Или

      — Скажи, Джисон-а, — шепчет Минхо так, будто в этом чертовом лесу глухой ночью их может хоть кто-то услышать, — ты выбрал ту песню просто потому, что она тебе нравится, или…       — Или. — Перебивает Джисон и с почти ощутимой отвагой упрямо смотрит Минхо в глаза. Его смелость на вкус как хвоя — свежая, но кислая — пропитавшая всё вокруг. Так пахнет отчаяние.       Он смотрит и, кажется, даже не моргает. Его веки не совершают абсолютно никаких действий — они просто не двигаются. Ровно как и сердце Минхо.       И в момент, пока ни один из них, никакой мускул в их телах, ни единый закуток их запутавшихся душ, не двигаются, Минхо понимает, как же сильно он облажался. Понимание этого становится на сотню процентов (каждый из которых по ощущения как иголка под ноготь) сильнее, когда глаза Джисона разбиваются разочарованием, а губы ломаются в глухом извинении.       А потом он просто уходит.       Как же Минхо облажался.

***

      Когда Минхо возвращается из армии, он искренне считает, что в институте друзей не заведёт.       Потому что он старше, страшнее (ведь он — парень со стволом в наипрямейшем из смыслов) и, вообще говоря, не прям чтобы душа компании. Один раз его бывшая, будучи на тот момент нынешней, заявила, что он пугает одним своим взглядом. Ну а потом она стала бывшей.       Его это не особо парит, хотя временами одна лишь мысль об одиночестве казалась слишком одинокой. Тем не менее, в первый день учёбы, когда лёгкий осенний ветер раздувал едва отросшие волосы, а тонкая футболка с эмблемой универа гордо обтягивала оформившиеся за время службы мышцы, Минхо не переживал. Почти.       Он знает, что изгоем не будет. Потому что вполне себе адекватный и, как приятный бонус, ещё и симпатичный (спасибо армии, ежедневным тренировкам и тонкой футболке с эмблемой универа). А большего ему и не нужно. Благо, в Корее милая мордашка зачастую ценится больше всего остального.       Так Минхо убеждает себя на протяжении всего времени от момента зачисления до первого учебного дня. Вооружившись своей блистательной внешностью (и спрятав за ней столь же выдающуюся неуверенность в этой самой внешности), нацепив на лицо маску дружелюбия и гордо расправив футболку с эмблемой универа, Минхо делает первый шаг на пути к новой, потенциально одинокой, жизни.       А потом в его потенциально одинокой жизни появляется Хан Джисон. Джисон, который в гробу видал мнение Минхо, да и, собственно говоря, о нем и не спрашивал.       Нет, вообще Джисон очень уважал мнение Минхо. Во всех вопросах (исключая вопросы «потенциально одинокой жизни») они были поразительно солидарны. Настолько солидарны, что как в первую неделю учёбы слиплись одинаковыми пельмешками на дне кастрюли, так до сих пор никто разделить их и не может. Никто и не пытается.       А встретились они поистине феерично. Пребывая в своем одиноко-меланхоличном настроении, Минхо не особо стремился заводить с кем-то беседы. И уж точно он даже не догадывался, что о такой чудесной опции — заведение беседы — думает кто-то другой с очень пристально-жалостливым взглядом. А ещё с большим бумажным пакетом, который содержал в себе то, что ты меньше всего ожидаешь увидеть у студента первокурсника во время обеденного перерыва во дворе универа. Оглядываясь назад, Минхо с уверенностью может сказать, что лучшего начала их немного невменяемой дружбы и придумать сложно.       — Слушайте, а вам нужен муж?       Оторвав застывший взгляд от книги, Минхо натыкается на крайне тревожную фигуру. Серьезно, из этого лупоглазого буквально несет неприкрытой робостью. Тем не менее, он отважно подошел, посмотрел в глаза и заговорил. Это не может не восхищать. Другой вопрос, что заговорил он как-то не с того конца.       — Чего?..       — То есть я хотел сказать… — тушуется парень, должно быть только сейчас осознав, что он спросил. Но похоже этот уникум если решил пороть бред, то он будет пороть бред. Целеустремленный, это похвально. — Чёрт, да с каких пор так сложно то… у меня есть цветок.       — Как это связано?..       — Вы удивитесь, но напрямую! Так вот цветок. Недавно он стал ну очень здоровым. Вернее не недавно, рост — это, конечно, длительный процесс, но знаете как говорится, свои дети всегда растут так незаметно…       — Ближе к делу.       — Да-да, простите. Так вот. Да. Цветок. Он вырос.       В какой-то момент Минхо начинает казаться, что вот прям сейчас из-за кустов вылезет другой парень с камерой и признается — это всё какой-нибудь дурацкий розыгрыш или социальный эксперимент. Типа как люди отреагируют на душевнобольного на улице. Минхо видел что-то такое: кидают мусор посреди улицы, снимают это место и ждут, пока кто-то поднимет мусор и донесет до мусорки. А потом пишут что-то типа: «Посмотрите, как прогнило общество, за два часа ни один человек…» и бла-бла-бла.       Однако, из-за кустов никто не выпрыгивает. Лупоглазый обладатель выросшего цветка смотрит на Минхо ожидающе. А Минхо что, Минхо хорошо воспитан. Диалог нужно продолжать. Даже если этот самый диалог стремительно повышает градус абсурда.       — Это я уже понял.       — Он вырос, и я решил его обрезать.       — Ага.       — Но это всё равно что волосы состричь. Жалко же, ну. Вам вот жалко стричь волосы?       — Э-э…       — Не суть. Короче я все отрезанные побеги поставил в воду. Думаю, ну была не была, может дадут корни, а может нет. Короче, я вообще не рассчитывал. А они взяли, и дали корни. Абсолютно все!       Парень этот забавный. Ладно, Минхо готов поддержать его целенаправленное схождение с ума, делать всё равно нечего — до следующей пары ещё целый час. Парень с цветком активно жестикулирует свободной рукой и прикольно задирает брови, сопровождая всё это богатство мимики подскакивающими интонациями. Слушать его интересно. Даже если он несет бред.       — Я всё ещё не понимаю, при чём тут муж…       — Так вот же. Ростки, видите? — парень демонстрирует Минхо свой бумажный пакет. И правда, ростки. Очуметь как много зеленых ростков с рябыми листьями. Кажется у родителей дома даже живет такой же цветок, но Минхо не уверен.       — Вижу.       — Их ну просто дохренище. Куда мне такой палисадник? Я же не садовник какой. Вы же не думаете, что я просто так этот ботанический сад выгуливаю?       — Честно? Я уже вообще не знаю, что думать…       Парень закрывает пакет и сочувственно кивает.       — Понимаю, думать порой пиздец тяжело…       — А можно всё-таки вернуться к вопросу замужества?       — А, ну да. Короче. Этот цветок в народе называют мужегонец. — Провозглашает парень и замолкает. Смотрит то ли довольно, то ли тревожно — Минхо пока не решил. В любом случае, беседа набирает обороты, и Минхо уже откровенно интересно, его по итогу зовут замуж, или пытаются впарить цветок.       — Муже- кто?       — Ну мужегонец. Типа мужа прогоняет.       — Но у меня и нет мужа…       — В том-то и дело! — радуется парень, как будто до Минхо, наконец, дошло, о чём он толкует. Парень ошибся. До Минхо не дошло. — Короче, вам цветок нужен?       — А вы не могли сразу так и спросить?       — Да я что-то ступил. Подумал, ну как-то странно про цветок так в лоб спрашивать. Подумают тут, что я травку кому-то толкаю под прикрытием.       Ага. Понятненько. Точно псих.       Парень выглядит довольно мило: огромная футболка с Тоторо, джинсы с дырками на коленках, кепка козырьком назад, круглые глаза, не менее круглые щёки. И пакет с мужегонцами. Вишенка на торте.       Логика в его словах, бесспорно, есть. Трудноуловимая, но присутствует. И, наверно, Минхо бы даже согласился, что спрашивать про мужа, а не про какие-то там сомнительные растения, лучше. Если бы не одно но.       — А, то есть спрашивать в лоб про мужа, у мужчины, не странно?       — Ну-у… Да, наверно странно.       — Наверно.       Какое-то время парень молчит, задумчиво теребя пальцами ручки пакета. Минхо вежливо дает ему время собрать мозги в кучу и мысленно прокрутить их диалог ещё раз.       — Короче. Я подумал, что нужно как-то иначе начать диалог. Но спросить типа про погоду как-то совсем тупо. Потом вспомнил его название и думаю: а вообще норм будет предлагать цветок, который типа мужей отпугивает. Вот и спросил.       — Типа если мне не нужен муж, то можно мне впарить цветок-мужегонец? — доходит до Минхо и… стоит признать, что это правда логично. Тупо, но логично. Целеустремленный, забавный и думает о других. Ещё и милый. Прелесть.       — Ага. Так что, нужен?       Вот так всё и началось. Теперь у Минхо дома есть цветок мужегонец по имени Карло. А ещё у Минхо появился Джисон. Милый, целеустремленный и забавный Джисон, которому нет никакого дела до того, опасно или нет выглядит Минхо. И взгляд Минхо он пугающим не считает. Так что пошла его бывшая в задницу.       Джисон проник во все сферы жизни Минхо и на все её уровни настолько быстро и основательно, что становилось жутко, если задуматься. Но Минхо предпочитал не задумываться, потому что по началу это было из разряда «о, ну слава Богу не один», потом плавно перетекло в «да этот парень очень даже ничего», и в конце концов преобразилось в «как я вообще без этого придурка раньше жил». Карло, к слову, тоже растет как на дрожжах. Минхо как-то на две недели уехал к родителям и забыл попросить Джисона поливать Карло время от времени. Так вот Карло не то чтобы не сдох. Он пустил новый листочек. Так что да, Минхо точно без этого придурка раньше не жил — без Джисона и без его дурацкого мужегонца.       И ведь Джисон действительно такой. Нет, не придурок (разве что чуть-чуть), в другом смысле. Спустя всего месяц общения Минхо хоть убей не мог понять, как жил эту жизнь без каждодневных обсуждений новых выпусков документалок по BBC или очередного видео о серийных маньяках. Как раньше заставлял свою тушку подниматься с кровати по утрам и функционировать без джисонова «доброе утро, хён», и следующих за этим тупых стикеров с персонажами очередного аниме или краткой справкой о том или ином комнатном растении. В какой-то момент Минхо на полном серьезе решает, что до встречи с Джисоном и не жил вовсе. Вернее жил, конечно, но не этот Минхо, а какой-то другой. Какой-то пустой. Безджисоновский.       И судя по всему, Джисон был с ним поразительно солидарен и в этом вопросе. Он гордо представлял Минхо друзьям как своего соулмейта, называл их неделимыми палочками для суши и даже сплел уродские браслетики из детского бисера с надписями «биба» и «боба». Сплел и постеснялся подарить, а потом верещал и хныкал, как попавшая под газонокосилку кошка, когда Минхо случайно нашел эти шедевры рукотворной ювелирки в джисоновском срачельнике, гордо именуемом «рабочим беспорядком».       Браслеты они, к слову, с тех пор не снимают. Минхо даже прицепил на замочек крошечный металлический листочек, который откопал в каком-то магазине для творчества. Это символ зарождения их дружбы — листочек мужегонца, который парадоксально подарил Минхо в жизни нового мужчину.       Их дружба стала как чаша воды в пустыне, как спасательный круг утопающему, как ежедневное кормление котов мягким кормом… Словом, их дружба — что-то, без чего представить жизнь попросту невозможно. Минхо готов был уверовать и отправиться с Джисоном под ручку в храм, чтобы благодарить Бога за такой подарок судьбы.       Как жаль, что Бог вместе с подарком судьбы не подарил Минхо в догонку ещё и мозгов. Ну или ясное зрение. Одно из двух точно бы помогло, а лучше и то, и другое. Возможно тогда Минхо вовремя заметил и сумел бы предотвратить настоящую катастрофу.       На выпускном курсе их универ решает организовать студентам выезд на природу. Студсовет гордо рапортует, что это что-то вроде последних дружеских посиделок у костра перед взрослой жизнью. Как будто за предыдущие четыре года учебы они прямо-таки каждый месяц собирались и дружно жарили маршмеллоу. Минхо так-то всё равно, ехать или нет, он в любом случае предпочитает уединенный отдых на природе — лишь он, шум леса и орда насекомых. А вот Джисон загорелся, так что они едут.       Поездка организована на целую неделю, и поскольку учиться в это время всё-таки как-то надо, несколько преподавателей отправляются с ними. Расписание такое: подъем, завтрак, парочка лекций от тех преподов, которые поехали с ними, пара часов на самостоятельную работу и выполнение заданий от тех преподов, кто ехать отказался, а потом свободное время на природе и в окружении чересчур активных студентов. В это свободное время студсовет придумал какой-либо движ на каждый день. То спортивные игры, то квесты, то квизы на природе и про природу. А по вечерам — костер. С песнями под гитару и жареными маршмеллоу.       Словом, да. Минхо всё-таки готов признать, что посетить данное мероприятие хочет не только Джисон.       Джисон, кстати, предлагал взять с собой Карло, боясь оставить его на неделю без полива. Но в конце-концов передумал. Слава Богу. Вместо этого он взял с собой гитару. И это стало первым шагом на пути к катастрофе.       Заняли они, разумеется, один номер. В гостевом доме, который арендовал студсовет, есть номера по два, четыре и шесть человек — разумеется, номера по два человека самые желанные. Именно в такие моменты Минхо благодарен своему пугающему взгляду — настойчиво убедить представителя студсовета выделить им именно такой номер не составило труда. Не то чтобы им есть что скрывать или от кого уединяться, просто Минхо жутко не любит посторонних людей и шум. А особенно не любит шумных посторонних людей.       — Мы прямо-таки как те самые парочки, которым по невероятному совпадению достался один номер, — смеется Джисон, падая на кровать у двери. Минхо без вопросов занимает дальнюю кровать около окна.       — В смысле?       — Ну знаешь, как бывает в книгах? Типа герои, у которых ещё не всё там определилось, приходят в отель, а им говорят: ой, тысячу извинений, но у нас остался один единственный номер с одной двуспальной кроватью, какая досада. И героям приходится ночевать вместе.       — Но мы уже ночевали вместе, — не понимает Минхо. Он оборачивается к Джисону в поисках ответа, но находит лишь больше вопросов. Тот смотрит с какой-то непонятной надеждой, как в тот раз, когда уговаривал Минхо пойти на открытие нового кафе с пончиками около кампуса. Минхо не любитель сладкого, поэтому Джисон очень долго просил его пойти вместе (и конечно же, Минхо согласился, куда бы он делся, просто вид щенячьих глазок Джисона слишком забавный).       Ещё непонятнее становится, когда на вопрос Минхо Джисон лишь разочарованно вздыхает и слишком уж натянуто улыбается. Минхо стоит и чувствует себя откровенным дебилом. Ему так не нравится, что за дела? Но Джисон лишь отмахивается и переключает тему.       Будь Минхо хоть чуточку дальновиднее, он бы не отмахнулся от этого так легко.       Первый день пролетает совершенно незаметно. Джисон хихикает и огребает от преподавателя всю лекцию из-за тихих комментариев Минхо, а Минхо смеется в голос в столовой, когда Джисон засовывает себе под верхнюю губу палочки и заявляет, что он морж (и тут уже огребает Минхо за то, что, видите ли, неприлично себя ведет в общественном месте; ну да, а Джисон у них в дуэте прямо-таки верх культуры). Время для самостоятельного изучения материала они распределяют самым справедливым образом: тридцать минут на задание, оставшийся час — на игру в морской бой. Джисон проигрывает абсолютно каждый раунд, за что обязуется выполнить желание Минхо умеренной степени кринжовости. Минхо не может ему ничего гарантировать.       После студсовет собирает всех в общий зал и раздает листовки с расписанием игр и прочего. На первый день у них запланированы спортивные игры, поэтому Джисон уговаривает Минхо по тихому слинять в ближайшую деревню.       Потом они по тихому линяют в ближайшую деревню.       Вечером — костер. Джисон заявляет, что вечера отныне его любимая часть дня и любовно поглаживает гриф гитары. Когда Джисон начнет играть, вечера станут не только его любимой частью дня.       За главным зданием расположилась большая беседка, но студенты единодушно её проигнорировали, решив забраться поглубже в лес. Едва кроны деревьев скрыли кирпичные стены корпусов, перед ними появилась небольшая поляна. Парни натаскали из леса поваленные стволы, кто-то притащил с собой складные стулья, а кто-то и вовсе расстелил плед прямо на землю. Минхо с Джисоном были в числе последних — Джисон привёз с собой свой любимый сиреневый плед в бледно-жёлтую звездочку, который подарил ему Минхо на какое-то Рождество.       Небо стремительно окрашивалось в насыщенно-сливовый. Где-то между крон заблестели первые звезды, и все студенты пораженно распахнули рты — едва ли в Сеуле можно увидеть что-то подобное. Чем чернее становилось небо, тем гуще его заполняли мерцающие точки. Засмотревшись, Джисон спотыкается о корягу и наваливается на Минхо — тот тут же подхватывает друга под локоть, и так под ручки они и продолжают стоять, не смея оторвать взгляд от необъятности природы.       Посреди поляны, подальше от деревьев, загорается костер. Сперва робкое и неуверенное, спустя каких-то десять минут пламя занимается аж до самого звёздного купола неба, заливая поляну светом и окропляя искрами. От костра валит жар, в спину же преследует влажный холод, и от этого контраста становится так уютно, что возникает желание остаться в этом моменте навсегда.       Джисон расстилает плед, кладет гитару и тянет Минхо за руку. Тот только и успевает вытащить из своего походного рюкзака запасы маршмеллоу, передать их девчонкам, которые вызвались жарить для всех сладость, и плюхается Джисону под бок. Локоть тут же оплетают холодные руки — Джисон прижимается к нему со спины и чуть сбоку. Зная, как сильно у Джисона мёрзнут руки, Минхо переплетает их пальцы и слегка растирает, чтобы согреть.       Сперва народ разбивается по кучкам. Кто общается, кто кушает, кто молча смотрит на звезды или греет руки у костра. Но когда глава студсовета — Бан Чан — объявляет начало спевки, все подтягиваются ближе к костру.       Гитаристов среди них не много. Сам Бан Чан, Джисон, две незнакомые Минхо девушки и их с Джисоном обожаемый одногруппник Сынмин. Перед тем, как отправиться на поиски места, студенты договорились, что гитаристам по очереди будут заказывать песни, а остальные при желании смогут открыть текста с телефонов и подпевать.       — Я хочу попросить вас не говорить во время песни, — мягким тоном начинает Чан, проводя рукой по струнам. Все шепотки смолкают — внимание многочисленных студентов сосредоточено на Чане. За спиной шумит листва, в кустах поют цикады, но эти звуки лишь больше оттеняют тишину, воцарившуюся на поляне. — Относитесь к песне с уважением. Песня может вам не нравится, и вы вовсе не обязаны подпевать. Единственное, о чём я попрошу — не перебивать. Кто-то когда-то вложил в песню всю свою душу.       Так начинается спевка.       Минхо всегда любил голос Джисона. Нежный, звонкий, в какой-то мере даже детский — сам Джисон безумно этого стесняется, предпочитая не петь, а просто играть на гитаре, но Минхо ловит и трепетно хранит в памяти каждый раз, когда его друг всё же начинал петь. Должно быть в хоре голосов Джисону стало не так робко подать голос, поэтому сидящий Минхо растворяется в нём полностью. Он даже забывает смотреть в экран телефона, забывает подпевать или хотя бы делать вид, что подпевает.       На мягких чертах лица Джисона пляшут отблески пламени. В глазах — отражение взлетающих в воздух искр. Тёмные волосы под тёплым светом отдают в рыжину, и Минхо едва держится от того, чтобы не поправить отросшую кудряшку — она закрывает ему обзор на лицо Джисона. Но Минхо держится. Нельзя отрывать Джисона от песни. Песня и Джисон — неразлучные двойняшки, брат и сестра, которые с нетерпением ждут каждой встречи.       — У этих двух песен, которые я хочу для вас спеть, есть легенда, — рассказывает Бан Чан, когда до него доходит очередь играть, — когда-то давно в одной деревне существовала традиция петь вечером песни у костра. Люди собирались со всего поселка, находили новые песни или сочиняли их сами, и пели. Среди людей была девушка, которая влюбилась в своего лучшего друга, но боялась признаться ему в чувствах. Ведь если он не испытывает того же, её признание может погубить дружбу. — Чан прерывается, давая притихшим студентам осознать услышанное. Джисон ерзает, прижимаясь ближе к Минхо, и кладет голову ему на плечо. — Тогда девушка придумала написать песню-признание. Она вложила в текст все свои нежные чувства и исполнила песню на традиционном вечере у костра. А когда пела, смотрела в глаза своему другу, чтобы он мог догадаться.       Послышались умиленные вздохи. Кто-то комментировал, как же это романтично, другие хихикали с реакций первых.       — И что, он догадался? — спросила одна из девушек гитаристок.       Чан лукаво улыбнулся.       — А вы как думаете? Конечно, он догадался. Он и сам не первый год был влюблен в свою подругу, но боялся признаться по тем же причинам. В тот вечер он не подал виду, что обо всём догадался, но на следующий — исполнил песню. Песню — ответное признание. С тех пор эти две песни исполняют только вместе: песня-признание и песня-ответ. И если вы вдруг хотите признаться кому-то в чувствах, но не желаете делать этого явно, то можете просто посмотреть на нужного человека во время исполнения этих песен, и он всё поймёт.       Чан начинает петь. Словно малые дети, студенты принимаются старательно отводить глаза — кто на деревья, кто на небо, кто просто в землю — и лишь самые отважные или уже давно признавшиеся смотрят друг другу в глаза. Минхо видит это, потому что и сам отводит взгляд.       Если бы он тогда повернул голову…       Следом за песней-признанием идет песня-ответ. Она оказывается куда более энергичной и, на первый взгляд, даже не относящейся к любви. Но когда во втором куплете Минхо слышит слова, его сердце трепетно сжимается.       — А я не могу, всё никак не могу на тебя наглядеться, — с улыбкой тянет Чан, наблюдая за реакцией студентов. — Ты мне показала, где у меня находится сердце.       В комнаты они возвращаются уже ночью. Уставшие, замерзшие, но страшно довольные.       — Скажи, хён, — шепчет Джисон уже лёжа в кровати. Минхо поворачивается на бок лицом к Джисону, хотя едва ли видит его — свет они уже выключили. — Ты знаешь, что в старину люди могли признаваться в чувствах с помощью цветов?       — Это на тебя так байки Чана подействовали? — смеется Минхо, улыбаясь темному силуэту друга. Лица он не видит, но готов поспорить, что Джисон скуксился.       — Да хён, блин, ответь нормально. Ну подействовали, и что? Даже ты не сможешь отрицать, что признание через песню — ужасно романтично.       — Романтично, — соглашается Минхо. — И цветами тоже. Ты же имеешь в виду язык цветов?       — Ага.       — Ну цветами менее надежно. Через песню тоже, конечно, не до каждого дойдёт — всё-таки песен про любовь супер много, да и кто вообще знает, может тебе она просто нравится, вот и поешь, — Минхо замолкает, пытаясь вспомнить хоть какое-нибудь значение цветов. Безрезультатно. — А с цветами вообще туго. Хрен ты найдешь человека, который будет помнить значения всех цветов.       — Можно же погуглить.       — Да, но не каждый догадается, что это вообще нужно делать. Ну подаришь ты мне букет, откуда я знаю, что это вообще значит. Может ты шёл по переходу, увидел старушку с букетами, и тебе её тупо жалко стало, вот и купил. А я тут себе уже нафантазирую скрытые смыслы, — в ответ на эту тираду Джисон что-то задумчиво мычит со своего места. — Ты вон мне в первую минуту знакомства цветок сплавил, и что? Как будто мужегонец твой хоть что-то на самом деле значит. — Минхо смеется, представляя, как бы отреагировала среднестатистическая девушка на преподнесение ей вместо букета этого вот чуда.       А вот Джисон молчит. Заснул что ли?       — Эй, ты спишь?       — Нет, — на грани слышимости шепчет Джисон. — Мне тут холодно у двери.       — Ну иди тогда ко мне, у меня рядом батарея.       Дважды повторять не нужно. Джисон сворачивается в позу эмбриона, просовывая свои ледяные ладони Минхо под живот, а тот возмущается. Не с искренним негодованием, а так. Для порядка.       — На кой ты вообще выбрал кровать у двери? Знаешь же, что сильнее меня мёрзнешь.       — Ну, она просто первая при входе.       — Тебе что, было тупо лень донести рюкзак на метр дальше?       — Нет, — смеется Джисон, и переплетает их ступни. Минхо шипит от холода, но героически терпит. — Если к нам зайдет маньяк, то он пока доберется до дальней кровати, у тебя будет время сбежать через окно.       Дыхание застревает посреди горла. Минхо чувствует его жжение, но не в силах хоть что-то с этим сделать. Он смотрит на макушку Джисона у себя на груди и не понимает, что чувствует после этих слов. Джисона хочется и прибить и обнять. И ещё почему-то очень хочется прижаться к макушке. Губами.       — Совсем дурак? — слабо ругается Минхо, сильнее прижимая к себе Джисона. Тот весь вибрирует от сдерживаемого смеха. — Я тебе запрещаю документалки про убийц смотреть, ясно? Смотри лучше подкасты про психологию, или, я не знаю, тупые АСМР видео с нарезкой мыла. Тебе вредно много думать.       — Есть, сэр. Так точно, сэр.       — Иди ты.       Так и засыпают. Джисон с лёгкой усмешкой на губах, а Минхо — с желанием прижаться ещё ближе.

***

      Неделя выезда пролетает как летние каникулы, пока ты ещё маленький и свободный, а самой большой твоей проблемой является попытка купить на карманные деньги большую банку дорогой нутеллы.       Каждый день как будто прекраснее предыдущего, и Минхо готов даже признать вслух, что поехать на выезд — его лучшее решение за последний год. Джисон ходит довольный, словно сытый толстый кот, но благоразумно не выдавал что-то в стиле «а я же тебе говорил».       Однако чем ближе подходит время финального костра, тем больше Джисон из довольного кота превращается в нервно-дёрганного кота, который вздрагивает от каждого шороха и выгибает спину дугой. Сперва Минхо решает, что тот просто не хочет уезжать, но сам же себя оспаривает. Он знает, как выглядит Джисон, когда не хочет, чтобы заканчивалось что-то хорошее. Сейчас же Джисон выглядит скорее так, как будто им на вечер перед отъездом вместо финального костра назначили сложнейший экзамен, результат которого определит по меньшей мере всю их дальнейшую судьбу.       От всех вопросов Джисон лишь отмахивается, и Минхо решает действительно отстать. Захочет — расскажет. Даже у лучших друзей должно быть личное пространство. Хотя рассеянность Джисона и пугает не на шутку — он спотыкается чаще обычного, выпадает из разговоров в какой-то свой собственный, отдельный от Минхо, альтернативный мир, а за обедом вообще проигрывает неравный бой с упаковкой соевого соуса и портит свои единственные джинсы. Минхо, конечно, одалживает ему свои спортивки (потому что в отличие от некоторых благоразумно взял что-то помимо джинс), и даже шутит, что прибьет, если Джисон испортит и их. А вот когда в ответ на угрозу Джисон вопреки обыкновению не начинает жаловаться на жестокость своего друга, оглушая своим внушительным диапазоном голоса всю ближайшую округу на добрый километр, вот тогда-то Минхо действительно начинает волноваться.       Перед самым выходом Джисон плетет какую-то неубедительную байку про скрутивший живот и отправляет Минхо вперед, обещая скоро догнать. Поэтому на костер Минхо плетётся в полном одиночестве, а когда среди деревьев, наконец, появляется долгожданная фигура, не может унять в груди иррациональное волнение.       Волнение лишь нарастает, когда вместо того, чтобы сразу же приземлиться на плед к Минхо, Джисон подходит к Чану. Минхо пытается поймать взгляд Джисона, но тот как будто нарочно прячет глаза за чёлкой. Тревожное ощущение в груди нарастает, словно напряжение в воздухе перед грозой, но Минхо без понятия, с чего бы ему в принципе переживать. Ведь Джисон просто собрался спеть песню.       Он выходит чуть вперед, Чан за его спиной дает студентам знак, что пора замолчать. Кто-то из круга спрашивает у Джисона название, чтобы найти текст в интернете, на что получает ответ, повергнувший Минхо в шок.       — Эта песня… Этой песни нет в интернете, — мямлит Джисон и впервые за всё время бросает быстрый взгляд на Минхо. — Я… я сам её написал. Вот. И, ну, если вы не против…       Воцарившаяся тишина служит Джисону лучшим ответом. А потом он начинает петь.       Чистый голос Джисона под звуки нежной гитары рассказывает о искренней юной влюбленности. Он поёт о том, как с годами крепнут чувства, вырастая из неуверенных слабых ростков в крепкие несгибаемые стволы деревьев. И о том, как эти самые деревья становятся для того второго человека лишь окружающим лесом — незаметным и привычным пейзажем.       Джисон играет голосом, жонглирует словами, вплетает цветочные метафоры, рассказывая о безответной незамеченной любви лирического героя языками цветов. Минхо с удивлением узнает, что цветок гардении означает тайную любовь.       А когда песня заканчивается, когда под затихающее дребезжание струн тишину разбивает шквал аплодисментов, Минхо понимает кое-что ещё.       «И если вы вдруг хотите признаться кому-то в чувствах, но не желаете делать этого явно, то можете просто посмотреть на нужного человека во время исполнения этих песен, и он всё поймёт», — звенят в памяти слова Чана, произнесенные, казалось, вечность назад.       Джисон смотрит Минхо в глаза. Взгляда не отводит, но по этим бескрайним озерам робкой надежды Минхо понимает — ещё чуть-чуть, и дрожащие коленки у Джисона таки подогнутся. Поэтому как только овации студентов стихают, Минхо подрывается с места и кивком головы просит Джисона следовать за ним.       Идут молча. Под ногами хрустят сухие ветки, а осыпавшиеся иголки смягчают шаги. Солнце скрылось, даже слабый свет сумерек давно отгорел своё, и, возможно, уходить в такое время в чащу — не лучшая идея. Но им просто необходимо остаться наедине. Вдали от голосов и возможных свидетелей.       Если бы Джисон не был сейчас словно оголенный нерв, он бы обязательно начал цитировать диалог Бэллы и Эдварда из Сумерек. «И давно тебе семнадцать, Минхо?»       Когда последние звуки голосов смолкают, Минхо останавливается и заставляет себя обернуться.       — Скажи, Джисон-а, — шепчет он так, будто в этом чертовом лесу глухой ночью их всё-таки может хоть кто-то услышать, — ты выбрал ту песню просто потому, что она тебе нравится, или…       — Или. — Перебивает Джисон и с почти ощутимой отвагой упрямо смотрит Минхо в глаза. Его смелость на вкус как опавшая под ногами хвоя — свежая, но кислая — пропитавшая всё вокруг. Так пахнет отчаяние.       Он смотрит и, кажется, даже не моргает. Его веки не совершают абсолютно никаких действий — они просто не двигаются. Ровно как и сердце Минхо.       Джисон спрашивал у него про язык цветов. Джисон спел песню, где лирический герой сравнивает свои чувства с цветами и называет их незаметными, а от того непринятыми. Чувства героя становятся для объекта его любви такими же обыденными, как деревья для лесного пейзажа.       А Минхо настолько ошарашен собственной тупостью и слепотой, что не в состоянии сказать хоть что-то. Хотя бы одно слово. Он не может заставить себя даже шевельнуться, как будто ночной холод сковал все его мышцы. Ступор и злость на самого себя парализует и не позволяет сделать хоть что-то, чтобы предотвратить грядущую катастрофу.       И в момент, пока ни один из них, никакой мускул их тел, ни единый закуток их запутавшихся душ, не двигаются, Минхо понимает, как же сильно он облажался. Понимание этого становится на сотню процентов (каждый из которых по ощущения как иголка под ноготь) сильнее, когда глаза Джисона разбиваются разочарованием, а губы ломаются в глухом извинении.       А потом он просто уходит.       Как же Минхо облажался.       Он возвращается к костру спустя целую вечность и никак не может взять в толк, почему ничего не поменялось. Почему мир не замер, почему все деревья в лесу внезапно не повставали со своих мест, вырываясь корнями из земли, почему Солнце вдруг не сменило Луну посреди ночи? Почему вокруг не наступил хаос, когда у самого Минхо в груди бушует настоящий ураган?       Он не замечает, как к нему подлетает Чан.       — Ну как всё прошло? — заговорщически шепчет он и оглядывается по сторонам. — Где этот романтик?       — Ты знал? — хрипит Минхо, не в силах обрабатывать более чем один вопрос за раз.       — Конечно, знал. Это изначально была идея Джисона. Он мне рассказал и легенду про песню-признание, и сами песни показал. Погоди, — хмурится Чан. — Почему ты выглядишь так, будто у тебя кто-то умер? Ты что, не… Только не говори, что ты…       — Я понятия не имел, — сокрушенно признается Минхо, пытаясь не упасть на землю вот прям здесь. Перед Чаном и толпой студентов. — Даже не догадывался. У меня никогда и мысли не возникало, что Джисон… что он меня… Боже, какой же я идиот.       — Эй-эй, Минхо, — Чан сжимает его предплечья, слегка встряхивая. — Во-первых, ты не идиот. Невнимательный, это да, но люди довольно часто не замечают очевидных вещей в отношение себя. Так что хватит убиваться — я уверен, Джисон-и на тебя не в обиде. А во-вторых, где он вообще?       — Он… он разве не к костру вернулся?       — Его тут нет.       И если раньше им овладевал гнев на самого себя, сейчас его полностью погребла под собой волна паники. Он был уверен, что Джисон вернулся к костру. Он, чёрт побери, видел, как Джисон уходил. Видел, но мало того, что не остановил, так ещё и не обратил внимания, в какую сторону тот ушёл. Нет, нет, нужно успокоиться. Минхо дёргано крутит головой, как будто Чан мог его обмануть или попросту не заметить, но тщетно. Джисона нет.       — Я посмотрю в нашей комнате, — бросает Минхо и, прихватив плед и гитару Джисона уносится прочь.       В комнате Минхо встречает лишь тишина. Бросив вещи на ближайшую кровать, Минхо сползает по стенке и вцепляется пальцами в волосы. На дворе ночь, куда чёрт возьми мог отправиться Джисон? Джисон, который убежден, что Минхо отверг его чувства. Ему наверняка больно и ужасно горько, он волнуется и корит себя. Минхо просто не может допустить, чтобы Джисон переживал все эти эмоции в полном одиночестве, да ещё и в холодном лесу ночью.       Да причём тут одиночество? Минхо не может допустить этого, потому что все потенциальные опасения и тревоги Джисона абсолютно беспочвенны!       Придя в институт, Минхо не рассчитывал завести друзей, это правда. Поэтому вместо простого друга он нашел свою родственную душу. И пусть раньше он никогда и не задумывался о возможно романтической стороне их отношений, это совершенно не важно. Важно лишь то, что без Джисона жизнь свою Минхо уже не представляет — и плевать, в каком статусе.       В комнату заходит почувствовавший неладное Чан и ещё несколько ребят из студсовета. Среди них есть и Сынмин, который быстро садится к Минхо и отрывает его руки от головы.       — Его тут нет, да? Куда он мог пойти? Вы поссорились?       — Я не… нет, мы не ссорились, но я точно его обидел. Он мог, не знаю, пойти в столовую?       — Она закрыта, — качает головой Чан, проверяя телефон. — Я попросил ребят проверить актовый зал, но там его тоже нет.       — Проклятье, — шипит Минхо. От бессилья и непонимания, что теперь делать, он крутится по комнате, будто Джисон может внезапно вылезти из-под кровати. — Он же не пошел в лес, да? На дворе ночь, в лесу — глаз коли, если он сунулся в лес, мы его никогда в жизни не найдем!       — Найдём, — уверенно обрубает панику Чан. — Тут леса того всего ничего. Джисон при всём желании не заблудится…       — О-о, ты его просто не знаешь, — нервно смеется Минхо, замечая, как у него дрожит голос. — Он несколько раз терялся в нашем универе. И было это даже не на первом курсе.       Кто-то из присутствующих сдавленно хихикает. Чан стреляет в ту сторону недовольным взглядом.       — В любом случае нужно найти его сейчас. Ночи холодные, а он был легко одет.       — Пробовали звонить? — размышляет Сынмин, и Минхо тут же подрывается к своему телефону, который ранее бросил на кровать вместе с пледом и гитарой.       Но робкая надежда разбивается вместе со звуком вибрации.       — Серьезно, блин, — Сынмин с силой сжимает переносицу. — Он реально положил телефон в чехол от гитары, и ушел в лес? Ночью? Один?!       — Думаю, ему просто нужно было время, — выдыхает Минхо и вытаскивает телефон Джисона из чехла. На экране блокировки их совместная фотка. На рабочем столе — да, Минхо знает пароль — фотка одного только Минхо.       Как же он был слеп.       Все студенты поразительно слаженно приступают к поискам. Лес действительно совершенно небольшой, однако темнота значительно усложняет задачу. Разбившись на группы по три человека и вооружившись фонариками, студенты рассредотачиваются по лесу. Сам Чан идет вдвоем с Минхо, а Сынмина и ещё пару человек оставляют в главном корпусе на случай, если Джисон вернется.       Последние намёки на солнечный свет канули во мраке леса. Кругом сыро, темно и промозгло. Минхо сильнее кутается в толстовку Джисона, которую бездумно хватанул перед выходом, и жалеет. Потому что толстовка эта — их парный подарок друг другу на грёбанную годовщину дружбы. Джисон тогда уссывался от счастья и энтузиазма, когда спустя неделю уговоров Минхо таки согласился купить абсолютно всратые толстовки. У Джисона с кроликом из «Тайной жизни домашних животных», а у Минхо — с бурундуком Теодором из «Элвина и бурундуков». Они делали их на заказ, и пока Минхо мечтал умереть со стыда прямо перед озадаченным работником, Джисон в прямом смысле слова подпрыгивал от радости.       И да, это была идея Джисона. Какие друзья делают друг другу подарки на годовщину дружбы? И ладно если бы они тупо купили такие толстовки, так нет же. Джисон её реально носит. Вон даже на студенческий выезд притащил. Джинсы запасные не взял, а толстовку эту убогую — притащил.       — Мы найдем его. — Уверяет Чан, заставляя Минхо отвлечься от самоуничижительных мыслей.       — Почему он мне ничего не говорил? — на место страха начало приходить раздражение. Если бы тут был Джисон, он бы сказанул что-то псевдопсихологическое — он сто процентов смотрел какую-нибудь документалку на эту тему — про защитную реакцию и замещение эмоций. Но Джисона тут нет. — Если бы этот придурок хоть раз нормально сказал о своих чувствах, он бы не заблудился ночью в гребанном лесу!       — Думаю, он просто боялся испортить вашу дружбу, или что-то типа того. Ну знаешь, во всяких романтических фильмах такая тема довольно часто встречается.       — Ага, знаю, Джисон обожает смотреть это дерьмо.       — Вот видишь. Насмотрелся, накрутил себя…       — Типичный Джисон.       Минхо внешне закатывает глаза. Минхо внешне пинает ни в чём не повинную шишку от злости и бессилия. Минхо внутренне хочет закричать от страха за этого глупого любителя романтических фильмов разной степени паршивости.       Спустя целую бесконечность брожения по лесу и выкрикивания имени Джисона, когда голос уже начинает хрипеть, а кости трещать от холода, Минхо слышит всхлипы. Он срывается с места так резко, что едва не поскальзывается на влажной хвое, влетает в ствол ближайшего дерева и нависает над сжавшимся в комочек Джисоном.       Джисоном, который сидит под деревом, обхватив грязные коленки руками, и тихонько всхлипывает.       — Джисон! — радостно кричит Чан, подбегая к застывшему Минхо. Джисон дёргается и тут же застывает, уткнувшись взглядом покрасневших глаз в Минхо. Громко шмыгает носом и опять отворачивается, паршивец! — Ты так нас напугал…       — Прости, Чан-хён, — хрипит Джисон севшим голосом, — я просто… ну. Мне нельзя было возвращаться.       Чан открывает рот, но забывает начать говорить. Он переводит вопросительный взгляд на Минхо и похоже видит что-то слишком говорящее, потому что тут же отходит на пару шагов от дерева.       — Что за бред ты несешь?       На змеиное шипение опущенная голова Джисона лишь сильнее зарывается в сложенные на коленках руки. Минхо хищной походкой огибает дерево и садится напротив Джисона, наплевав и на холод, и на сохранность их единственных на двоих чистых джинс.       Понимая, что собственной злостью Минхо ничего путного сейчас не добьется, он глубоко вздыхает и пытается убедить себя не душить Джисона. Минуту назад он боялся за его жизнь — так что будет слишком тупо сразу после этого отнять её собственноручно.       — Джисон, посмотри на меня, — со всей возможной выдержкой просит Минхо. В груди сражаются страх за Джисона и злость на него же, и Минхо не понимает, какое именно чувство сейчас побеждает. Но когда на просьбу Джисон упрямо мотает головой, так её и не поднимая, Минхо таки определяется с выбором. Злость. Точно. Однозначно злость. — Джисон…       — Я, — шмыгает Джисон, — у…докал тво…ки.       — Чего?       — Сотивки, — мямлит что-то в самые ноги.       — Блять, Джисон.       — Я ухайдокал твои спортивки! — выкрикивает Джисон, наконец поднимая голову.       Он отнимает руки от колен, и только сейчас Минхо замечает. Что его спортивки испачканы не только в грязи, но и в крови.       Злость терпит безоговорочное поражение. Теперь в груди Минхо единолично правит тревога.       — Твою мать, Джисон, да как ты умудрился?! — Минхо выдергивает коленки Джисона из его же рук, подсаживаясь настолько близко, насколько это вообще возможно. Джисон хнычет от боли и слабо пихает Минхо в грудь. — Господи, ты что, на терке коленки натирал?       — Я споткнулся о корень. А за корнем было упавшее дерево. Я вроде как на ствол приземлился. Почти тёрка.       — Дурак.       — Я куплю тебе новые спортивки.       — Мозги себе новые купи, — предлагает Минхо, ощупывая ноги Джисона на предмет других повреждений. Когда пальцы добираются до лодыжки, Джисон опять болезненно хнычет. — А тут-то что?       — Сказал же. Споткнулся о корень.       Кажется, что вокруг них никого в этом мире не осталось. Чан благоразумно отошёл куда-то в сторону. Крики других поисковых групп тоже стихли — должно быть Чан написал всем, что Джисон нашелся. Остались только звуки сверчков и джисоновых всхлипываний. Его глаза уже высохли, и Минхо понимает, что будет отпаивать некоторых индивидуумов чаем с малиной всю следующую неделю.       — Ты поэтому не приходил? — устало спрашивает Минхо, теперь уже не осматривая ноги, а просто их растирая. Вслед за шмыганьем Джисон уже начал стучать зубами, — больно идти?       — И это тоже. Ты же сказал, что прибьешь, если я испорчу спортивки. А я испортил.       — А я шутил.       — Знаю.       В глазах Джисона по прежнему стоит эта горькая разбитая надежда. Он смотрит с опаской, из-под чёлки, как будто любое его слово может заставить Минхо встать и уйти. Минхо ненавидит, что Джисону приходится смотреть так.       — Мне… мне очень понравилась твоя песня. — Шепчет Минхо. Среди осколков разбитой надежды на дне глаз Джисона начинают робко проклёвываться ростки новой. — Она замечательная. Такая чистая и искренняя. Прям о настоящей любви.       — Она и есть о ней.       — Знаю.       Минхо глубоко вздыхает, задирая голову. На небе рассыпались звёзды, и в любой другой день он был бы заворожен этим видом. Но вид чуть ниже звёзд сейчас завлекает его куда больше. Пусть даже с покрасневшими, опухшими глазами и разбитыми коленками.       — А раз мы оба всё знаем, какого чёрта так тупим? — Минхо качает головой и прижимается своим лбом ко лбу Джисона. Джисон замирает. Не двигается. Даже не дышит.       Сидеть так — с чужими дрожащими ногами в руках, на сырой земле и напряжённой из-за наклона спиной — страх как неудобно. Но пока Джисон дрожит, причём не только из-за холода, плевать Минхо хотел на все неудобства.       Дыхание Джисона тёплое и дрожащее. От контраста температур изо рта вырывается облачко пара, смешивать с точно таким же от дыхания Минхо. Теплее не становится, нужно скорее подниматься с промозглой земли и идти отогреваться в комнату, но Минхо точно знает, что им нужно решить всё здесь и сейчас. Если он сейчас же не раскроет рот и не скажет о том, что чувствует, за время их обратной дороги Джисон успеет навыдумывать ещё сто тысяч миллионов негативных сценариев развития событий. Подсчёт точный.       — Ты, — начинает Минхо, но, ощутив, как напряглось тело Джисона, решает зайти с другой стороны, — я… — нет, так тоже не пойдет. Теперь напрягается уже сам Минхо. — Мы такие дураки, знаешь?       — Говори за себя, — бурчит Джисон, уводя взгляд куда-то вниз. Лоб Минхо всё ещё плотно припечатан к его собственному, так что земля — единственный альтернативный вид.       — Говорю. Я слепой дурак, да. А ты трусливый дурак. Согласен?       — Согласен.       — Почему не сказал раньше?       — Потому что трусливый дурак.       — А. Ну да.       На мгновение воцарившаяся тишина быстро разбивается о тихие смешки. Джисон поднимает свои сияющие глаза от земли. И уже не дрожит.       — Давай, — Минхо перекидывает чужие коленки через свои ноги, пододвигается ближе и прижимается к Джисону уже не только лбом. Тот жмётся в ответ. Кажется, им всё же стоит вернуться в тёплую комнату. В противном случае чаем с малиной они будут отпаивать друг друга. — Давай мы сейчас вернемся в комнату, я обработаю твои коленки, посмотрю, что случилось с лодыжкой. Мы оба отогреемся, а потом ты споёшь свою песню ещё раз. И посмотришь на меня во время песни. Ещё раз.       — Звучит, как хороший план, — кивает Джисон, сгребает ладони Минхо в свои и начинает отогревать их дыханием, — а потом?       — А потом я посмотрю на тебя в ответ.       В конце-концов, Минхо не только смотрит.       Они возвращаются к корпусу, где их сокурсники встречают горе-парочку радостными криками и подтрунивающим улюлюканьем — в качестве мести за потраченные за вечер нервные клетки, Минхо вынес Джисона из леса на руках, словно принцессу, наотрез отказавшись нести его на спине, как поступил бы любой адекватный человек. В отместку Джисон всю дорогу дул ему в ухо, потому что не придумал ничего лучше.       Как выяснилось ещё чуть позже, Джисон и не терялся вовсе. Он прекрасно знал, в какой стороне находится жилой корпус, но не мог вернуться из-за: а) подвёрнутой ноги; б) испорченных спортивок Минхо; в) страха посмотреть Минхо в глаза. Возможно, здесь стоило начать как раз таки с последнего пункта. Всё время, пока Минхо дул на залитые зелёнкой колени Джисона, Сынмин покрывал их двоих изощренными ругательствами, мастерски избегая в словах прямые оскорбления. Когда в комнату вернулся Чан и принес эластичный бинт для лодыжки Джисона, Минхо готов был умолять его на коленях увести Сынмина куда подальше. Джисон извинился перед всеми раз тысячу, и только после этого они, наконец, остались одни.       А потом Джисон пел. Ещё раз. И ещё раз смотрел. И больше во взгляде не было страха. Остаток вечера до позднего отбоя они провели в интернете в поисках всевозможных значений цветов, но так и не смогли найти ничего для того мужегонца, с которого началась их дружба. Джисон признался, что он тогда лишь искал повод подойти, и не придумал ничего лучше. Минхо признался, что может придумать лучше и не получилось, зато в конце-концов всё вышло лучше некуда.       Когда Минхо несколько лет назад вернулся из армии, он искренне считал, что в институте друзей не заведёт.       Потому что он старше, страшнее и, вообще говоря, не прям чтобы душа компании. Особенно плохо у него выходит говорить о своих чувствах и эмоциях словами вслух.       Джисон, как оказалось, тоже в словах ужасен. Его слова хороши в песнях и стихах, а его намеки непревзойденны в своей незаметности.       Но как же хорошо, что в мире помимо языка слов существует язык песен. Или язык цветов. Или язык взглядов. Или всё вместе и разом.