Динь-динь-динь

динь динь динь 

В лунном сияние снег серебрится...

*** Волосы Анжольраса упали ему на лицо тонкой белесой пеленой, похожей на фату. Звенел смех, как сотня колокольчиков, какие веселые люди вешали на конные упряжки, разъезжая ночами по свежему густому снегу.  Звенел смех нежно и надрывно, словно вот-вот охрипнет и замолчит. Тонко бились бокалы друг о друга, едва касаясь стеклом стекла. Хрустальным был весь Анжольрас, полупрозрачный в слабом освещение догорающих свечей. Он был светел и чист, какими чистыми бывают только сквозные окна на морозе, когда их бьет на поражение солнечный свет.  Волосы его светились тоже, закрывая лицо тончайшей завесой, притушая, припудривая его слепящую красоту.  Так он весь делался не ангелоподобен, но человекоподобен. И можно было поверить, что из-под челки своей кружевной глядит он именно на тебя.  И звенели голоса полного людьми зала. И не было этого зала. Был только Анжольрас, на которого было теперь почти не больно смотреть.  И раскатистее, громче, полнотелее становился его смех, заливающий всё кругом. И плотнее делался воздух от этого звона. И пьяное сознание почти верило, что сейчас этого Анжольраса, такого Анжольраса, можно коснуться, секундно поверить в счастье, запечатлеть на кончиках пальцев на всю жизнь.  И звонью и рябью пойдут тогда мысли, смоются, сотрутся, перестанут тревожить. И останется только звон и свет.  ***  Грохот выстрелов затих и остался в воздухе только отголоском - тончайшим звоном в ушах, бешеным звоном сердца о рёбра.  У Анжольраса волосы упали на лицо тончайшей бледной пеленой, похожей на фату. Закрыли паутиной глаза, кружевом коснулись ресниц. И страх ушёл из черт его, оставив их растерянными и очаровательно пустоватыми, какие бывают у девушки, после первого поцелуя. Такого Анжольраса можно было коснуться, нужно было коснуться. И звучало в воздухе загнанное дыхание солдат и эхо металлических затворов ружей. И медленно исчезало всё это, растворялось. И полнотелее, смелее, звонче становился звук Анжольрасовых ресниц, тревожащих воздух. И пьяному сознанию могло показать даже, что умереть теперь рядом с таким Анжольрасом не страшно. Запечатлеть на всю оставшуюся секунду жизни руку в руке. И будет это нежнее губ на губах. Будет это звонче смеха и слёз. Будет это трепетнее признаний в любви.  Стоит сейчас встать рядом и не будет ничего. Не останется ничего, кроме звона и света.  И пошли мысли звонью и рябью. И смылись, стёрлись, перестали тревожить.  И грохнул выстрел.  И зазвенели пули.  динь динь динь