Моё вино, моя душа

С тобою будет лучшее во мне.

А смерть возьмёт от жизни быстротечно

Осадок, остающийся на дне,

То, что похитить мог бродяга встречный,

Эрик впервые за долгое время почувствовал нежность именно тогда. Его плечи жёстко обхватывают, чьи-то пальцы впиваются в кожу, грозя оставить небольшие синяки-отпечатки, чей-то голос в голове кричит, приказывает неуклонно. Лёгкие сжимаются от каждого маленького вдоха. Потому что кислорода нет, только вода, и от этого грудная клетка болит и колет. Неумолимо тянут наверх, но сам человек, что кричит и хватает, не стремится всплыть, кажется, он скорее утонет вместе с Эриком, чем выплывет без него. Глаза жжёт от воды. Голова кружится от нехватки воздуха, а может быть, от сосредоточенности. Из-за неё уже на лбу раздуваются вены, а скулы сводит судорогой, так сильно Эрик сжимает зубы. Но вместе с этим всё это слишком нежно. Крик незнакомца, его руки на плечах, его выбор, который заключается в том, чтобы пойти ко дну вместе. Эрик позволяет ему сделать это, позволяет себя спасти. Судорожно хватая ртом воздух, кашляя и хрипя, незнакомец говорит: — Ты не один, Эрик. — и именно так звучит нежность, на которую Эрик готов кидаться, точно голодный зверь, жадно ищущий объедки, но получивший целую миску. Эрик вспоминает тот момент с благоговением. Синие глаза, что ярко светятся под луной, казались прожекторами синего цвета. Они указывали путь. Лучший путь. Путь, что строил своё начало из надежды и веры. Они уже знают, где Шоу и чего он добивается. Эмма Фрост была арестована и сейчас проводит долгие часы в какой-нибудь металлической коробке, что зовётся тюремной камерой. И Эрику почти интересно, как люди сдерживают её силы, её телепатию. Эмма не дура, Эрик это понял сразу, ещё тогда, пытаясь утопить корабль и вытянуть подводную лодку. Эмму слишком сильно недооценивал Шоу, наряжая её в прикид шлюхи, точно хозяин, что баловался с красивенькой собачкой. Все они были щенками Шоу. Эрик в том числе. — Хэй, может ещё пива? Алекс Саммерс оказывается рядом, протягивает Эрику бутылку и смеётся. Так, будто бы смертей до этого не было, словно через несколько дней ещё кто-нибудь не умрёт. Беззаботно, пожимая плечами, усмехаясь. Шоу был высокомерен, он недооценивал всех и каждого, стремился захватить мир, но при этом считал его уже своим. Менее чем через двое суток «Люди Икс» остановят Шоу и «Адский клуб». — Спасибо. — Эрик принимает бутылку, при этом не собираясь выпивать. Праздник жизни, что устроили сегодня вечером, был просто способом отвлечься. Чарльз развлекал детишек и пытался развлечься сам. Здесь были все, кто остался: Шон, Алекс, Хэнк, Рейвен, Мойра, Чарльз. И Эрик, что предпочитал больше следить за весельем, чем участвовать в нём. Рейвен общалась с Хэнком. Они стояли довольно далеко, чтобы их никто не слышал, и улыбались друг другу каждый раз, стоило кому-то начать говорить. Рейвен неловко трогала Хэнка за плечо, пару раз задержав там свою руку, хлопая ресницами слишком медленно для обычного разговора. Она не была собой. На ней был миленький костюмчик какой-то блондинки, что Рейвен натягивала на себя каждое утро, а после смотрела в отражение зеркала и убеждала себя, что именно так она должна выглядеть. Эрик ничего не говорил больше по этому поводу, высказав своё мнение несколько раз: он не видел смысла болванчиком повторять одно и то же. Рейвен выбрала прятаться, выбрала людей, слабость, чужую оболочку. И Хэнк это поддерживал, что вызывало только разочарование. Такой потенциал Хэнк готов загубить у девушки, что ему пытается открыться, что жаждет понимания. И ведь понимал её только Эрик, не смотря на то, что его мутация была не косметической. Он понимал саму суть её проблемы: проблемы внешности не существовало вовсе, всё дело в рамках, куда она была загнана ещё в самом начале своей жизни, да так и осталась там по сей день, но уже из-за того, что привыкла к этому. Потому что покидать зону комфорта всегда страшно, даже если это означает выйти из клетки. — Я думаю, — пьяно тянул Алекс, что никак не собирался уходить. — что она тебе нравится. Эрик нахмурился, покосившись на него. — С чего бы? — рациональный вопрос, полный искреннего замешательства. Обычно, Алекс не был из тех, кто пытался разговорить Эрика. Ему было в основном плевать на Эрика. Они могли вместе посмеяться над Шоном, но не более. Дальше шуток их взаимодействия не заходили. Также как и со всеми остальными, кроме Чарльза. Чарльз… — Ты всегда там, где она с Чарльзом. Ну, в общей комнате, на кухне. В библиотеке. По пятам за ней ходишь, — как ни в чём не бывало говорил Алекс. — Но стоит ей оказаться возле Хэнка, как и ты пропадаешь. Не выносишь его, хотя и пытаешься терпеть. Эрик всегда на секунду сощурил взгляд, ища подвох в словах Алекса. Насмешку или что-то в этом роде. Подвоха не было, наверное, Алекс и впрямь считал именно так. Вот только… Эрик не мог отпустить какую-то хитрость в его словах, которой на самом деле не было, но она чувствовалась на интуитивном уровне. Но он решил не зацикливаться, снова прокручивая слова Алекса про Рейвен. Вот только суть заключалась в том, что Эрик ходил по пятам не за Рейвен. А за Чарльзом. Телепат же предпочитал компанию Рейвен, держа её где-то поблизости просто из-за своей гиперопеки. Может, это даже к лучшему. Эрик кинул быстрый взгляд в сторону, туда где Чарльз вместе с Мойрой пили вино. Чарльз посмеивался с каких-то её слов. Он смотрел на Мойру пристально, но с лёгкой улыбкой, как и на всех остальных. Чарльз обернулся, встречаясь взглядом с Эриком. Эрик поспешно отвернулся. — Она может стать хорошим бойцом. Лучшим шпионом. Она сыграет ключевую роль в судьбе мутантов, только если осмелиться на это. — лицо Алекса вытянулось. Он ожидал услышать явно не это, вероятно, надеясь на какое-нибудь слезливое признание или оправдание. В конце концов, он всё ещё оставался пьяным от пива подростком, которому была нужна чужая драма и сплетни. — Ты ради этого пришёл, не так ли? Алекс пожимает плечами, делает ещё один глоток пива. — Я просто подумал, — Эрик приподнял бровь, только выражением своего лица говоря «А ты умеешь?», тем самым заставляя Алекса фыркнуть. — А вдруг это конец? И знаешь, а если я начну доставать всех какой-то ерундой, чтобы… Не знаю даже, как сказать, это кажется такими соплями. Но… — Если кто-то умрёт, ты не хочешь, чтобы остальные из нас мучились недосказанностью? Алекс замолчал, но кивнул. Он криво усмехнулся. — Точнее и не скажешь. — он выпил ещё пива и его бутылка опустела. — Когда Дарвин умер, а Энджел ушла, это было херово. Потом все начали делать вид, будто всё в порядке и ничего не было, и всё вернулось на круги своя. Я никого не виню в этом, просто… чем ближе Куба, тем чаще я думаю о том, что ни разу не сказал Дарвину чего-то хорошего. Как и всем остальным, впрочем. И Энджел в том числе. Эрик молчал всего пару секунд, пока Алекс прожигал его взглядом. Эрик не знал, что на это можно ответить. Было ли ему жаль? Навряд ли. Алекс сам не сделал что-то и сам теперь пожинает плоды. Это урок. Сложный, болезненный, он явно отзывается в нём тяжестью где-то в желудке или является кошмарами. Жизни он, если и учит, то только так и никак иначе. — Я не лучший слушатель, — наконец выдавливает из себя Эрик, но не чувствует стыда за своё немногословие. — Может, будет лучше, если ты поговоришь с Чарльзом. Алекс улыбается широко и начинает смеяться. Тихо, немного саркастично, но не переигрывая. — Он не поймёт. — Он телепат. — Алекс качает головой, тянется к внутреннему карману своей кофты и достаёт пачку сигарет. Эрик никогда не видел, чтобы Алекс курил до этого. Саммерс достаёт одну сигарету, прикуривает её, вдыхает. А после заходится интенсивным кашлем, одной рукой резко хватаясь за грудную клетку. Из его рта рваными выдохами выходит серый дым. — Блять, — хрипит Алекс. — Я думал, что в жизни надо попробовать всё, раз непонятно, что останется после Кубы. — Впредь тебе лучше не думать. — Эрик невпечатлено смотрит на молодого парня, пока тот поправляет свои волосы, что в край растрепались. Не то чтобы они имели какую-то чёткую форму до этого — он стригся сам перед зеркалом в ванной и не особо заботился о внешнем виде в целом, просто из-за своего пофигистического возраста. Алекс не выбрасывает сигарету из рук и под взглядом Эрика «Ты серьёзно?» снова делает затяжку. На этот раз спокойную. Краем глаза Эрик видит, как на них бросают обеспокоенные взгляды Чарльз и Мойра, но не решаются сделать что-либо. — Но да. — неожиданно говорит Алекс. — Он не поймёт, именно потому что телепат. Ты и сам это знаешь, не отрицай. Эрик не отрицает. Чарльз проник к нему в голову, прочитал все воспоминания, даже те, о существовании которых Эрик успел позабыть. Он увидел то, каким Эрик был до смерти матери, увидел бедную женщину, что делала всё ради сына. Он увидел выстрел солдата, человека, что исполнял приказы, и знал почему Эрик теперь ненавидит подобных людей так, словно сам побывал на его месте. Чарльз залез ему в голову и оставил там свое напоминание, свой силуэт, часть своих мыслей. Но Чарльз не понял. Даже не пытался. Эрик считал, что это однажды обернётся для Чарльза большой проблемой: он читает людей, как книги, понимает их суть, а после ставит на книжный стеллаж и забывает обо всех мелочах, кроме основного сюжета и минимального описания главного героя. Чарльз не разделяет чужие взгляды, думая, что они всегда идентичны с его. И каждое мнение, что отличается от его, он будет скорее считать неправильным, нежели усомниться в себе хоть на минуту. Чарльз… Он — большая небесная гладь невероятно синего цвета, с приятным светом и атмосферой, с чистым воздухом, с мягкими облаками, которые такие же комфортные на ощупь, как и на вид. Чарльз — солнце, что будет светить каждому и указывать дорогу, что поможет даже если ты не попросишь, что всегда будет рядом. Вот только в небе можно задохнуться и замёрзнуть насмерть, если подняться достаточно высоко к космосу. Вот только солнце обожжет, притронься к нему, и оно будет обжигать тебя каждый момент своего существования просто тем, что светит. — Не отрицаю. — Эрик вдыхает сигаретный запах, что идёт от Алекса. Не выкурив сигарету до конца, он тушит её прямо о перила и кидает куда-то в траву. — Но я всё ещё не лучший слушатель. А ты пьян. Где Шон? Мне казалось, вы достаточно близки, чтобы ты поплакал ему в плечо и вы накрасили друг другу ногти. Алекс снова смеётся. Ради приличия, не считая издевательства Эрика смешными (смешно ему только с тех, которые не направлены на него самого), отчасти из-за уважения, отчасти из-за пива, которого было выпито слишком много за вечер. — Он спит, — в конечном итоге отмахивается Алекс, не понимая или игнорируя намёк оставить Эрика в покое. — Но нет, не думай, что если вы с Чарльзом устраиваете девичник каждый вечер, или чем вы там в библиотеке занимаетесь, то так делают все. Алекс Саммерс был хамлом. Быдлом, что не контролировал свои способности и решил изолироваться от всех, чем научиться с ними жить. Он был парнем с района, что скорее обидит другого ребёнка первым, нежели даст обидеть себя. Он клацал клыками, стоило потрепать по голове. Рычал агрессивной псиной, если чувствовал, что его вот-вот заденут, или, что хуже, уже задели. — Мы играем в шахматы, в основном. Иногда, если Чарльзу угодно, он рассказывает о теме своего диплома в области генетики. Хотя… не уверен, что ты поймёшь что-нибудь из этого. Эрик такой же, как и Алекс. Он такое же хамло, только его растил не район и старшеклассники, с которыми Алекс пытался общаться на равных, а кучка фашистов и фанатиков. Докторов, что хотели выяснить причину мутации и попытаться её воссоздать искусственно. И, в конце концов, Клаус Шмидт, Себастьян Шоу. Мужчина в строгом костюме, что учил этикету и языкам, что медленно, растягивая слова, получая удовольствие от каждого своего предложения, рассказывал об искусстве и истории, о литературе, о том, чем отличаются работы Моне и Данте, о том, какой вилкой едят мясо, а которая предназначена исключительно для речной рыбы. Человек со страшной улыбкой, что создал Эрика так, как создают скульптуры, осторожно вырезая совершенную машину для убийств из глины и камня. Полируя свою работу ненавистью, вкладывая в середину злобу и жажду мести. Недоверие к каждому, кто пройдёт мимо и посмеет остановится. Умение скалить зубы при опасности, даже если её не видно. Кусать до крови, разрывать плоть до мяса и сухожилий, если что-то будет ему угрожать — атаки, люди, действия, слова, шутки. — Ладно, понял. — Алекс поднимает руки в жесте капитуляции. Он молчит. Долго, больше двух минут. Прикрыв глаза, Эрик может представить то, что он наконец остался один. Только одиночество и бережёт его. Но Алекс снова открывает рот: — Я жалею, что ничего не сказал Энджел. То есть, я назвал её горячей, но это не то, чего бы она правда заслуживала. Может, она осталась с нами, если бы её что-то держало здесь, помимо воодушевляющих речей Чарльза. Что-то более существенное. Или даже кто-то. — Чего ты хочешь от меня? Рейвен мне не интересна никак, кроме как в позиции союзника. — это всё начинало раздражать. — Поговори с ним. С Чарльзом. — выпаливает Алекс. — Может, он и верит, что ты останешься после Кубы, но все знают, что ты уйдёшь. Это твой последний шанс поговорить с ним. Эрик хмуриться, бросает один взгляд на спину Чарльза и возвращает зрительный контакт с Алексом. Алекс знает. Он всё знает. И уже давно, если так судить. Эрик привык скалить зубы, когда чувствует опасность. Сейчас Алекс опасен. Своими словами или предположениями, глупыми теориями и ещё более неудачными советами. Будет хуже, если Алекс скажет что-нибудь, что взорвёт Эрика. Что-нибудь «подбадривающее», будто Эрику это нужно, или наоборот, что-то о… В конце концов, Алекс ребенок, которого научили определенным стандартам. Смотреть на чёрных с лёгким пренебрежением, и прижимая сумку к себе, не покупать ничего у азиатов, не доверять женщинам водить машину, ненавидеть педиков, и всё, что на это может указывать. Алекс бы научился и ненависти к мутантам, не будь одним из них. Отчасти он не виноват. Отчасти Эрик не привык разбирать психологический портрет каждого, чтобы снимать обвинения. Эрик ждёт возможности ответить язвительно. Эрик кусается, если риск висит в воздухе. Неожиданно резко он ощущает металл в каждом миллиметре этого мира. И азарт. И, определенно, желание, чтобы Алекс перешёл черту. — Поговорить о чём? — Он твой друг, а ты планируешь что-то, довольно глобальное на мой взгляд, но не говоришь ему об этом. Немного несправедливо на мой взгляд. Это обескураживает. Ладно, возможно, Эрик ошибся, и Алекс ничего не знает. В этом его благо. — Это тебя не касается. И Эрик уходит. Проходит мимо Алекса, не слушая очередную его болтовню, которой он понахватывался у Хэнка, чувствует обеспокоенный взгляд Чарльза, что проводит его глазами, немой вопрос Мойры и заходит в поместье. В здание, что обязательно станет школой мутантов. Но не благодаря Эрику, в этом Алекс прав. Он относит бутылку пива, что до сих пор держал в руках, на кухню, и оставляет на столе. Голова болит. Думать не хочется вовсе, но мысли упрямо бегут в голове быстрой нераздельной строчкой. Чарльза было сложно не любить. Единственная здравая мысль, обоснованная, правильная на сто процентов. Дверь открывается и закрывается снова. — Что-то случилось? Алекс какой-то недовольный. Чарльз, улыбаясь своей беспокойной улыбкой, входит на кухню. Смотрит на Эрика пронзительно точно, но не лезет в голову. — Ты в порядке? — Мы можем не выжить на Кубе. — глаза Чарльза округляются, а губы смыкаются в тонкую линию. — И это рационально. Это нужно понять. — По моим расчётам, жертвы можно свести к минимуму, если не отклоняться от плана и действовать строго, как и было задуманно. А если и импровизировать, то действовать в интересах всех, а не только кого-то, так что. — Чарльз делает несколько шагов навстречу, оказываясь до ужаса рядом. Он тяжело вздыхает, словно ему сложно говорить, но он заставляет себя. Наверное, так и есть. — Ты что-то хотел сказать? Только не смей прощаться, это даже для тебя слишком. У Чарльза красивый смех, даже если он не искренний. Эрик смотрит в его глаза, не отвечая до того момента, пока всё снова не отходит на второй план в сознании. В этом стоит благодарить Чарльза. В его внешнем виде, в доверии, что вызывает. А ведь Эрик в этом нуждается с самого начала как голодный пёс. Ищет безопасность настойчивой ищейкой, и единственный человек, который может его дать стоит перед ним, тянется ближе, тревожно его оглядывает, почти нежно, и смотрит так прямо, что может заглянуть в самую душу, о которой Эрик почему-то не подозревал. «Нужно что-то сказать.» Сердце быстро бьётся, намереваясь сломать рёбра. Нельзя сейчас заканчивать всё просто молчанием, Эрик знает, что если пойдёт на поводу у своего страха раз, то больше не сможет сдержаться, и не сможет больше сказать. Ему страшно впервые с того момента, как Эрик вырос из детского возраста. Будучи ребенком и потеряв всё, что Эрик когда-либо имел, единственный страх был за жизнь. Инстинктивный, животный. Страх быть избитым солдатами, страх перед Шмидтом, страх лишиться ещё одного приёма еды, что станет критическим, страх-страх-страх. Страх ушёл, когда Эрик осознал своё положение в полной мере. Зачем боятся смерти, когда тебя ничего не держит? Поэтому, сбежав, он просто нашел себе цель — убить Шмидта, Шоу, Себастьяна, Клауса — плевать, как он себя называет. И сейчас, всего в паре сантиметров от Чарльза, Эрик боится сказать и не быть услышанным. Прикоснуться к солнцу и обжечься о его лучи. Чёрт, даже грёбаный Алекс был прав. Эрик пожалеет, если не поговорит с Чарльзом, даже если речь зайдёт не о Кубе. Поэтому Эрик берёт Чарльза за запястье. Поэтому притягивает ближе и целует так, чтобы его чувства можно было почувствовать, а не прочитать в мыслях. Синие глаза, что ярко светятся в свете луны, что проникает через окно, казались прожекторами синего цвета. Они указывали путь. Лучший путь. Путь, что строил своё начало из надежды и веры. И Эрик хотел ещё раз увидеть этот путь, услышать о нём. Чтобы слова о том, что он не одинок, стали обещанием. Чтобы стучащее в груди сердце замерло, и было разделено, чтобы Чарльз улыбнулся, чтобы Чарльз сказал что-то заумное. Чарльз вырывает руку, поспешно отодвигается. Его глаза широко распахнуты, приоткрытые губы блестят влагой и Чарльз притрагивается к ним кончиками своих пальцев, а после не верящим взглядом смотрят на них. А после на Эрика. — Эрик, — выдыхает Чарльз тяжело дыша. Его глаза бегают по лицу Эрика, пытаясь что-то отыскать, но не могут ничего найти. — Нет. Нет, Эрик, пожалуйста, скажи что ты пошутил. Эрик смотрит на Чарльза. Смотрит, и смотрит. И он чувствует как его сердце замирает, но оно не разделено. Оно замирает от боли. — Чарльз. — Эрик делает шаг к нему, но Чарльз отступает. Отшатывается, хмурит брови. Дёргается всем телом. — Не подходи ко мне. — Чарльз быстро моргает. Судорожно. — Я… давай забудем это, хорошо? Мы перебрали и всё перешло границы. И всё в порядке. Просто… не трогай меня больше. И он сбегает обратно на улицу, хлопнув дверью. Оставив за ней Эрика, что задыхается и тонет в воде. И его некому спасти. На этот раз Чарльз отказался. Прошло несколько часов и каждая минута тянулась тысячелетиями. Неужели все те намёки, невидимые, но ощутимые на более высоком уровне, чем кто-либо мог понять, были всего-лишь домыслами? Неужели все те разы, когда Чарльз говорил Эрику миллионы слов, что не должен был, являлись только дружеским жестом? Неужели, он делал тоже самое для всех остальных, а Эрик напрасно считал себя особенным? Неужели он был готов поверить в свои же сказки, лишь бы не чувствовать себя одиноким? Каждая мысль горящим пламенем отдается в груди. Эрик смотрит в окно из своей комнаты. Чарльз стоит вместе с Мойрой у перил на том самом месте, где Эрик вложил в руку Чарльза пистолет и велел стрелять в него. Он чувствовал себя непобедимым в тот момент, как обычно бывает, когда Эрик достигал чего-то своей силой, и плевать, будь то поднятая в воздух монетка или чертова машина. Эрик доверял Чарльзу, когда разрешил ему увидеть свои воспоминания. — Точка концентрации всегда лежит между умиротворением и злостью. — сказал Чарльз, смахивая слёзы, что блестят в уголках его глаз. Эрик помнит, как сдерживал себя, чтобы самому это не сделать — чтобы не прикоснуться к чужим векам, чтобы не дотронуться до тёплой кожи лица. У Чарльза лицо бледное, с веснушками, что ярко выделяются. Свои слёзы Эрик не смахивал, они всё бежали по щекам, пока не закончились вовсе, пока не высохли. Пока мысли о маме, что давно была убита, не ушла с первого плана. А всё из-за Чарльза. Из-за его голоса, когда он благодарил за то, что Эрик позволил влезть в свою голову, словно там можно было найти что-то приятное. («Можно, — сказал Чарльз, — Твоё подсознание помнит много хорошего. Даже то, о котором ты и не подозревал»). И они были близко друг к другу, ближе, чем могут позволить себе два друга. Наклонившись почти вплотную, Эрик чувствовал дыхание Чарльза на своём лице. Чарльз целует Мойру на том самом месте, пока она обхватывает его шею, тянет ближе, зарывается в волосы. Эрик закрывает шторы. Эрик привык к разочарованию, поэтому не удивляется. Ему просто больно. Возможно, когда Эрик уйдёт после Кубы, Чарльз поймёт это по-другому. Иначе, нежели есть на самом деле. «Пусть так» — решает Эрик. Эрик ложится на кровать, но так и не засыпает. Он не может отделаться от одной только мысли: если когда-нибудь Чарльз попросит, Эрик будет готов отдать ему свою душу. Эрик Леншерр обжёгся. И ожог ещё долго будет гореть.

Ей — черепки разбитого ковша,

Тебе — моё вино, моя душа.