, что более важно, не столь одиноко.              Как Хван заметила у нее пропажу, неясно, но прямо сейчас Шин готова возблагодарить всех на свете богов за то, что они послали ей такого светлого и внимательного человека.              – Спасибо, Йеджи. Но как же ты? – растерянно спрашивает она и оглядывается вокруг, не обнаруживая более ни одного свободного предмета мебели.              – Там в подсобке есть запасные. Не волнуйся, я принесу.              Она ставит свой стул за парту Рюджин, после чего быстро выбегает из класса взять еще один, и девушка не знает, могло ли с ней случиться за это утро что-то более обнадеживающее и радостное.              Усевшись за партой на два ряда впереди, Хван оборачивается, и Шин признательно ей кивает, одаривая ее самой лучшей и искренней своей улыбкой. Настроение заметно улучшается, даря надежду на благоприятный исход дальнейшего дня, и девушка отвлекается от плохих мыслей, после уроков решая обязательно подойти к Йеджи и как следует ее поблагодарить.              Однако у коварной судьбы на все были свои планы, и едва выстроенный в позитивном ключе девичий настрой рушится в один миг, когда на очередной перемене как гром среди ясного неба до Рюджин долетает знакомый насмешливый голосок:              – Привет, Шит, давно не виделись!              Аяко Ямомото, дочь известного японского бизнесмена и наследница крупной финансовой корпорации, по понятным причинам пребывающая в их школе на высоком «звездном» счету, питала к новенькой особую неприязнь и всегда с большим удовольствием коверкала ее фамилию, уничижительно дразня ее Шит вместо корректного Шин. Яркая крашеная блондинка в самых дорогих брендовых вещах и со смартфоном последнего поколения возникает будто из-под земли и брезгливо отталкивает застенчивую худощавую одноклассницу от себя. Зажатый в ее руке стакан со сладким клубничным коктейлем опасно покачивается вперед и в следующую секунду «случайно» выплескивается на новую выглаженную школьную форму, которую Рюджин так сильно хотелось относить до конца недели.              Сейчас она готова была порвать ее на тряпки прямо на себе.              – Ну и что ты сделала? – нарочито громко вопрошает Ямамото, привлекая как можно больше внимания к произошедшему инциденту и не скрывая своего триумфа от унижения глупой и беззащитной дурочки. – Мало того, что ты убогая, Шит, так ты еще и слепая? Неужели так трудно было просто дать мне пройти? Теперь будешь должна мне новый коктейль, иначе следующий, купленный мной на мои же деньги, я вылью тебе на голову! Идиотка.              Ее вездесущие подружки, ходящие за ней верной свитой, – Миён, Хираи, Юджин и Айрин, – так и прыскают со смеху, будто Аяко сказала что-то очень умное и смешное, в то время как сжавшаяся от позора Рюджин хочет сгореть дотла и просочиться ничтожным трухлявым пеплом под землю. А чего еще она ожидала? Что на сей раз японка сжалится и даст ей спокойно и незаметно уйти? В горле хрипит и клокочет, а веки щиплет, грозя заставить ее зарыдать на глазах у всех, и девушка беспомощно уставляется на собственную одежду, на которой расплывается и капает на пол огромное липкое бледно-розовое пятно.              Такое же мерзкое и отвратительное, как и вся ее жизнь.              В довершение обидного унизительного действа одна из подруг Аяко срывает с ее плеч рюкзак и, ловко подкидывая его в воздух, перебрасывает другой девчонке.              – Отдай!!!              Шин бросается к ней, предпринимая попытку вернуть ранец, но несчастный школьный атрибут быстро пасуется из рук в руки образовавших вокруг нее кольцо школьниц, что тут же подхватывают дурной пример и затевают прямо посреди прохода своеобразную игру в баскетбол.              – Юджин, пасуй его мне!              – Сюда его, сюда!              – Плюс сто, если забьешь в мусорку! Смотри не промажь, Пак!              – Ох, тяжелый, блин! Она что, в нем кирпичи таскает?              – Прекратите это, прошу!              Наблюдающая как ни в чем не бывало за разворачивающимся «матчем» Аяко демонстративно зевает и, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, невозмутимо пожимает плечами:              – Бери его, Шит, мы что, мешаем?              Не в состоянии справиться с бушующим вокруг нее беспределом, Рюджин бессильно оседает на пол, хватаясь за голову. Саркастичные вопли и смех собравшейся вокруг толпы пробуждают в ней паническую атаку, скользкими щупальцами цепляющуюся за горло и сковывающую леденящим ужасом все нутро, и вне себя от обиды и боли девушка понимает, что сегодня она вошла в здание под названием «школа» в самый последний раз.              Или, вернее будет сказать, последний раз вообще сегодня проснулась.              – Эй, пятеро на одного! Может, хватит?              Извращенно-азартная игра «Пни рюкзак убогой» прекращается, и вся компания моральных уродов устремляет недоуменные взоры на возникшую откуда ни возьмись Хван Йеджи. Выйдя вперед, рыжеволосая одноклассница закрывает собой сидящую на полу Шин Рюджин и всем своим видом дает понять, что добраться до забитой и жестоко измученной девушки злобная шайка теперь сможет только через нее.              О нет.              – Ой, а у нас тут нашлась вдруг заступница ущербных и нищих? – по слогам выплевывая каждое слово, тянет Аяко, и ее приспешницы тут же разражаются громким издевательским хохотом. – Хотя да, чего еще от тебя ожидать, дочки папы-юриста, лживого правдолюба и борца за честную власть? Думаешь, твои жалкие попытки выставить себя героиней чего-то стоят? Как же ты смешна и нелепа, Хван.              Йеджи стойко игнорирует личное оскорбление и, подойдя к Айрин, как ни в чем не бывало вырывает чужой рюкзак из ее рук.              – Рюджин никакая не ущербная и не нищая, Аяко, – совершенно спокойно парирует она, будто не замечая испепеляющих ее злых черноглазых взглядов. – Она абсолютно нормальный, здоровый и полноценный человек. И покупать тебе она ничего не будет, потому что виновата в этой ситуации только ты, а не она. Все здесь прекрасно видели, как ты специально ее толкнула и облила, а затем твои верные шестерки стали кидать ее портфель. Отличная забава для таких особо одаренных человеческих особей, как вы.              Смело брошенная в лицо дерзость мгновенно отражается немым ошеломленным ступором на гладкой ухоженной японской физиономии. Белые зубы скрежещут, а пальцы сжимаются в хрустящие кулаки, стоило Хван лишь только открыть рот и бросить камень в ее лишенный сорняков и мусора огород, и столпившиеся вокруг них в коридоре школьники в один миг затихают. Никто не смеет проронить ни звука, ведь каждый хорошо знал, что будет, если посметь сказать Аяко Ямомото что-то не то или не дай Бог попасть ей под горячую руку.              В их глазах Хван Йеджи теперь выглядит без малого самоубийцей.              – Боже мой, – яркие накрашенные глаза грозы школы превращаются в презрительные тонкие щелочки, которыми она брезгливо смеряет стоящую перед ней высокую рыжеволосую соперницу. – Да ты у нас прям правдой-маткой заделалась, я смотрю. Какая бóрзая стала, вы поглядите-ка. Забыла, похоже, благодаря кому ты выбралась из школьной грязи и не болтаешься сейчас, как дерьмо в проруби, на месте Шин? Что ж, при таком раскладе могу гарантировать, что наравне с ней изгоем очень скоро станешь и ты, и тогда мы посмотрим, чью сторону ты будешь поддерживать.              Девушки начинают грозно надвигаться друг на друга, с каждым преодоленным метром провоцируя полноценную драку, но, даже будучи спрятанной за спиной Хван, Рюджин понимает, что это конец. Теперь по-крупному достанется им обеим, ведь если сначала серьезных межличностных последствий можно было избежать, просто позволив Аяко с ее пособницами попинать в качестве развлечения ее рюкзак, то с бездумным появлением Хван и ее еще более бездумным монологом в адрес Аяко ситуация принимала совершенно иной оборот.              Жесткий.              Необратимый.              Фатальный.              Ну зачем, зачем Йеджи в это ввязалась...              – А знаешь, я даже рада, что ты к нам сунулась. Руки так и чешутся твою хитрую рыжую морду набить. А ну в сторону все!              Не бросающая своих слов на ветер и всегда подкрепляющая их четкими действиями Аяко замахивается первой, пронзая притихший коридор хрустким звуком выбитых с размаха зубов. Резкий удар ноги обрушивает бесстрашную заступницу на пол и тотчас вызывает воодушевленный гогот жаждущих поглазеть на разворачивающуюся драку зевак. Личные стычки были излюбленным зрелищем местных школьников, что в считанные секунды формировались в группы поддержки и, задорно улюлюкая и смеясь, погружались в лицезрение вопиющего зрелища, попутно снимая все происходящее на свои смартфоны. Несмотря на короткую перемену, времени уделать симпатичное юное личико Хван было достаточно, и японка, недобро ухмыляясь, хищно нависает над девушкой, после чего смачно схаркивает слюну и сплевывает прямо в нее.              Лежачего не бьют, но только не в средней сеульской школе Юнгдон, где всегда были свои порядки и правила, немыслимым образом не переводящиеся среди порядочных на вид учеников на протяжении целых десятков лет.              – Ну что, Хван, все еще хочешь поиграть в героя и заступиться за жалкую убогую Шит? – Ямомото расплывается в мерзкой невинно-дьявольской улыбке и демонстративно наступает ногой на горло скорчившейся под ней жертвы. – Как это похвально и трогательно. Жаль только, что ради этого тебе придется как следует вылизать на глазах у всех прямо с пола мои ботинки. Собственно, как и ей. Считай это моей маленькой скромной милостью. Сука.              Следующий удар приходится по ребрам рыжеволосой, и Рюджин содрогается, закрывая лицо руками и не желая смотреть, что последует за всем этим дальше. Хван предпринимает попытку высвободиться и встать, на что получает очередной тяжелый пинок в живот и взвывает от пронзившей насквозь весь ее корпус боли. Аяко ухмыляется и азартно наносит ей еще несколько тяжелых поражающих ударов под дых, парализуя дыхательно-двигательные функции и окончательно лишая возможности вернуться на ноги. Шансы противниц сто раз не равны, как и поддерживающие их стороны, и рисковая безрассудная Йеджи сама не понимает, на что нарвалась, а самое главное, ради чего. Расплата будет ужасной, это ясно как день, но у Рюджин уже нет ни времени, ни сил ее вразумлять. Все зашло в считанные секунды слишком далеко, и она знает, что, если задержится здесь еще хоть немного, ботинок Аяко прилетит уже ей в лицо.              Гонимая диким страхом и паникой девушка вскакивает с пола и, расталкивая толпу зевак, трусливо покидает переполненный коридор. Едва помнящая себя, в слезах и ужасе она распахивает двери и выбегает из школы прочь, отчетливо сознавая, что на уроки больше не вернется: ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. Плевать, что ее исключат; плевать, что их неполной бедной семье вновь придется переезжать на новое место; плевать на то, что с ней вообще теперь будет дальше. Уж лучше навеки остаться неучем и бродить до конца своих дней по улице, чем еще хоть одну минуту провести среди тех, кто изводил и сжирал ее без того гнилую, горящую в агонии отчуждения душу, как стая голодных диких гиен.              Не зная, куда податься, как быть и что делать, она прячется за школой в старом полуразрушенном флигеле и сидит там в тишине и покое, снедаемая отвращением и ненавистью к самой себе. Глухие беспомощные рыдания вырываются короткими удушающими всхлипами, и девушка не может припомнить ни одного раза, когда она ощущала себя настолько никчемной и жалкой. Аяко права: ей не место среди людей. Забитой, потерянной, непохожей ни на кого, с каждым днем все больше напоминающей застрявшего между двумя мирами призрака. Ей, что до такой степени слаба и бесхребетна, что даже не может за себя постоять, не может завести ни с кем дружбу, не может нормально общаться и вообще наладить хоть какой-то контакт с людьми. Пустая бессмысленная оболочка для битья и насмешек, что давным-давно стала противна даже самой себе.              А уж если бы все увидели, чтó под этой оболочкой скрывалось, подавно бы стали дергаться и сторониться как от прокаженной.              Как же все это надоело. Как бы хотелось сегодня вечером лечь спать, а назавтра уже не проснуться… Как бы хотелось просто исчезнуть с лица Земли, отключившись от всей ее несправедливости и жестокости и перестав портить жизнь другим своим гнусным и раздражающим присутствием.              Как бы хотелось просто взять и разом все это прекратить…              Шквал уничижительных мыслей и самобичевания продолжается до тех пор, пока поблизости не раздаются вялые шаркающие шаги в траве, а затем чья-то теплая женственная ладонь не ложится ей на затылок.              – Рюджин.              Шин вздрагивает и сильнее утыкается лбом в острые, покрытые ссадинами и ушибами коленки, тотчас узнавая обладательницу этого высокого мелодичного голоса – единственного во всей округе, что никогда не сыпал проклятиями в ее адрес и честно старался хоть как-то ее утешить и поддержать. Девушка говорит медленно и натужно, и Рюджин очень сильно не хочет думать, скольких зубов она из-за нее лишилась, сколькими синяками украсилась и чем вообще закончилась их потасовка с конфликтной и агрессивной японкой, которая никому не позволяла перечить себе любимой и любой ценой добивалась собственной правоты.              Даже если для этого ей приходилось запачкать в крови холеные руки, что никогда и ни за что не знали никаких наказаний.              – Прости эту идиотку Аяко. Она больше не тронет тебя. И никто не тронет. Я обещаю.              Шин вскидывает красное заплаканное лицо, сталкиваясь с кротким спокойным темно-карим взором, и в ужасе выдыхает. Йеджи со свежими алыми гематомами на лбу и скулах, распухшим, налитым кровью глазом и разбитой нижней губой смотрит на нее так, будто ничего не случилось и она пришла к ней затем, чтобы поговорить о погоде. В руках она по-прежнему держит рюкзак Рюджин, целый и невредимый, вырванный у злополучной компании, который аккуратно опускает рядом с девушкой на старые поломанные кирпичи.              – Господи, зачем... – шепчет безмолвно, несмело, шокированно, не в силах поверить, что Хван, которой, как и всем остальным, не должно быть до нее абсолютно никакого дела, в самом деле ввязалась в драку, чтобы ее защитить. Проклятые слезы новыми горькими потоками наводняют глаза и предательски заливают щеки, но слишком уставшая и измученная бесконечной травлей Рюджин даже не пытается их стереть. За одно минувшее утро произошло больше, чем она могла вынести, и, чувствуя, как зияющая брешь в груди разрастается до размеров пропасти, сбрасывая в нее остатки стойкости, терпения и вообще всего, девушка молится лишь о том, чтобы еще хоть как-то сохранить лицо перед единственным порядочным и достойным в их классе человеком.              Не получается.              Морщась от боли, Йеджи присаживается рядом и ободряюще приобнимает плачущую брюнетку за плечи.              – Эй... кто-то ведь должен был это сделать. Ты же не думаешь, что мы так просто это оставим и позволим им продолжать издеваться над тобой?              Тронутая непривычным состраданием и поддержкой Шин предпринимает попытку отпрянуть, но Хван не пускает и тянет ее к себе, в порыве искреннего сочувствия и эмпатии окончательно доламывая ее и одним своим присутствием с ней в этот тяжелый переломный момент потрясая младшую до глубины души.              – Мне все равно, Йеджи! Я больше никогда не переступлю порог школы, слышишь?! Никогда!              – Зато мне не все равно, – голос Хван предельно тверд и спокоен даже сейчас, после кровавой сходки, и Рюджин поражается тому, как после всего случившегося ей удается сохранять самообладание, в то время как сама Шин уже давно расползлась постыдной сопливой лужей. – Сегодня драку увидел учитель, который доложил обо всем директору Хану, чтобы тот вызвал Аяко с ее родителями к себе. Плюс я написала на его имя заявление о том, что тебя обижают. Конечно, серьезное наказание она не получит, но по крайней мере ей и ее компании запретят к тебе приближаться. Я сделаю все, чтобы придать это дело максимальной огласке, и клянусь... я больше не допущу, чтобы хоть одна тварь тронула тебя пальцем.              Она разворачивает Рюджин и прижимает ее к себе, пряча чужое мокрое лицо на своем плече. Покрытое синяками тело саднит и ноет, но она превозмогает боль и крепче сжимает девушку в своих объятиях, позволяя ей проявить скопившиеся переживания и выплакать всю свою обиду, отчаяние, бессилие и злость. Одинокая, сломленная и затравленная Шин бьется в чужих руках, не способная успокоиться и взять под контроль эмоции, кои переполняли ее еще с того самого момента, как Йеджи возникла в злосчастном коридоре, пресекая очередную попытку Аяко и ее подруг унизить ее перед всей школой.              А она воспользовалась случаем и просто позорно смылась.              – Прости меня... – худые бледные руки цепляются за пыльную и помятую форму Хван в тщетном стремлении загладить свою вину. – Пожалуйста, прости, что я сбежала и бросила тебя там с ней... Я знаю... я дура, я трусиха, я не должна была так поступать и...              – Рюддон… Эй, эй, солнышко, тише, тише... все хорошо, – мягкие девичьи пальцы нежно касаются пылающего заплаканного лица и осторожно стирают с него соленые мокрые дорожки. – Не надо так говорить, ты ни в чем не виновата. Я не жалею, что так случилось, потому что другого выхода все равно не было – эти мрази не остановились бы. Все мои ссадины – ерунда, самое главное, что ты цела и невредима.              Она ободряюще клюет девушку губами в щеку и поднимается. Теплая бархатная ладонь обхватывает Рюджин за руку и уверенно тянет за собой прочь из старого флигеля, что был явно не лучшим местом для посиделок.              – Пойдем. Надо застирать твою форму и привести тебя в порядок. А еще у меня есть для тебя вкусный чай.              

✫ ✫ ✫

      В комнате Йеджи тепло и пахнет лавандой. Скромная мебель, мягкие игрушки в углу и постеры женских поп-групп на стенах создают в неброском жилище особый уют, а заветная тишина с отсутствием посторонних позволяют расслабиться и ощутить себя почти как дома. Рюджин сидит на чужой кровати, застеленной пушистым плюшевым покрывалом, пока на прикроватной тумбочке остывает заваренный для нее цитрусовый чай с имбирным печеньем. Йеджи суетится рядом, подбирая ей одежду в своем небольшом гардеробе, и девушка не может оторвать от нее глаз, искренне не понимая, отчего Хван так за нее волнуется. Она честно хотела взять аптечку и помочь продезинфицировать раны на ее лице, но рыжеволосая наотрез отказалась, заявив, что это ей нужно позаботиться о Рюджин и сделать так, чтобы той было хорошо и комфортно.              Как если бы это Шин, а не она, пострадала сегодня намного больше.              – Сними одежду, пожалуйста, – просит она, поворачиваясь и демонстрируя однокласснице просторные светло-голубые джинсы и стильную белую футболку с принтом – Йеджи была чуть крупнее и выше, но, если подвернуть штанины, брюки должны были стать как раз впору. – Я закину ее в машинку, а ты пока можешь надеть вот это.              Несмотря на ожидаемую просьбу, она все равно звучит чересчур смело и прямолинейно, и Рюджин тушуется, страшась не столько самого обнажения, сколько раскрытия перед другим человеком своего огромного уродливого шрама, который ей столько лет удавалось прятать и оставлять почти никем незамеченным. Бледные щеки вспыхивают ярко-красным, пальцы сжимаются в крепкие кулаки, а голова оборонительно опускается, прячась за длинными темными локонами, которые Йеджи тут же пытается убрать. Шин понимает, что бежать некуда, тем более когда самая честная и открытая ее часть жаждет показать Йеджи, что она на самом деле из себя представляет.              – Рю... все нормально, ты можешь не стесняться меня. Я не причиню тебе боль, обещаю.              Хван присаживается рядом и, протягивая руки, осторожно касается белого воротничка блузки девушки. Шин мелко дрожит, но не находит сил оттолкнуть вызывающую у нее несвойственное ей доверие и симпатию одноклассницу, за один только сегодняшний день сумевшую сделать ради нее так много, а потому Йеджи, не встретив сопротивления, начинает аккуратно расстегивать испачканную японкой одежду.              Пуговица за пуговицей жилет и рубашка расходятся, открывая вид на тонкую молочно-белую шею девушки, симметричные косточки ключиц и обыкновенный белый бюстгальтер, а затем – резкую смену цвета кожи, что берет начало от основания шеи и безжалостно переходит ниже, заполняя львиную долю груди и плеча. Неровные застарелые темно-розовые рубцы покрывают непрерывным пластом всю поверхность несчастного травмированного эпидермиса, как проклятая меточная сеть, и Йеджи замирает, ошеломленная внезапно представшим ее взору зрелищем.              Таким печальным и завораживающим одновременно.              – Рюджин...              – Это давно. С детства, – Шин тупо смотрит в одну точку на противоположной стене, очень стараясь не замечать глубокого сочувственного взгляда, которым Хван одаривает сперва каждый миллиметр ее чудовищного пожизненного ожога, а затем ее бледное осунувшееся лицо, тотчас вспыхнувшее от смущения, стыда и неловкости.              Прямо сейчас ей хочется провалиться под землю и исчезнуть сильнее, чем в коридоре школы, когда Аяко пролила на нее коктейль.              – Могу я узнать, что с тобой случилось?              Рюджин сглатывает, когда мягкие подушечки пальцев осторожно касаются злосчастного изуродованного участка и проводят по рельефной шероховатой области, будто стремясь таким образом прочувствовать, осознать, понять и взять на себя хоть крохотную частичку той физической и моральной боли, что Шин раз за разом испытывала, даже лишь просто глядя на нее. Невесомые обходительные прикосновения дарят странное, давно забытое умиротворение и комфорт, и девушка незаметно расслабляется, уже не ощущая себя настолько одинокой и покинутой в своем горе.              – Опрокинула на себя нечаянно кастрюлю с кипятком в трехлетнем возрасте. Пересадка кожи, десять операций... Врачи думали, что я не выживу. Но… выкарабкалась как-то и теперь прячу это все... хоть люди и все равно видят.              Она хочет продолжить, рассказать впервые хоть кому-то за все эти годы, как боролась с депрессией и травлей, сколько школ и мест жительств вынуждена была сменить, сколько друзей и знакомых потерять и до какой степени стала ненавидеть саму себя из-за всего этого, но от горечи, волнения и неумолимо подступающих слез слова застревают поперек горла и вырываются наружу лишь короткими бессмысленными обрывками, каждый из которых Хван Йеджи ловит, пропускает через себя и, кажется, понимает их даже в таком формате.              – Боже мой... мне так жаль.              Она берет Рюджин за руку и сжимает, давая понять, что все хорошо и она рядом, на что Шин лишь давит слабую обреченную улыбку, после чего с грустной констатацией выдает:              – Теперь ты понимаешь, почему Аяко права? Я ущербная, Йеджи. Ущербная и неполноценная. Никто никогда не полюбит меня такой, никто не сможет понять и принять меня с этим…              Вторая ладонь взаимно переплетается с худыми прохладными девичьими пальцами, и Рюджин обнаруживает, как ей становится тяжело дышать уже не от невысказанных, держащих ее в долгой вербальной тюрьме слов, а от чего-то совсем другого.              Чего-то, о чем прежде ей доводилось знать лишь косвенно.              – Рюджин, пожалуйста, не говори так. Ты прекрасна, какой бы ты ни была, и в том, что случилось, нет твоей вины. Ты была всего лишь навсего маленьким ребенком.              Глубоко шрамированная не столько снаружи, сколько внутри, младшая вскидывает на рыжеволосую свои огромные, карие, наполненные слезами глаза и, неспособная сдержать рвущихся наружу эмоций, в слепом маниакальном отчаянии вскрикивает:              – А какая теперь разница, Йеджи?! Что это меняет для меня сейчас и как это поможет мне в будущем? Кому я такая нужна?!              Хван с огорчением выдыхает и, дабы пресечь начинающуюся истерику, захватывает Шин в свои объятия и крепко прижимает хрупкую трясущуюся фигурку к себе.              – Мне, Рюджин. Ты нужна мне. Сейчас, сегодня, завтра и всегда.              Она приподнимает лицо девушки и в порыве немыслимого влечения, сочувствия и потребности быть как можно ближе к ней мягко накрывает ее губы своими. Поцелуй выходит неловким и смазанным, будто бы и не поцелуем вовсе, но Рюджин тотчас замирает, прекращая рыдать и сплошь превращаясь в ощущение женских губ, что так старательно, сознательно и скрупулезно скользят сейчас по ее собственным. Ладонь Хван ложится ей на затылок, не позволяя отстраниться и прервать деликатный процесс, но девушка и не собирается, податливо обмякая в чужих руках и позволяя Йеджи вести ее за собой в доселе неизвестное. Новые ощущения накрывают снежной лавиной, унося с мириадами кристально чистых белых снежинок в мир бесконечно приятных переживаний и чувств, и Рюджин задыхается, тонет, пропадает в нем, будучи не в состоянии вернуться обратно и отчаянно желая подольше насладиться всеми его красотами, о которых до этого она лишь читала в книгах и видела в фильмах по телевизору.              Обе ее руки машинально обвивают Хван за шею, и брюнетка сильнее жмется к красивой рыжеволосой однокласснице в попытке продлить этот самый первый и самый важный для нее поцелуй. Мягкие пухлые губы Йеджи влекут, как наркотик, сводят пьянящим ядом с ума, манят сладостью запретного плода, ради вкушения которого Рюджин готова пойти на все, и даже разбитый окровавленный уголок не портит картину, хоть Шин и старается избегать его, чтобы не причинять Йеджи дополнительной боли. Девушка чуть заметно хмурится и шипит от мучающего ее жжения, но не прекращает целовать брюнетку, отрываясь всего лишь на миг для того, чтобы прошептать:              – Мне все равно, что говорят и думают о тебе другие, слышишь? Будь на тебе хоть сто тысяч шрамов, для меня ты всегда будешь самой красивой, самой лучшей и уникальной девушкой... всегда будешь моей маленькой, славной и любимой Рюджин.              Чужие губы соскальзывают ниже и с трепетом припадают к теплой, розовой, покрытой неровными грубыми рубцами коже. Рюджин вздрагивает и цепляется в смущении тонкими вспотевшими пальцами за ее плечи, не в силах поверить, что Хван Йеджи не брезгует, не гнушается, не пренебрегает и вопреки ожидаемой неприязни правда делает это для нее. Голова машинально склоняется вбок, открывая однокласснице больше доступа, и Йеджи плавно переходит от шеи к области груди и плеча. Она укладывает Рюджин на свою кровать и ложится на нее сверху, сокращая расстояние между ними до полного однозначного ничего и не отрывая от девушки своих губ до тех пор, пока не покрывает легкими трепетными поцелуями абсолютно каждый миллиметр травмированной ожогом поверхности, до сего момента не знающей никакой любви, сочувствия и защиты.              – Йеджи-я...              Хван переходит ниже, нежно целуя острые девичьи ключицы, зону декольте и хрупкую точку солнечного сплетения, прокладывает неровную петляющую дорожку вниз по мышцам впалого живота и контуру подвздошной кости, щекочет дыханием и губами чувствительную лобковую зону вытянутого в напряжении девичьего корпуса, пока не улавливает тревожно-судорожный вздох и тут же обрывисто не прерывает свое занятие.              Кажется, она слишком увлеклась.              – Прости… Ничего не будет, если ты не хочешь, Рюджин-и, – шепчет обнадеживающе, доверительно и ласково дотягивается кончиками пальцев до юного взволнованного лица. – Просто скажи, и мы просто...              – Я хочу, Йеджи-онни... очень хочу, – дрожа всем телом, перебивает ее Шин, тронутая проявляемой к ней заботой и учтивостью рыжеволосой девушки, в чьих глазах она видит столько нерастраченного внимания, преданности и посвящения, что готова была вновь заплакать.              Меньше всего сейчас ей хочется думать о том, что будет потом и завтра, что ждет их двоих по окончании этой безрадостной горько-спонтанной встречи и куда она вообще их двоих заведет, а хочется лишь довериться, отпустить все и раствориться в объятиях той, что всегда смотрела на нее не так, как другие, что всегда пыталась так или иначе помочь, что всегда была просто рядом, а сегодня не побоялась ради нее пострадать, ввязавшись в драку с самой жестокой и отбитой на всю голову школьной оторвой.              ...Что, в отличие от нее, Рюджин, действительно была особенной и уникальной.              Преданно глядя снизу вверх на лежащую под ней девушку и убеждаясь в ее искреннем и добровольном согласии, Йеджи лишь медленно кивает и осторожно освобождает младшую от оставшейся одежды и намокшего хлопкового белья. Ее плывущая от вида и запаха чужого возбуждения голова опускается настолько низко, что из-за разведенных в стороны коленей Шин уже не может видеть ее, а потому она лишь бессильно хватается взмокшими ладонями за смятое покрывало и старается размеренно и глубоко дышать. Все дальнейшие события смешиваются для атакованной любовью и лаской девушки в сплошной чувственно-телесный калейдоскоп, каждую яркую разноцветную грань которого она безошибочно изучает и познает с по-настоящему стоящим этого человеком – с тем, кто не обидит ее, не предаст и защитит даже ценой собственной жизни. Зная, что у Рюджин это впервые, Йеджи действует предельно нежно и аккуратно, позволяя ей в полной мере прочувствовать каждую частичку доставляемого удовольствия, каждую капельку безвозмездно даримого участия и тепла, не спеша открывая для нее удивительный мир безусловной взаимности и принятия и ничего не требуя от нее взамен. Шин невероятно гиперчувствительна, возится, стонет и тяжело дышит под ней, и Хван обнаруживает, как дрожит от перевозбуждения каждое мышечное волокно ее переживающего слишком сильный спектр эмоций стана. Даже самых легких поверхностных касаний губ и языка хватает для того, чтобы заставить тело Шин Рюджин плавиться и гореть, и девушка знает, что оно сдастся под напором рвущегося изнутри влечения уже спустя считанные секунды.              Йеджи дотягивается руками до сжатых в кулаки ладоней брюнетки и, обхватывая их, сплетается с ними в единый крепкий замóк. Ей хочется поддержать девушку в те мгновения, когда она достигнет пика, и быть рядом с ней не только физически, но и морально. Натерпевшаяся унижений и издевательств Рюджин заслуживала того, чтобы наконец познать истинную взаимность, счастье и доброту, заслуживала научиться снова доверять людям, постараться не бояться их и самое главное – знать, что она действительно кем-то любима и кому-то нужна. Сегодняшнее гнусное происшествие с Аяко Ямомото стало последней каплей в давно треснувшей чаше терпения Хван Йеджи, после которого она раз и навсегда поняла, что больше никому и никогда не позволит тронуть Шин Рюджин пальцем, а робкое доверие и согласие последней пойти к ней домой окончательно развеяли все сомнения и закрепили уверенность в том, что она все делает в отношении нее правильно.              Что будет дальше, покажет время.              Несмотря на желание продлить для девушки приятный момент, Йеджи меньше всего хочет продолжать терзать ее ожиданием. Рюджин почти на грани, тянет ее руки к себе, стискивает голову бедрами и пересохшими от жажды и страсти губами шепчет: «Пожалуйста, Йеджи-я… умоляю…» Одни только слова и взгляды учтивой рыжеволосой одноклассницы творили с ней что-то невообразимое, мистическое, запредельное, заставляя ладони потеть, мысли сбиваться, а сердце стучать в несколько раз быстрее, но ее губы и руки возносили ее на самую крайнюю ступень бытия, на которой утрачивались любые заботы и невзгоды, забывались все обиды, грусти и разочарования, а оставались лишь спокойствие, безмятежность, радость и… наслаждение.              Спина Рюджин выгибается дугой, а после бессильно падает на смятый сбившийся плюшевый плед, когда ее тело пронзает чувство, на несколько секунд выбившее из нее дыхание, волю, разум и будто бы саму жизнь. Впервые испытывающая нечто столь сильное, яркое, экспрессивное, она безвольно мечется под Хван Йеджи, не зная, куда себя деть и как справиться с нахлынувшей на нее эйфорией, что была слишком сложна и велика для принятия. Сладкие мелодичные стоны тешат слух польщенной реакцией ее организма Йеджи, которая не спешит прерывать момент единения и вновь и вновь дарит измученной ласками и неравнодушием Рюджин всю себя до тех пор, пока та не перестает судорожно вздрагивать и сквозь частые рваные вздохи наконец не расслабляется и не затихает.              Только тогда она подтягивается на руках и укладывается с ней рядом, пряча обнаженную женственную фигурку в своих объятиях и накрывая их двоих пледом. Время благостно останавливается, испаряется, замирает, позволяя двум влюбленным юным сердцам стучать в унисон и как можно дольше наслаждаться друг другом, и Рюджин не знает большей награды, чем находиться сейчас рядом с той, без которой она уже не могла представить ни окончание сегодняшнего, ни начало завтрашнего и всех последующих своих дней.              Без которой не знала покоя, счастья, улыбок, легкости, воодушевления и не сравнимой ни с чем благословенной любви, что с каждым днем считала себя все меньше и меньше достойной.              Без которой бесцельно бродила в темных закоулках собственной души, не веря в то, что однажды там забрезжит хоть маленький лучик света и поможет обрести смысл там, где изначально его никогда не было.              Без которой все свои недолгие семнадцать с половиной лет словно вовсе и не жила.              – Йеджи-онни… могу я тебя кое о чем попросить? – кончики тонких пальцев касаются губ Хван, и девушка поочередно целует их, заметно настораживаясь и внимательно глядя в огромные карие глаза, прикрытые длинными темными ресницами с едва заметной россыпью свежих соленых капель.              – Все, что захочешь, солнышко.              Рюджин устраивается на чужой груди и, прислушиваясь к спокойному размеренному биению сердца, в котором так хотела отныне прятаться и жить, в несмелой надежде шепчет:              – Побудь, пожалуйста, со мной.              Она застывает в ожидании ответа и думает о том, не просит ли она у Йеджи слишком много. Да, сегодня девушка по сути спасла ее, из-за нее пострадала, за нее подралась, а потом, оказав помощь, позволила испытать то, о чем Рюджин не смела прежде даже мечтать. Все закрутилось и перешло со стадии друзей к возлюбленным слишком быстро, и она, потерявшись в этом странном водовороте событий и чувств, в панике сознает, что всего пары последних совместных часов хватило для того, чтобы назавтра ей пришлось привыкать к своему унизительному одиночеству с позорным клеймом изгоя заново.              А там…              Но все сомнения и страхи рассеиваются, как дым, заставляя сердечный мотор подпрыгнуть и загудеть на опасные сто сорок оборотов в минуту, стоит самым чувственным, мягким и желанным на свете губам прижаться к ее виску и, уронив туда кроткий любящий поцелуй, тихо-тихо промолвить:              – Всегда.