Вспышки на солнце

Все дело в этой вездесущей жаре. Солнечные лучи прожигали кожу, отражались от водной глади и били точно в голову. В ту часть мозга, которая отвечает за адекватные обдуманные поступки. Или, может, в магнитных бурях? Вспышках на солнце? Аизава стоит под прохладными струями воды, не столько стекающей, сколько брызгающей на него с душевой лейки, не слишком удачно расположенной почти под самым потолком. Хитоши стоит рядом. Слишком голый. Слишком рядом. Аизава потерянно всматривается в стекающую по его шее каплю. Преломляющийся свет отражает радугу, и сильнейшее чувство дежавю колотит в висок. Он уже провожал так взглядом каплю на его шее. До самых ключиц. И ужасно хотел ее слизать. Нет, это совсем не дежавю, просто это, действительно, уже было. Всего час назад. До того как Шота окончательно одурел от жары и загнал всех обратно в отель. До того как он принял приглашение Хитоши на совместный душ, потому что в номере Аизавы спит Эйри и будить ее не хочется.  Только ли поэтому? Путешествие данной капли заканчивается на груди. Шота оказывается в том сложном положении учителя, пристально пялящегося на широкую обнаженную грудь своего ученика под пристальным взглядом этого самого ученика, выход из которого либо кулак в лицо, либо… Шинсо прихватывает подбородок Шоты двумя пальцами и приподнимает его, заставляя заглянуть себе в глаза. И когда успел так вымахать? У него очень странный взгляд. Рассеянный и серьезный одновременно. Какой-то потерянный, но решительный. Кажется, жара не прошла бесследно и для него. — Сэнсэй, — шепчет он, и его голос тонет в шуме воды. Шота чувствует чужое бедро у себя между ног, и в очередной раз пытается спросить себя, что происходит. Но после мучительной жары все еще сушит горло, и ужасный туман в голове. Может, он все-таки заработал солнечный удар и все это — галлюцинация?  Горячечный бред спекшегося разума? Но губы Хитоши, накрывающие его собственные, совсем не кажутся миражом. Как и упругие мокрые плечи, в которые вцепляются пальцы Шоты, когда он бездумно обнимает его, отвечая на поцелуй.  С некоторых пор Шинсо стал выше. Почти не заметно, потому что, как и Аизава, имеет вредную привычку сутулиться, но сейчас, когда они так близко, когда приходится чуть приподнять голову, чтобы коснуться чужих губ — разница ощутима. И по какой-то неадекватной прихоти его спаленого солнцем сознания — эта разница чертовски возбуждает.   Широкие ладони — обжигающие в прохладных струях воды —  ложатся ему на поясницу. Мизинцы опасно близко к его заднице.  Это безумие, говорит себе Шота, пропуская чужой язык в свой рот. Ты отклоняешься от плана, напоминает себе он. Но под пальцами напряженные плечи, к животу прижимается упругий пресс, который Шота столько раз ощущал во время тренировок — сейчас он кажется просто каменным, и  его возбужденный член упирается в бедро, такой неожиданно горячий...  План был — отправить его далеко из Японии. План был — больше никогда не смотреть на него. План был — напомнить им обоим о субординации, социальных ролях, и “Я старше тебя в два раза, Шинсо”. Хитоши целует жадно, нетерпеливо, пальцы скатываются на ягодицы, сжимая их так крепко, что Шота не сдерживается и стонет прямо в чужие губы.  План был… с треском провален.  — Сэнсэй, — нервно шепчет Хитоши, разрывая поцелуй. — Я так давно… нет… я всегда… черт… — на его лице появляется какое-то беспомощное выражение человека, которому очень срочно нужно сказать самую важную мысль в своей жизни, но слова подло разбегаются в разные стороны (потому что вся кровь совсем в другом месте, придурок). Его взгляд потерянно мечется, а пальцы подрагивают от волнения и возбуждения. Шота делает глубокий вдох. То есть, по хорошему, нужно сказать Шинсо, чтобы тот сделал глубокий вдох, сосредоточился и… никогда не произносил вслух того, что пытается произнести сейчас.  — Я знаю, — вместо этого вырывается из его горла. Разумеется, абсолютно против его воли. И так же против собственной воли (да кого он обманывает, конечно же нет) он прикладывает палец к чужим губам.  Хитоши  удивленно моргает на него своими невозможными глазами.  — Я давно знал, — сдается Аизава. И его голос слишком тихий и какой-то смущенный для признания. Именно, что, признания. Признания того факта, что Шота знал. Знал и молчал, и ждал. Правая рука тянется к мокрым фиолетовым волосам и настойчиво давит на голову, заставляя наклониться, так чтобы губы парня уткнулись в шею. “Целуй меня и ни о чем не думай,” — вспыхивает в сознании греховная мысль.  И Аизава понимает, что переступил черту невозврата. Капли воды стекают по лицу, скатываются на шею и теряются под горячими Хитошиными губами, пускающими мурашки по всему телу. Шота осознает, что все еще борется с собой. С той темной стороной, которая всегда была рядом. Под пальцами. Как кот. Нет, как пантера. Как хищник, прирученный, но не выдрессированный. Хищник, оголяющий свои зубы, рычащий, мечущий хвостом в возбуждении — ожидающий удобного времени, чтобы вырваться и разорвать охватывающие его оковы. И Шинсо… Он практически пришел с огромным молотком и рубанул по цепи, разламывая ее достаточно, чтобы зверь мог рвануться и разорвать ее.. Зверь непотребных мыслей. “Я знаю,” — он сказал. Да, он знал. Всегда знал. И тоже. Тоже хотел его. Так сильно хотел, что даже убедил себя отправить парня на другой конец света, подальше от себя. Но сейчас… Сейчас все это кажется ужасно глупым. Сейчас он крепче прижимает к себе Хитоши, чувствуя его напряженный член у своего бедра, и не намеревается его никуда отпускать. — Надо бы выбираться. Мы так всю воду потратим, — неловко усмехается Хитоши, отстраняясь. Да, надо бы хоть до кровати дойти. — Да, точно, — отстраненно кивает Аизава. В глазах клубится туман, не то пар от воды, не то зрение уже поплыло. Он позволяет отвести себя в комнату — за ручку. Точнее, Хитоши нежно обнимает его запястье и тянет за собой.  Несмотря на то, что они здесь уже три дня, комната парня выглядит так, будто в ней и не жили вовсе. Кровать идеально заправлена, а на тумбочке рядом только бутылка воды и одинокая навесная табличка  “не беспокоить”, которую вообще-то не мешало бы повесить на дверь, но да черт с ней. Местонахождение дорожной сумки и каких-то вещей помимо пляжных шорт, которые были брошены на полу в ванной, остается загадкой. Хватка  на запястье тут же усиливается, словно бы Хитоши боится, что Аизава, оглядевшись, одумается и сбежит. Голым. В коридор полный учеников. И где-то еще на задворках крутится мысль, что надо бы все-таки одуматься, но, черт, Хитоши снимает с бедер полотенце, и как-то не до побега. Нормально ли пялиться на задницу своего ученика? Но не его же вина, что он отрастил такое сокровище. Пока Аизава борется с этикой, Шинсо бездумно бросает на узкую одноместную кровать полотенце. И тут же вслед за ним, толкает туда Аизаву. Так же легко и бездумно, словно бы он делал это уже много-много раз, и, черт, кажется Шоте понравилось. — Подожди секунду, — говорит он, открывая верхний ящик тумбы и принимаясь в ней копошиться. То, как он говорит, то, как он двигается – так терпеливо и спокойно, как он достает маленький флакон со смазкой и небрежно держит его в руке, говорит Шоте об общей подготовленности ко всей этой ситуации. И эта мысль заставляет нервно ерзать на спине.  — Что, один раз поцеловал и уже возомнил себя слишком крутым для вежливого обращения? — усмехается Шота, скрещивая руки на груди. Он цепляется за тонкую ниточку сарказма, чтобы не думать о том, что оказался в позиции добычи. Очень опасного хищника. Хитоши замирает — одним коленом уже на кровати, рядом с Шотеным бедром —  вопросительно склоняет голову на бок и хитро прищуривается. Уголки губ приподнимаются в насмешливой ухмылке. Он не смущен, хотя его щеки глубокого розового цвета, но это от возбуждения.    Аизава опускает взгляд на его член, прижимающийся к низу живота. На красную, распухшую головку, блестящую от смазки. Замечает, как солнце бликует на влажной после душа коже, и отрешенно думает, что если бы он знал заранее, то побрился бы… черт. — Хотите чтобы я стонал в процессе “сэнсэй?” — его голос становится ниже на последнем слове, и член Шоты дергается, отзываясь на это предложение. От взгляда Шинсо это не укрывается. — Действительно хотите, — констатирует он с напускной задумчивостью. И широко ухмыляется.  Опасно. Настолько опасно, что Шота рефлекторно делает попытку отползти от него вверх по кровати. Да куда там. Шинсо в миг нависает над ним, выставляя руки над его плечами и приковывает своими огромными внимательными глазами прочнее, чем гравитация притягивает людей к земной тверди. Плечи начинают подрагивать, словно на них на самом деле что-то давит. Все дело в его ауре. Ауре настоящего охотника за головами, коим ему по сути и предстоит стать после выпуска. Шота слишком хорошо его тренировал. — Скажите, сэн-сэй, — шепчет он этим тяжелым, темным голосом, склонившись к самому уху. — В ваших фантазиях, я так к вам обращался? Болезненные мурашки прорезают кожу, словно иглы, заставляя вздрогнуть. Не слишком ли много он на себя берет? Куда делался этот нервный подросток, который не мог открыть рот достаточно, чтобы сказать “я вас люблю”. Свой вопрос он задает вслух с заметным раздражением, но в ответ в ухо только горячий смешок. — Вы все знали, — Хитоши носом оглаживает его скулу, и оставляет на коже короткие поцелуи. Тон почти укоризненный. Издевательский.— Давно знали. И ничего не сделали, чтобы это прекратить. Его губы спускаются ниже, выцеловывая шею, оставляя широкие влажные следы. — Значит, вы тоже… — он не договаривает, — и теперь я хочу знать… Он открывается и снова вскидывает голову, чтобы заглянуть Шоте в глаза. Его зрачки стали такими огромными, что почти закрывают радужку. Аизава сглатывает. На него еще никогда так не смотрели. С таким нескрываемым обожанием. — Вы фантазировали обо мне? — спрашивает он упрямо.  И Аизава закусывает губу, заставляя себя замолчать. Он не скажет. Потому что одно дело — дрожать от желания в непосредственной близости своего очень горячего ученика. Совсем другое — сказать какую грязь он представлял наедине с собой. Но Шинсо, чертов хакер, читает это в его глазах. И улыбается. — Я бы мог заставить вас, — говорит он спокойно, опуская одну руку вниз и накрывая твердый член Шоты. Он чувствует чужую причуду где-то совсем близко. Активирует свою, но большой палец Хитоши безжалостно давит на чувствительную головку, размазывая выделившуюся смазку.  Шота захлебывается воздухом и прогибается в спине навстречу прикосновению, теряя концентрацию. — Там что-то настолько грязное? — в голосе парня отчетливо читается восхищение. Чужая причуда исчезает. Конечно, он не собирался ее использовать. Мальчишка нагло играет с ним, как с кот с пойманной за хвост мышью. И Шоте страшно в этой позиции, но и чертовски интересно. Он продолжает неспешно дрочить Аизаве, заставляя его давиться воздухом на каждом вдохе. В жизни Шинсо всегда был безупречно вежлив, когда дело не касалось применения причуды. Чтобы вывести злодеев из себя он мог наговорить такой потрясающей грязи, что Шота порой ловил себя на этой мысле — а что он еще может? Какие опасные черти водятся в этом тихом омуте. Кажется, сейчас ему выпала уникальная возможность познакомиться с этими чертями поближе. И не смотря на отчаянные попытки сохранить сдержанность, ему не терпится. Говорить не хочется. Если он признается. Признается, что все, о чем он может думать последние несколько дней — как бы оказаться от него подальше, чтобы не думать, не представлять… Потому что в любом случае, Шинсо сделает все, что захочет. Вербально подтвержденные ответные чувства здесь играют второстепенную роль. Парень отлично умеет читать между строк. И уже понял, что Шота к нему чувствует.  Однако, для Аизавиной этической стороны (которая сейчас медленно умирает в самом темному углу сознания) это чертовски удобная позиция: меня привели, меня разложили, я ничего не делал. Но Шота так не умеет. Он привык принимать ответственность за свои поступки. Поэтому он заставляет себя посмотреть на Хитоши, делает несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть себе способность говорить: — Конечно, — слова царапают пересохшее горло. — Конечно я фантазировал о тебе, Хитоши.  Шинсо замирает. Глаза расширяются в недоверии и удивлении. Он слишком хорошо знает своего учителя, чтобы ожидать признания. Он не был к этому готов. И Аизава мысленно ухмыляется, чувствуя, что все же еще может сбить его с толку. Но он не ожидал… Взгляд Хитоши меняется. Исчезает блеск возбуждения и нахальство. В нем просыпается что-то темное. Те самые черти?.. Он обрушивается на него всем телом, распластавшись по кровати и выбивая воздух из легких. Боги, какой он тяжелый. Он впивается в губы Шоты горячо и жадно, словно бы они не целовались до этого в душе, словно бы он впервые, наконец-то, узнал настоящие чувства своего учителя. И Шота отвечает, обнимает его, прижимая еще ближе — к черту воздух — переворачивая на бок, чтобы им было удобно и переплетая их ноги. Хитоши стонет, когда его член касается живота Аизавы, старается отстраниться, чтобы глотнуть воздуха, но Шота не дает. Так хотелось узнать фантазии учителя? Наслаждайся. Он целует его, пока не начинает кружиться голова, пока пальцы не немеют от того, как крепко они впиваются в спину Хитоши, пока яйца не начинают болеть от желания.  Только тогда он отстраняется и убирает прилипшие ко лбу Хитоши пряди.  — Сэнсэй? — потерянно шепчет Хитоши, даже не осознавая, что говорит, потому что в глазах у него — один сплошной космос без единого проблеска мысли. Он… Хитоши он… не в самой лучшей форме… Его губы опухли, а кожа вокруг покраснела от щетины Аизавы, он дрожит всем телом, вцепившись в плечи Шоты, в попытке заземлиться, и не вылететь из сознания нахуй. Шота знает это, потому что чувствует себя примерно так же.  Он улыбается и проводит большим пальцем по скуле парня. — Ты сейчас чертовски красив, Хитоши, — говорит он, улыбаясь. В последнее время Шинсо был слишком самоуверенным. Ему не помешает чуть сбить спесь.  — Сэнсэй… — бездумно повторяет Хитоши, тщетно пытаясь собрать разбежавшееся сознание в кучку.  Аизава чувствует как на животе образуется что-то липкое с каждым касанием  чужого члена. — Я бы с удовольствием просто смотрел на тебя вот такого, — Шота притягивает его за голову так, чтобы губы оказались у его уха. — Возбужденного и беспомощного. И целовал бы тебя, пока ты бы просто не кончил… Хитоши почти всхлипывает, когда его член ощутимо дергается в предвкушении.  — Но кажется, у тебя были на сегодня другие планы, так почему бы тебе не собраться и не трахнуть меня уже, как ты и хотел? — он заканчивает с самодовольным оскалом, прекрасно чувствуя что его слова делают с учеником. Шинсо делает глубокий вдох, действительно собираясь. — Пиздец, — выдыхает он, но скорее сам себе, нежели обращаясь к учителю. — Просто пиздец. Он снова садится на колени. Его руки все еще подрагивают, но движения становятся собранными.  — Должен признать, такого я не ожидал, — говорит он, видимо, чтобы растянуть время и настроиться. — Вы не перестает меня удивлять. Сэн-сэй, — и снова в его голосе растекается ядовитое нахальство. Шота улыбается. Как яд замедленного действия его голос растекается по венам, парализуя.  Уверенную хватку на бедрах Аизава замечает слишком поздно, подыскивая возможный ответ. Его переворачивают на живот, тут же надавливая ладонью на спину, чтобы не двигался, а второй поднимают его бедра, заставляя встать на колени.  — Всегда хотел вас именно так, — мурлычет Шинсо своим безобразно горячим голосом. — Хотел, чтобы вы не могли увидеть, только чувствовали. Аизава чувствует. Влажные от смазки пальцы у своей задницы. И мурашки по телу от предвкушения.  Он ждал, что сбитый с толку Хитоши будет торопиться, будет неуклюжим, но не зря он все же собирается быть про. Он уже полностью собран, несмотря на легкую дрожь желания по телу. И вводит палец медленно и уверенно.  — Сэн… — однако здесь Шинсо сбивается. — Ты… вы… Шота буквально чувствует как дергается уголок его губ в нервной улыбке. — Любите развлекаться наедине с собой? — вопрос выходит все с тем же парализующим ядом,  и от него  у Шоты мурашки сильнее, чем от второго пальца, который вводится также без труда. — Вы думаете обо мне в такие моменты? Хитоши ловит пальцами какой-то очень правильный ритм,  заставляя тело Аизавы дрожать так сильно, что ему приходится уткнуться в подушку чтобы не застонать в голос. Их и так услышат, конечно, стены здесь практически бумажные, но так хотя бы не будет очевидно с кем Шинсо. — Что же вы молчите, — подначивает парень. — Кошка язык откусила? Он чувствует. Конечно он чувствует, насколько Шоту сносит от его движений, как горит его кожа под ладонью Шинсо на спине, как его трясет… Но жадному мальчишке хочется подтверждения. Хочется услышать… Шота заставляет себя повернуть голову на бок, чтобы не забрызгать слюной подушку.. — Я бы мог… — он делает глубокий вдох, подавляя стон. — В деталях… что я представляю…Но не разъебет ли тебя опять, Хитоши? Что-то есть в этом, в том как он зовет его по имени. Хитоши размазывает с этого. Сильнее, чем со всех остальных слов. Шинсо вынимает пальцы. Обе руки оказываются на ягодицах, разводя их в стороны. И Шота чувствует влажную головку у кольца мышц. И его перетряхивает. — Я обещаю, — говорит Шинсо севшим голосом. Его горло пересохло. — Я обещаю, сэн-сэй, — и каким-то образом этот ублюдок умудрялся звучать самодовольно. — Это будет лучше любой вашей фантазии. Шота впивается пальцами в подушку, стараясь одновременно расслабиться, когда головка члена толкается внутрь. Хитоши входит медленно. С типичным своим сосредоточенным упрямством человека, который занят очень важным делом, и собирается сделать его очень хорошо. Аизава чувствует каждый. Блядский. Миллиметр. И его накрывает окончательно. Потому что это действительно лучше, чем любые фантазии. Потому что это реальность. Потому что химия срабатывает, вкидывая в мозг просто огромное количества серотонина. Потому что это настоящий Шинсо. Рядом с ним. В нем. Держит его за бедра  так крепко, что даже больно. И входит так медленно, что хочется кричать. И Шота почти кричит. Вгрызаясь в подушку, позволяя Хитоши проникнуть до самого конца, пока его бедра не упираются в Шоту. Он выходит из него почти полностью, оставляя только головку, и резко входит обратно. Из горла вырывается высокий протяжный стон, который даже не регистрируется как собственный.  И еще один, когда Хитоши повторяет это движение.  — Тихо, — чужим, слишком сконцентрированным голосом говорит парень, резко вдавливая голову своего сэнсэя в подушку. Шота не успевает сделать вдох, и при следующем точке, когда грудная клетка пытается раскрыться, но кислорода не поступает, у него вспыхивают звезды перед глазами. Он пытается дернуться, но хватка Шинсо просто стальная . И вместе с тем, как подсознание встрепенулось, что им не хватит воздуха, его тело болезненно содрогнулось, когда на очередном широком движении Хитоши задевает ту самую точку. Шота непроизвольно сжимается, заставив Шинсо остановиться в полудвижении. — Блять, — тихо выдыхает парень, заземляя их общую реальность. — Я … нет слов… “Это впервые,” — успевает подумать Аизава, прежде чем Хитоши увеличивает темп. У Шоты отличная стамина. Он про герой. Он может бегать марафоны, он может перепрыгивать с крыши на крышу, без устали преследуя злодея, он может часами выжидать, сидя неподвижно… И в целом он очень собранный человек… Но после этого  бесконечного словесного доведения и горячих поцелуев, и просто потому что он так давно этого хотел…. Слюна из открытого рта свободно вытекает на подушку, пока он считает звезды в попытках остаться здесь и сейчас. Он пытается услышать Хитоши — какие-то его невнятные маты — он пытается услышать собственные хрипы… Хитоши даже не нужно  касаться его члена, но угол, под которым он трахает его, настолько потрясающий, и воздуха так ужасно не хватает. Черт, откуда в его руках столько силы… Шота не успевает даже коснуться себя. Сперма начинает просто выплескиваться из него с каждым новом толчком Хитоши внутри. И это застает их обоих врасплох, потому что колени Аизавы подкашиваются, и Хитоши приходится перехватить его бедра обеими руками, позволяя, наконец, вдохнуть. — Боже блядский… — выдыхает Шота жмурясь, не то от удовольствия, не то от резкого жжения в легких. Все тело пробивает острой судорогой.  — Вы… черт…  — растерянно шепчет Хитоши, — Так много… Сознание отказывается понимать слова. Все, что чувствует Аизава, как охуенно, наконец-то, кончить. И как вместе со спермой из него вытекают последние мысли. От будущего бесконечного позора спасает только то, что чуткой Шинсовой психики хватает не намного дольше. С очередным резким толчком он выходит из него и на спину выплескивается что-то горячее. Он падает рядом с учителем или скорее, почти на него, потому что кровать ужасно узкая для двух взрослых мужчин. — Сэнсэй, — шепчет Шинсо, зарываясь в его волосы. — Сэнсэй… Горячие влажные губы оставляют короткие поцелуи где-то на лице. Ресницы Шоты дрожат в попытке разлепиться, но даже они кажутся тяжелее камня. Все дело в магнитных бурях на солнце. В такую жару надо спать. — Сэнсэй…  *** Солнце медленно свалилось за горизонт, оставив после себя лишь тёплые розовые полосы на небе. Следом за солнцем отступила жара, дав волю свежему соленому бризу. Песок, который днём сжигал стопы, теперь был приятно ласковым. Вечерняя прохлада действовала на всех утешающе.  Даже Бакуго, громкий и вспыльчивый, смягчился с уходом небесного светила. После долгого спора с Тодороки, он спокойно сидит рядом с Эри, терпеливо выстукивая крошечной лопаткой по дну перевернутого ведерка и лишь иногда что-то тихо бурчит, неразборчивое. Они строят академию в миниатюре. Рядом суетится Деку в поисках самых лучших ракушек для стройки века. Бледная луна уже прорезалась над водой, глядя в свое дрожащее отражение. Море гулко ухает и ворочается в огромной природной постели. Волны одна за одной лениво накатывают на берег, оставляя за собой тонкую кудрявую пену. Хитоши устроился чуть поодаль от трескучего костра. В руках он вот уже какую минуту пытается нагреть банку колы, холодную настолько, что кончики пальцев покалывали, распухали и зудели. Он молча наблюдает за весельем остальных, но сам остается в стороне. Взгляд то и дело мечется с одной группы на другую, стараясь поймать и предугадать возможные неприятности. Но его мысли все еще где-то очень далеко, никак не могут вернуться из того далекого космоса, куда он закинул их с сэнсэем. По коже пробегают приятные мурашки. Он прячет улыбку в глотке газировки. Эри смеется, её тонкий голосок выделяется среди остальных. Хитоши скользит взглядом в её сторону — она с восторгом бросает песок в Бакуго, а тот, несмотря на все его ворчания, не отмахивался и не повышал голос. Только поднимал глаза к небу, как будто обращался к нему за терпением. — Айзава куда-то свалил, не знаешь? — вдруг раздается довольный звонкий голос за спиной. Денки тяжело плюхается рядом, небрежно откидывается на локти, его глаза лукаво блестят. Хитоши вопросительно вскидывает бровь, окидывая блондина внимательным взглядом. Почему он решил спросить именно его? Что-то заметил? Он лишь пожимает плечами, словно действительно не знает. Привычный маскарад — прятать мысли за нейтральным лицом. — Без понятия, — равнодушно отвечает он. Перед глазами теперь только обнаженное тело учителя, который, после второго душа, завернулся в единственное чистое полотенце и уснул, нагло вытеснив Шинсо вон из собственного номера. Денки фыркает, но, кажется, он не очень доволен ответом. Его что-то тревожит, а Хитоши тревожит, что тревожится Денки. — Тебе не жарко  в футболке? Может искупаемся? — предлагает он, легонько пиная Хитоши в колено. — Уже темно можно и голышом. Шинсо передергивает плечами. Они все еще болят. Сэнсэй вцепился в них так сильно, что оставил царапины. На самом деле он почти даже не против. Искупаться. Не голышом, разумеется, нечего лишним глазам рассматривать его. Но сэнсэй вроде как оставил его за главного, буркнув, перед тем как отключиться окончательно: “Раз считаешь себя достаточно взрослым для подобного, то и за остальным последишь.” И он, вроде как, теперь, на работе. Чтобы Бакуго не взорвался, чтобы Киришима не утопился, чтобы Тодороки пляж к херам не заморозил… Некоторое время они просто сидят молча, наблюдая за тем, как догорает день. — А ты с кем развлекался в комнате, а? — спрашивает Денки после долгой паузы. В его голосе четко слышны неожиданно серьезные нотки, как будто он ищет подтверждение чему-то, — стены здесь тонкие, я, знаешь ли, все слышал… Хитоши скашивает на Денки усталый, ленивый взгляд, не меняя выражения лица. Улыбка медленно растягивает уголки его губ, но глаза остаются холодными, как поверхность моря под лунным светом.  — Много будешь знать, долго не проживешь, — спокойно отвечает он, снова отворачиваясь к воде. Его взгляд становится чуть более задумчивым, но улыбка остаётся — как напоминание, что он в его жизни теперь есть что-то большее, чем он готов сказать.