military dilf

— Югём-а-а, ну пожалуйста! — Чимин капризно дует губы, складывая руки на груди и обиженно смотря на стоящего около машины альфу. — Нет, Мини, нет, — паренёк недовольно пыхтит, сжимая руки в кулаки и смотря на омегу. — Мне опять из-за тебя влетит, ты не умеешь тихо себя вести. — Ну я правда буду послушным, — ластится ближе к раздражённому альфе, покорным котёнком мурлыча на самое ушко. — Самым-самым тихим… никто нас даже не заметит. — Ты говорил мне то же самое неделю назад, — фыркает Югём, отодвигая от себя омегу. — А в результате отец прописал мне потом знатных пропиздонов, потому что все альфы в роте смотрели только на твою задницу. — Ну ты же знаешь, что я только твой омега, — снова мурлычет, манит, чертовка, — и мне никто, кроме тебя, не нужен, — прижимается вплотную, заглядывая в чужие карие глаза и мило хлопая ресничками. Югём сдаётся. С громким вздохом повержено опускает голову и кивает, позволяя омеге расплыться в широкой победной улыбке и с громким писком броситься ему на шею. Пищит, продолжая притираться всем телом, и шепчет, что любит только его, думает только о нём и обязательно ночью как следует отблагодарит. Ладони смыкаются вокруг ладненькой талии, прижимая ближе к альфьему телу, и Югём заметно вздрагивает в удовольствии от таких приятных слов, даже не догадываясь, что все они — сплошная ложь. На пухлых губах расцветает хищная улыбка, когда Чимин укладывает подбородок на крепкое плечо, так, чтобы его не было видно. Не тот альфа. Не те руки, не тот голос, рост, тело и даже запах. Всё отдалённо похожее, потому что Тэхён всех своих детей воспитывал под себя, но на оригинал никогда ни одна копия похожа не будет. Тем более дешёвые копии от каких-то непонятных омег, которых Чимин уже ненавидит до глубины души. Пусть они давно разведены, и альфа воспитывает сыновей сам, маленький никак не может выкинуть из головы образы стонущих на кровати бывших омег с желанным членом внутри себя. Ревность каждый раз заставляет маленькие кулачки сжиматься от бессилия и злобы, а феромон усиливаться от ярости и собственничества: этот вкусный зрелый папочка только его и ничей больше. И только Чимин достоин получать его вкусный крепкий член глубоко в свою жадную киску и рожать ему на свет детей, а не все те шлюхи, проходящие через его постель. О, малыш знает, что Тэхён — очень, очень грязный альфа. Похотливый старый пёс, перетрахавший половину их города и заделавший ребёнка своей омеге ещё в семнадцать лет. Будучи разведённым три раза, он никогда не останавливается. Его феромон вечно смешан с новым омежьим и не было ещё вечера, чтобы Тэхён приходил к ним в гости домой один, без очередной пассии на одну ночь. Чимина это злит. Злило ещё с шестнадцати лет, когда гормоны вдарили в голову по полной, а от болезненных течек хотелось вешаться на ближайший воняющий член под окном. Тогда-то он и обратил на широкого зрелого альфу внимание, застукав того за поцелуем с омегой под своим окном. То, с какой жадностью и рвением он ел самку заставило коленочки подкоситься, а разум помутнеть. Эмин ситуацию лучше не сделал. Маленький гнусный альфочка (и не важно, что он старше Чимина на два года) как-то заполучил обнажённую фотку отца с другим омегой рядом и, хихикая, показывал брату и мимо проходящему Чиминни. Воображение тут же убрало соперника с фотографии и пририсовало более молодое ладненькое тело рядом с этим волком, на что малыш дрочил ещё несколько месяцев тайно у себя в кроватке, заглушая все стоны и писки ладошкой. Тэхёна хотелось оттрахать до боли в киске и стиснутых зубов. А, оттрахав и заполучив узел со вкусным кремом глубоко в маточке, заставить сомкнуть зубы на шее и одеть дорогое кольцо на пальчик. Которое Чимин с себя снять не позволит ни при каких обстоятельствах. Югём со своей влюблённостью подвернулся как никогда вовремя, потому что ждать редких встреч отца и папочки терпения уже не хватало, а на военную базу так просто не пробраться, не имея пропуска или родственной связи. Поэтому маленький влюблённый щенок выполнил прекрасную функцию ходячего доступного в любое время члена и пропуска на военную базу, где Чимин мог легально пускать слюни и возбуждённые феромоны на желанного самца. И пусть потом им обоим всегда влетало, потому что не учуять вежливо текущую киску зрелый похотливый альфа не мог, Чимин от своей затеи не отказывался, раз за разом уламывая Югёма отвезти его снова на базу, потому что «интересно». И щенок всегда вёлся. Уже двадцать шесть, а так искренне верит во все сказки, которые ему рассказывает маленький хитрый омега и так трогательно не замечает всех этих милых подставляющихся жестов и усиленного феромона, стоит его отцу оказаться поблизости. — А что, если я хочу кое-что сейчас? — Чимина вырывают из его сладких мыслей, где он со вкусом объезжает толстый желанный член, и он недовольно пыхтит, сжимая ноготочки на чужих плечах до шипения. — Ммм, — мычит хитро, прикусывая губку, словно действительно задумывается над этим. Глупый щенок. Чимин всегда на несколько шагов впереди него. — И чего хочешь? — Твоей небольшой благодарности, — усмехается альфа и, приобняв самку за талию, ведёт к двери пентхауса. — Тебе же не сложно помочь своему любимому альфе? «Любимому» — нет. А вот просто альфе… Чимин недовольно фыркает, пока его не видят, но в дом послушно семенит, собирая отросшие волосы в хвостик. Отсосать так отсосать. У Югёма член так-то неплохой, похожий на отцовский, и сосать его не так уж и неприятно. Тем более зная, что потом за это он получит возможность снова подглядеть за тем, как любимый папочка жёстко строит всю роту неопытных щенков своим низким рычащим голосом, на который Чимин будет надрачивать ещё неделю. Это точно того стоит. — Конечно, милый, — улыбается ласково, опускаясь на колени перед большим креслом в гостиной, и оттопыривает аппетитную попку. — Я всё сделаю, — опускает ладошку на пах, чувствуя, как член под его прикосновениями дёргается и плотнеет, натягивая ширинку брюк. Чимин облизывается и, подавшись вперёд, вжимается лицом в пах, шумно втягивая концентрированный феромон. Отдалённые нотки тяжёлого мускусного феромона отца есть, но это не то. Всё не то. Как жаль, что все дети Тэхёна пошли в его омег. Чимин это исправит. — Что ты делаешь? — щенок нетерпеливо дёргается, кривясь от подобных жестов, и почти за волосы оттягивает недовольно урчащего омегу от своих брюк. — Это странно. — Я хотел почувствовать твой запах, — смотрит затуманено, на автомате вжикая молнией и стягивая боксёры под яйца, стараясь не кривиться: ну как у молодого альфы может быть такая дряблая обвисшая мошонка? — Там-то зачем? — щенок инстинктивно толкается бёдрами вверх, стараясь трахнуть воздух своим абсолютно бесполезным членом, и опускает уже немного раздражённый взгляд на сидящего между его разведённых ног омегу. — Это выглядит странно и отвратительно. «Потому что твой член странный и отвратительный» остаётся на кончике языка, который Чимин умело прикусывает, чтобы случайно не сорваться. Послушно раскрывает пухлые губки и, облизнувшись, умело заглатывает почти сразу до основания, слыша восторженный вздох сверху. Восторгаться тут нечему, если честно. Эти жалкие шестнадцать сантиметров, которые так отчаянно называют восемнадцатью, Чимин ещё в старшей школе брал до горла, не морщась. Он не королева размеров, отнюдь, но ненавидит, когда ему нагло пиздят в лицо и что-то приказывают, тем более нелюбимый альфа, возомнивший о себе слишком много. — Да-а, хороший омега, — чужая рука вплетается в блондинистые волосы, сжимая, и давит голову вниз, буквально вжимая в свой пах. Чимин злостно сжимает кулак, шумно дыша через нос. Бесит. Дико бесит такое отношение неумелого щенка, который только от материнской груди отлип, к своей омеге. Он тяжело сглатывает, неосознанно тем самым стимулируя головку, и давит в себе порыв скривиться, когда слышит протяжный плаксивый стон сверху. Какая жалость. Он бы уже встал давно, отпихнул альфу от себя подальше, но киску сводит только от одной мысли о глубоком низком голосе желанного самца. Его волчица заходится в радостном вое каждый раз, стоит ей учуять феромон матёрого зрелого волка, способного подчинить его одним взглядом. — Ах! Ещё немного! — Югём абсолютно по-омежьи стонет и сжимает бёдра, сдавливая между ними громко пискнувшего Чимина. Он пытается отстраниться и прекратить эту пытку, но неожиданно крепкая хватка на голове мешает, и омега издаёт громкий булькающий звук, чувствуя, как медленно задыхается. Принимается судорожно бить непослушного альфу по ногам, активно брыкаясь и вырываясь, но находящийся в своём удовольствии Югём ничего не чувствует и не слышит. Чимин мысленно уже готовится кусаться, напрягая ничтожно маленькие клычки, как вдруг чуткий слух улавливает тихие шаги за спиной. — Жалкое зрелище, — низкий хриплый голос разносится по всей гостиной, заставляя Югёма напрячься от страха и отпустить громко закашлявшегося Чимина от себя. — Ты даже в сексе абсолютно бесполезен. Омега отшатывается от напуганного щенка, спиной опираясь о рядом стоящее кресло и принимаясь часто шумно дышать. Лёгкие обжигает кислородом, а слёзы в глазах мешают рассмотреть своего спасителя, как следует, но внутренняя волчица уже беснуется внутри от одного лишь запаха. Чимин напугано сжимается, чувствуя небольшой укол страха: альфа разочарован в нём? Он ему не понравился? Он сделал что-то не так? Выглядел некрасиво? Маленький, жалобный, нуждающийся звук вырывается из горла непроизвольно, и Чимин тут же накрывает рот дрожащими ладошками, стараясь не подавать голоса совсем, чтобы не привлекать к себе внимания. Тэхён кидает на него тёмный прожигающий взгляд, бегло осматривая заплаканную мордашку. Он выглядит абсолютно нечитаемым, поддерживая это гнетущее молчание, пока Югём шумно и неловко запихивает влажный член в трусы, одеваясь. Альфа на него злится? — В тебе есть хоть что-то от меня? — Тэхён насмешливо выгибает бровь, складывая руки на груди и прижимаясь плечом к косяку двери. Шумный вздох облегчения разносится по гостиной слишком громко, привлекая к себе абсолютно ненужное сейчас внимание. Чимин ловит на себе злой взгляд Югёма и смотрит смело в ответ, едва заметно кивая в сторону его же отца. Краем глаза он всё же выцепляет едва заметную, слабую ухмылку, тронувшую губы Тэхёна. Альфа всё знает? — А я везде должен следовать твоим правилам? Даже потрахаться нельзя без указаний? — щенок огрызается, рыпается, стараясь выделиться перед своей омегой и вывести отца на эмоции, но получает в ответ лишь непоколебимое холодное спокойствие. — Пока носишь мою фамилию — да, — взгляд Тэхёна мрачнеет, когда он, оттолкнувшись от двери, подходит ближе к сыну. — Я не позволю себя позорить. — Ты делаешь это самостоятельно, когда толпами водишь сюда шлюх, — продолжает кусаться, но Тэхён на это только коротко усмехается. — Зато все они уходят из этого дома счастливые и удовлетворённые, — кивает головой в сторону активно дышащего Чимина, и омега готов поклясться, что на секунду заметил, как суровый взгляд на нём потеплел. — Из тебя и военный плохой, и альфа никчёмный, раз не заботишься о состоянии своей пары. Чимин прикусывает щёку изнутри, стараясь не выдать тихий смешок. Югём на его глазах бледнеет, потом краснеет, яростно сжимая кулаки от злости. Тэхён смотрит на это с явно усмешкой, ни капли не напрягаясь или стесняясь: сына ему приструнить несложно, не впервые, но вот грудь часто вздымается, жадно вбирая в себя аромат текущей здоровой самки. Тэхён не идиот. И пожил на этом свете достаточно много, чтобы заметить все эти маленькие хитрые омежьи провокации: коротенькие юбочки, чуть-чуть оголяющие киску, всегда накрашенная милая мордашка с пухлыми губками меж которых так отлично бы смотрелся его толстый член, и запах. Этот запах возбуждённой суки, мечтающей быть покрытой матёрым опытным волком. Вся его сущность беснуется, несдержанно и абсолютно постыдно истекая слюнями на этот дурманящий феромон нуждающейся самочки, которую надо оттрахать до громких визгов и приглушенных всхлипов удовольствия. — Ему такое нравится, — храбрится щенок, кидая беглый самодовольный взгляд на все ещё приходящего в себя омегу, но получает в ответ лишь взгляд полный презрения и отрицательное мотание головы. — А тебе бы очень понравилось давиться членом без возможности контролировать хоть что-то? — Тэхён наконец отходит от стены, направляясь к сжавшейся на полу самке. — Сходи в ванную, приведи себя в порядок. Малыш слышит, как грубый военный голос теплеет по отношению к нему, и благодарно несдержанно пищит, тут же снова прикрывая рот лапками от смущения. Губы альфы едва заметно дёргаются, словно в несдержанной улыбке, но он тут же берёт себя в руки, возвращая контроль. Помогает омеге встать на шатающиеся ножки и, лишь убедившись, что тот может идти, отпускает. Чимин захлопывает дверь ванной, и тихий щелчок замка кажется оглушительным в напряжённой тишине. Он тяжело опускается на холодный кафель, сжимая колени руками, и замирает. Лёгкие до сих пор судорожно хватают воздух, но каждый вдох даётся с трудом, словно внутри всё перекрыто плотным комком боли и унижения. Тело дрожит. От холода, злости и бессилия. Он машинально обхватывает себя руками, как будто это может помочь собраться, но чувство тошноты лишь усиливается. Горло саднит от недавнего рывка Югёма, пальцы неотёсанного щенка всё ещё будто отпечатаны на его коже. Чимин обхватывает шею, проводя по ней пальцами, словно стирает грязный след чужого прикосновения. Он ненавидит это чувство. Слабость. Уязвимость. Зависимость. Оно гложет его, подтачивает изнутри, пока не остаётся ничего, кроме самоуничижительных мыслей. Как он позволил этому случиться? Почему снова? Почему он так глупо и отчаянно цепляется за тех, кто не может дать ему то, чего он хочет на самом деле? Но самое страшное не это. Страшнее всего, что Тэхён видел. Чимин сжимает кулаки, глядя перед собой в пол. Этот взгляд преследует его, отпечатывается в сознании. Тяжёлый, оценивающий, пронизывающий насквозь. Не отвращение, не жалость и даже не осуждение, Тэхён всегда смотрит так, будто видит его таким, какой он есть. И это убивает. Маленький теряет счёт времени, сидя на холодном полу, сжавшись в комок. Горячие слёзы катятся по пухлым щёчкам, но он даже не вытирает их. Пусть текут. Только здесь, в одиночестве, он может позволить себе это слабость. Снова, раз за разом, прокручивает в голове всё, что произошло: как Югём, этот жалкий глупый щенок, снова взял его силой, как он, Чимин, позволил этому случиться, и как Тэхён вошёл в комнату, одним взглядом разорвав всё на куски. Боль медленно превращается в злость. Она пульсирует где-то в груди, разливается по всему телу. Чувство, такое знакомое, становится спасением, тянет его вверх, заставляет подняться на ноги и подойти к раковине. Чимин смотрит в зеркало. Его лицо — жалкая картина: мокрые щеки, покрасневшие глаза, дрожащие губы, но в глубине зрачков тлеет что-то новое. Дыхание выравнивается, плечи расправляются, он смахивает с лица слёзы, медленно, методично, будто стирая не только слёзы, но и всё, что их вызвало. «Достаточно.» Слово пульсирует внутри, заставляет кровь бежать быстрее. Он больше не позволит так с собой обращаться. Югём? Это всего лишь инструмент, способ подобраться ближе к тому, кто действительно имеет значение. Чимин выпрямляется, расправляя плечи. Ему нужно больше. И он сделает всё, чтобы это получить.

***

Тэхён стоит напротив Югёма, скрестив руки на груди. Его взгляд направлен прямо на сына, тяжёлый и холодный, лишённый какой-либо мягкости. Родной сын выглядит жалко. Тот старается держаться, сжимает кулаки, упрямо отводя взгляд, но даже это выглядит как детская попытка показать силу. — Ты понимаешь, насколько ты слаб? — его голос разрезает тишину, глубокий, спокойный, но от этого ещё более угрожающий. Югём вздрагивает, но быстро морщит лоб, пытаясь сохранить храбрость. — Я ничего не сделал, — бурчит он, но голос его дрожит. — Ты ничего не сделал, — повторяет Тэхён, его взгляд становится тяжелее. — Именно. Ты ничего не сделал ни как альфа, ни как мужчина. Югём отворачивается, стискивая зубы. Ему нечего ответить. Тэхён делает шаг вперёд, сокращая расстояние. — Я дал тебе всё, чтобы ты стал сильным и мог брать на себя ответственность, но ты выбрал быть жалким. Это твоё решение. Югём сжимает кулаки, его лицо предательски краснеет. Его рот распахивается, но так и не подобранные слова не выходят, делая его похожим на выброшенную на берег жалкую рыбёшку. — Ты знаешь, что тебя ждёт, если не изменишь своё поведение, — произносит Тэхён холодно, голос звучит как металл. — Я ничего не сделал, — снова повторяет Югём, но глаза его бегают, избегая взгляда. — Ты просто… — Заткнись, — прерывает альфа, не повышая голоса, но его тембр настолько твёрд, что слова щенка застревают в горле. — Я не собираюсь выслушивать оправдания. Ты опозорил себя, меня и того, кто доверился тебе. Югём отворачивается, его плечи опускаются, но он по-прежнему сжимает кулаки, словно пытаясь удержать свои жалкие остатки гордости. — Ты слаб, — добавляет Тэхён, глядя на сына с неподвижным выражением лица. Знает, что эти слова обжигают, знает, что они останутся с Югёмом надолго, но не чувствует ни капли вины. Он сделал для него всё, что мог: дал ему возможности, воспитание, силу, и если Югём выбрал их растратить — это уже не его проблема. Альфа разворачивается и выходит из комнаты, оставляя сына стоять в одиночестве. На улице вдыхает ночной воздух, прохладный и свежий, но даже здесь не может избавиться от феромона Чимина. Этот терпкий, сладкий, вызывающий почти болезненное желание аромат всё ещё витает в его сознании. Он знает, что этот омега слишком умён для своего возраста. Слишком хитёр. Видит это в каждом его движении, в каждом взгляде. Это не просто невинный юноша, это — игрок. И Чимин играет опасно, нарушая правила, которые сам ещё не до конца понимает. Тэхён улыбается краем губ, но эта улыбка тёмная, почти первобытно волчья. Он не испытывает ни стыда, ни сожаления. Правила? Для других, но точно не для него. Чимин думает, что может играть в эти игры, но если он решит продолжать, он должен быть готов к последствиям. Потому что в этой игре всегда выигрывает только альфа.

***

Чимин сидит на диване, сложив ноги под себя, и лениво перебирает бахрому на подушке. В комнате тихо, но эта тишина не даёт ему покоя. Каждое тиканье настенных часов раздаётся слишком громко, каждый звук из-за окна раздражает. Телефон вибрирует где-то рядом, но он даже не смотрит в его сторону. Знает, что это снова Югём, который уже несколько часов закидывает его сообщениями и звонками. Малыш закрывает глаза, наклоняя голову назад, и перед глазами тут же всплывает вчерашний вечер. Гостиная в доме Тэхёна, его запах — тяжёлый, мускусный, заполняющий всё вокруг. Резкий голос, от которого внутренности сжимаются, и тот взгляд, холодный и обжигающий одновременно. «Жалкое зрелище.» Эти слова Тэхёна звучат в его голове, заставляя грудь болезненно сжаться. Не ему было адресовано, но он всё равно чувствует себя словно обнажённым под этим взглядом. Пальчики замирают на бахроме подушки, и губы чуть поджимаются. Югём. Этот жалкий, неуклюжий щенок, который не понимает, как ему повезло, что Чимин вообще тратит на него своё время. Он вспоминает, как тот глупо оправдывался, как кривился от раздражения, когда Тэхён буквально растоптал его своими словами, и как сам Чимин сидел там, опустив голову, стараясь не выдать себя ни взглядом, ни звуком. Всё было не так. Всё было неправильно. Он хотел выглядеть сильным, независимым, способным на что-то большее, чем капризы и притворная милота, но вместо этого Тэхён увидел его таким же жалким, как и Югёма. Чимин хмурится, мотая головой, словно пытается стряхнуть воспоминания. Телефон снова вибрирует, заставляя его раздражённо выдохнуть. Он хватает устройство, взглянув на экран. «Мини, прости. Мы можем поговорить?» — очередное сообщение высвечивается в строке уведомлений. — Идиот, — шепчет Чимин, бросая телефон обратно на диван. Секунду он просто смотрит в потолок, потом резко поднимается, чувствуя, как злость начинает накрывать его волной. Всё это настолько раздражает, что неимоверно хочется кричать, выбросить телефон в окно и разнести этот чёртов дом, но он сдерживается. Не сейчас. Точно не сейчас. Чимин уже готов сорваться и уйти куда-нибудь, лишь бы подальше от самого себя, но тяжёлые шаги по лестнице заставляют его замереть. Минсок появляется в гостиной с таким выражением лица, что Чимин едва сдерживает раздражённый вздох. Отец всегда ходит так, будто мир на его плечах, а в руках целая папка проблем, которые он готов выгрузить прямо на голову сына. — Чимин, — начинает он, сдвинув брови, — это уже ни в какие рамки не лезет. — Что на этот раз? — лениво протягивает омега, бросая на него равнодушный взгляд и демонстративно откладывая телефон. — Ты опять потратил ползарплаты, которую я отправил тебе на обучение, на какую-то чушь! — Минсок поднимает руку, размахивая смартфоном. — Вот это что? Новая одежда, ещё одни кроссовки, которые ты даже не носишь, какие-то украшения? — Ох, ну извини, что я хочу выглядеть прилично, — Чимин закатывает глаза, сцепляя руки на груди. — Я же не могу ходить как… — Как кто? Как нормальный человек? — резко перебивает отец, его голос становится твёрже. — Ты уже давно не ребёнок, Чимин. Пора понять, что деньги не падают с неба. — Может, для тебя и не падают, — огрызается он, — но это не значит, что я должен себе во всём отказывать. — Во всём? — Минсок буквально взрывается, подходя ближе. — Ты не учишься. Ты не работаешь. Ты просто живёшь за мой счёт и даже не пытаешься что-то изменить! — Я учусь, — язвительно отвечает Чимин, вскидывая подбородок. — Например, как лучше справляться с бесконечными претензиями. — Хватит, — его голос звучит глухо, словно через зубы. — Ты не ребёнок. И пора бы уже перестать вести себя как избалованный омега. — Избалованный? — Чимин вскакивает с дивана, сжимая кулаки. Его лицо краснеет от гнева. — Ты сам сделал меня таким! Каждый раз, когда мне что-то нужно было, ты просто кивал и приносил это! Теперь, когда я вырос, это вдруг стало проблемой? Минсок вздыхает, устало проводя рукой по лицу. — Потому что я хотел, чтобы ты вырос достойным, Чимин. Чтобы ты мог за себя постоять, мог что-то из себя представлять. А не тратить всё своё время и деньги на очередные бесполезные вещи. Чимин отворачивается, прикусив губу, чтобы не выпалить что-то, о чём потом пожалеет. В груди пылает ярость, обида и это чувство, что он опять недостаточно хорош. Недостаточно умён, недостаточно правильный, недостаточно сильный, чтобы оправдать ожидания. — Знаешь что? — наконец бросает он, разворачиваясь к Минсоку. Его глаза сверкают от эмоций. — Если я тебе так надоел, почему бы тебе просто не отдать меня дяде Тэхёну, как ты всегда угрожал? Ему, наверное, будет легче иметь дело с таким «никчёмным» омегой, чем тебе. Минсок на мгновение замирает, не ожидая такого поворота. Его лицо становится серьёзным, почти холодным. — Если бы я мог быть уверен, что ты действительно послушаешься его, я бы давно так и сделал, — отвечает он резко, разворачиваясь и уходя из комнаты. В доме становится до омерзения тихо. Чимин стоит посреди гостиной, сжав кулаки, дыхание сбито, а грудь ходит ходуном от злости. Всё внутри кипит. Каждое слово отца раз за разом вспыхивает в голове, будто кто-то стиснул его за горло и заставляет проглатывать обратно всю ту обиду, что уже скопилась в нём. «Избалованный». «Никчёмный». «Ты не ребёнок». Сколько можно? Он разворачивается и со всей силы бьёт кулаком по диванной подушке, но это не приносит никакого облегчения. Резким движением хватает ближайший журнал и швыряет в стену. Листы разлетаются в стороны, но даже это не приносит облегчения. Чимин тяжело дышит, пальцы дрожат, в голове всё пульсирует от переполняющих эмоций. Омега чувствует, что если останется здесь ещё хоть минуту, то либо сойдёт с ума, либо просто начнёт орать так, что его точно выгонят отсюда к чёртовой матери. Нужно выйти. Нужно воздух. Нужно… Рука машинально тянется к ключам, лежащим на тумбочке. Быстро выходит из дома, громко хлопнув дверью, и через пару минут уже сидит в своей машине, вдавливая газ так, будто хочет разорвать пространство. Двигатель ровно урчит, салон наполняется музыкой, но шум в голове только нарастает. Город проносится мимо размытыми огнями. Он не думает, куда едет. Ему всё равно, лишь бы дальше от этого дома, от отца, от Югёма, от всего, что его раздражает. Чимин сжимает руль, пальцы белеют от напряжения. Снова прокручивает в голове сцены вчерашнего вечера. Тэхён. Этот взгляд. Это непоколебимое выражение лица. «Жалкое зрелище». Челюсть напрягается. Почему он сказал это? О нём? О Югёме? О них обоих? Чимин резко переключает скорость, выруливая на трассу. В груди разливается злость, разочарование, но под всей этой яростью тлеет что-то другое. Что-то неприятное, мучительное. Он скучает. И это злит его ещё больше. Чимин ненавидит себя за это. За то, что, сбегая от всего, он снова думает о Тэхёне. О его руках, грубых и сильных. О голосе, низком, хриплом. О том, как он стоял тогда, смотрел, осуждал. Как будто знал его насквозь. Педаль газа вжимается в пол. Дорога становится уже, лесные массивы сменяют огни города, и он осознаёт, что оказался за пределами города. Где-то на пустынной трассе. Вдали мерцают огни, освещая военный полигон. Чимин моргает, удивлённо осознавая, куда привели его собственные мысли. Случайность? Или его подкорка сработала быстрее, чем он сам успел это осознать? Он медленно сбавляет скорость, прижимаясь к обочине. Там, за забором, сейчас Тэхён. Возможно, спит, а может, сидит у себя в кабинете, хмуро вчитываясь в очередные документы. Возможно, вообще не вспомнил о нём. Чимин сжимает губы, вцепившись в руль. Почему его это так бесит? Сердце стучит слишком громко, пальцы чуть дрожат, но он быстро берёт себя в руки. Зачем он здесь? Сам не знает. Но теперь, когда он уже доехал, у него нет ни сил, ни малейшего желания разворачиваться. Чимин заглушает двигатель и остаётся сидеть в машине, опустив руки на руль, глубоко вдыхая тёплый ночной воздух, проникающий в приоткрытое окно. В груди всё ещё клокочет раздражение, но оно уже приобрело другую форму — не яростную, палящую, а медленно растекающуюся, лениво томящую, заставляющую пальцы нервно постукивать по кожаной обивке руля. Он смотрит через лобовое стекло на освещённый периметр военной базы: высокие металлические заборы с камерами, строгие, четко очерченные линии зданий, неоновые вспышки над въездом. Всё здесь кажется чужим, холодным, до чёртиков правильным, но его почему-то тянет сюда снова и снова, будто эта чёткая правильная военная структура может забрать у него его хаос, укротить и поставить в рамки. Малыш медленно промаргивается, убирая застилавшую глаза пелену, и выдыхает, после чего, не раздумывая больше, тянется к дверной ручке и выходит наружу. Гравий похрустывает под мягкими брендовыми кроссовками, воздух резкий, напоённый сталью и выхлопами техники, но в этом запахе есть ещё кое-что, цепляющее и пробуждающее внутри что-то нутряное, зовущее. Феромон. Тяжёлый, острый, настоящий альфа-запах, пропитывающий всю территорию. Тэхён. Чимин нервно облизывает губы, невольно улавливая более слабые, разбавленные ароматы других альф, что дежурят на периметре, но ему плевать — его тело мгновенно откликается только на один, родной, запавший под кожу, вызывающий ненавистное сладостное волнение, из-за которого даже ноги становятся ватными. Но прежде чем он успевает сделать ещё один шаг, перед ним встаёт фигура. Высокий альфа, дежурящий у входа, мощный, с широкими плечами, суровым взглядом и жёстким голосом, которому, кажется, не привыкли возражать. — Доступ на территорию военного объекта ограничен, — бросает он безэмоционально, но всё же взгляд его на мгновение цепляется за изящные черты лица омеги, скользит по высокой посадке скул, пухлым губам и чуть разлохмаченным светлым волосам, откинутым назад в беспорядке. Чимин резко поднимает взгляд, прикрывает ресницы, переводит вес с ноги на ногу, а потом выдыхает, едва заметно надувая губки, и наклоняет голову набок. — Ох, так строго, — протягивает с игривой обидой, чуть наклоняясь вперёд, чтобы сократить расстояние между ними. — Я всего-то хотел навестить кое-кого, но, видимо, теперь мне придётся договариваться… Омега двигается плавно, раскатисто, позволяя нотам собственного феромона утяжелить воздух между ними. Улыбается, медленно прикрывая глаза, наклоняет голову так, чтобы приоткрылась линия шеи, такая нежная, мягкая, податливая, вызывающая инстинктивное желание у любого альфы стиснуть её своими зубами. — А ты всегда такой суровый? — мурлычет Чимин, нарочито медленно проводя пальцем по вороту своего худи, будто чуть стесняясь, но не до конца. Альфа сначала сохраняет нейтральное выражение лица, хотя его реакция выдаёт всё — зрачки расширяются, губы непроизвольно размыкаются, чтобы втянуть чужой запах, а дыхание становится медленнее, глубже. Чимин чувствует, как натягивается воздух, изменяется баланс, а его омежьи инстинкты начинают захватывать пространство, отвоёвывая себе место. Замечает, как альфа напрягается, будто разрываясь между долгом и инстинктами, и это лишь подстёгивает его азарт. Он делает ещё один крошечный шажочек вперёд, сокращая расстояние между ними, поднимает глаза и задерживает взгляд на лице мужчины, чуть склонив голову, словно изучая. — Разве так положено встречать гостей? — нарочно произносит слова медленно, тягуче, точно пробуя их на вкус, и уголки губ дергаются в ленивой, невинной улыбке. Омега не торопится отводить взгляд, наоборот, позволяя себе чуть дольше задержаться на линии скул, сильной челюсти, а потом, будто случайно, на ключицах, приоткрытых вырезом формы. — Или ты хочешь, чтобы я замёрз здесь в одиночестве? — вздыхает, с лёгкой грустью скользя пальцами по рукаву худи, будто оправдывая своё желание быть поближе к источнику тепла. Альфа выдыхает через нос, но его грудь всё равно вздымается резче, чем нужно. Он делает шаг назад, но едва ли на сантиметр, оставаясь в зоне, насыщенной сладким омежьим ароматом. — Я же не представляю угрозу, правда? — Чимин склоняет голову, позволяя светлым прядям соскользнуть с плеча, обнажая нежную кожу у основания шеи, туда, где обычно остаются самые тёплые, долгие метки. Хитрый малыш смотрит прямо в глаза альфе, позволяя собственной улыбке стать мягче, теплее, но всё ещё с тенью озорства. — Хотя, может быть, опасен для тебя? Он видит, как на долю секунды лицо мужчины замирает, челюсть напрягается, а рука едва заметно дёргается, будто хочется схватить его за шею и заставить прекратить этот глупый, дерзкий флирт, но Чимин только склоняет голову ещё ниже, почти прошептав: — Или тебе просто не хочется, чтобы меня увидел кто-то другой? Воздух разрезает резкий, хищный, пропитанный яростью голос, от которого у Чимина мгновенно пробегает электрическая дрожь вдоль позвоночника. — Что. Здесь. Происходит? Этот тон заставил бы любого альфу инстинктивно поджать хвост. Чимин вздрагивает, но не сразу разворачивается, лишь замедленно поднимает взгляд, наблюдая, как выражение лица охранника стремительно меняется с заинтересованного на испуганное. Тяжёлые шаги. Жёсткий запах. Феромон, резко ударяющий в мозг, подавляющий, плотный, густой. И прежде чем омега успевает хоть что-то сказать, его резко хватает за локоть чужая горячая, большая ладонь. Хватка жёсткая, грубая, а в воздухе слышится едва сдержанное рычание. Тэхён стоит рядом. Его челюсть сжата, взгляд тёмный, почти чёрный, ярость плещется в каждом движении, и сейчас он выглядит так, будто способен стереть с лица земли любого, кто попадётся ему под руку. — Что ты, блядь, творишь? — его голос низкий, насыщенный угрозой, вибрирует в воздухе, пробирается под кожу, заставляя маленькую самку замереть. — Ой, дядя, неужели ты решил лично меня встретить? — Чимин демонстративно приподнимает брови, голос остаётся мягким, мурлыкающим, но внутри что-то сжимается. Он знает этот взгляд. Знает, что Тэхён зол. Но в этом гневе что-то есть ещё, не просто раздражение или недовольство — это похоже на что-то более личное. Ревность. Чимин чувствует, как воздух вокруг них становится гуще, плотнее, насыщенный тяжёлыми феромонами злого, раздражённого альфы, и его дыхание сбивается на полувздохе. Все инстинкты внутри словно подсказывают ему не шевелиться, не провоцировать, не вызывать на конфликт того, кто явно готов поставить его на место, но он слишком привык идти наперекор. — Что? — медленно выговаривает он, вскидывая подбородок, позволяя губам растянуться в почти насмешливую улыбку. — Я не имею права мило поболтать с твоими людьми? Он чувствует, как пальцы Тэхёна сжимают его локоть чуть сильнее, как из груди альфы вырывается тяжёлый, короткий выдох, но вместо того, чтобы ослабить хватку или отпустить его, он делает шаг ближе, нарушая личное пространство. — Мило поболтать? — голос Тэхёна низкий, глухой, с лёгкой хрипотцой, но в этом спокойствии чувствуется что-то более тёмное, опасное. Чимин хочет что-то ответить, но Тэхён медленно наклоняется, подаётся вперёд, ближе к его лицу, и омега почти чувствует горячее дыхание у самого уха. — Ты забыл, с кем разговариваешь? — по спине пробегает дрожь, руки непроизвольно сжимаются в кулачки. — Напомни, — выдыхает Чимин, чувствуя, как его голос дрожит, но не от страха. Бесстрашным котёнком смотрит прямо в глаза Тэхёну, ожидая чего угодно: гнева, раздражения, отстранённого равнодушия, но в этот момент что-то в альфе меняется. Тот продолжает смотреть так же тяжело, пристально, но во взгляде теперь не просто злость. Там что-то более глубокое, напряжённое, завуалированное, как вспышка молнии в грозовом небе. И Чимин это чувствует. Он резко отворачивается, отталкивает его ладонь и делает шаг назад, будто этого достаточно, чтобы ослабить туго натянутую нить между ними, но тело всё равно продолжает гореть, а дыхание остаётся сбитым. — Может, ты мне просто скажешь, чего ты от меня хочешь? — фыркает, стараясь взять себя в руки. Тэхён не отвечает. Только продолжает смотреть на него — напряжённо, слишком внимательно, слишком близко. Чимин злится. Не потому, что тот сейчас не говорит ничего, а потому, что всё его тело буквально кричит о том, что он не просто зол. Он чувствует, что это что-то другое, что-то, чего он пока не понимает, но от чего внутри всё неприятно скручивается в нервный узел. — Чего ты так злишься? — Чимин приподнимает брови, чуть склонив голову набок, словно действительно не понимает. — Что, нельзя больше приходить к тебе, папочка? — шепчет последнее слово тихо, на самом выдохе, явно провоцируя. Смотрит на Тэхёна внимательно, выискивая в лице хоть какие-то эмоции, но в ответ лишь тишина и едва заметное движение кадыка, когда альфа глотает воздух, будто сдерживается. — Или тебе просто не нравится видеть меня с кем-то ещё? Это снова вызов, но не тот, что раньше. Он не про власть, не про силу, не про контроль, Чимин говорит это с лёгкой усмешкой, но внутри всё сжимается. Ему нужно узнать. Нужно понять. Тэхён смотрит на него так, будто готов что-то сказать, но в последний момент сжимает челюсть до слышного скрипа и отступает, разрывая этот бешеный натянутый контакт. — Поезжай домой, Чимин, — холодно бросает он, разворачиваясь и поспешно уходя. Но омега не пропускает, как его пальцы сжимаются в кулак, как его дыхание остаётся слишком неровным, как плечи напряжены так, будто он пытается сдерживать самого себя. И это неожиданно заставляет Чимина чувствовать слишком многое. Маленькие кулачки злобно сжимаются и агрессивное несдержанное шипение вырывается из груди слишком неконтролируемо. Альфу можно вывести из себя только наглостью? Чимин будет наглым. Альфе нужно перечить? О, Чимин в этом спец. Запихнёт всю свою омежью нежность и кокетство куда подальше, туда, откуда можно будет достать только крепким вкусным членом, раз на Тэхёна это не работает. Альфа тоже любит поиграть. И Чимин обещает себе, что сделает всё, чтобы понять правила этой игры и выйти из неё победителем.

***

Тэхён громко молчит. Стоит посреди плаца, сложив руки на груди, и глядит на точку где-то перед собой, но на самом деле ничего не видит. Внутри всё бурлит, закипает, стягивает нервы в тугой, болезненный ком, который невозможно проглотить, невозможно выдавить наружу. Грудь тяжело вздымается, а в челюсти неприятно тянет от того, как сильно он её сжал. Чимин. Этот капризный, избалованный, наглый, непослушный омега. Маленький демон в ангельском теле, который зачем-то продолжает бросать ему вызов. Который смотрит снизу вверх так, будто знает, на какие кнопки нужно нажать, чтобы вывести его из себя. Который позволяет себе быть слишком близко, наклонять голову так, чтобы светлый локон сползал с шеи, едва заметно размыкая губы, опуская ресницы, дразняще растягивая фразы, мягко, мурлычаще, с лёгким смешком — словно всё это не игра с огнём и глупенькая омега искренне не понимает, что делает. Но он понимает. И это злит ещё больше. Потому что, кто бы что ни говорил, Тэхён не мальчишка, который бросается на каждую суку, любезно подставляющую ему горло. У него есть самоконтроль, есть принципы, есть, чёрт возьми, здравый смысл, который твердит ему, что Чимин — не вариант. Омеге только двадцать. Двадцать, мать его, лет. Ему бы сейчас в университете сидеть, курсовые писать, встречаться с кем-то из своих сверстников, гулять по ночному городу, целоваться за углом кинотеатра, шептать кому-то, что любит до гроба. А не это. Не стоять под его взглядом, не провоцировать, не заливаться этим сладким, дурманящим феромоном, от которого у Тэхёна внутри всё закипает, потому что он альфа, мать его, а не машина, и у него тоже есть инстинкты. И если Чимин думает, что может так нагло бросать ему вызов и не нарваться, то он глубоко ошибается, потому что его волк уже не просто насторожился. Он злится, он требует. Низкий рык отдаётся в груди, вибрацией расходясь по телу, но Тэхён сдерживается, глубоко вдыхая, разжимая ладони, в которых до боли сжаты пальцы. Плевать, что Чимин младше его на двадцать три года. Плевать, что сын его старого друга. Плевать, что он с детства видел его крохотные пальчики, тянущиеся за мороженым, слышал, как тот пищал, когда застревал на дереве, знал, как он пытался показать себя взрослым, храбрым, когда впервые столкнулся с течкой и, разумеется, не смог её нормально пережить. Плевать, что он встречается с его сыном. Тэхён и Югёма-то за сына не считает. Но нельзя. Нельзя и всё, и правила, запреты для военного — святое. А внутри всё равно зудит, под дыханием горячит, клыки непроизвольно заостряются, и слишком явственно проступает желание накрыть эту зарвавшуюся самку, впиться в тонкую шею, сжать его до писка, вдавить в своё тело, вонзить метку глубже, так, чтобы она никогда не сошла. Тэхён вздрагивает, резко трёт лицо ладонью, как будто может выбить из себя эти мысли, и бросает быстрый взгляд по сторонам. Воздух здесь другой. Он пахнет потом, железом, оружием, дисциплиной. Здесь всё его — его территория, его люди, его правила. Здесь нет Чимина. Здесь его никто не провоцирует. Глубоко вдыхает, начиная медленно двигаться вперёд, неторопливо, но так, что любой, кто попадается в поле зрения, чувствует спиной этот холодный, цепкий взгляд. Рота 7. Солдаты, растянувшиеся по периметру: кто-то курит, кто-то проверяет снаряжение, кто-то сидит, лениво болтая, но как только его замечают, все резко приходят в себя. Они главного знают, он не кричит, не устраивает сцен, не впадает в истерику. Не орёт, не кидает вещи и не угрожает. Просто идёт медленно, молча, тяжёлой поступью, и люди, попадающиеся ему на пути, начинают нервничать ещё до того, как он что-то скажет. — Рядовой Ким, — ровно произносит, подходя ближе, и молодой альфа, который ещё секунду назад что-то лениво рассказывал товарищу, тут же подскакивает, вытягиваясь в струну. Тэхён опускает взгляд на его форму. — Что это? Молчание. Солдат нервно облизывает губы, а потом резко опускает голову вниз, замечая то же, что и его командир. — П-пояс, — выдавливает он. — Ты на военной базе или на свидании? — вопрос звучит ровно, спокойно, но в нём уже достаточно угрозы, чтобы парень мгновенно побледнел. — Исправлюсь, сэр. Тэхён не комментирует. Просто продолжает идти. Через два шага замечает ещё одну проблему. — Рядовой Сон, — парень, сидящий на скамье, резко подрывается, застёгивая пуговицу на кителе. — Ты собирался идти на парад или просто решил выглядеть как мешок с картошкой? Рядом кто-то нервно всхлипывает от сдерживаемого смешка, но после резкого взгляда Тэхёна этот звук мгновенно обрывается. Он скользит глазами по строю: у кого-то плохо заправлена рубашка, у кого-то шнуровка на берцах выглядит так, будто её завязывал ребёнок, кто-то лениво держит автомат, будто это игрушка, а не оружие, которое может стоить жизни. И с каждым шагом Тэхёна их собственные ошибки становятся для них всё очевиднее. А он молчит. Просто идёт. Просто смотрит. Просто позволяет своему недовольству разлиться по базе таким тихим, давящим холодом, от которого у всех мгновенно выпрямляются спины. Никто не хочет сегодня попасть под его раздачу. Никто не хочет становиться мишенью для его ярости. Тэхён сам себе напоминает разозлённого зверя, который выходит на территорию, чтобы дать понять: он здесь хозяин. Он диктует правила. Он устанавливает границы. Он не позволяет никому бросать вызов. И если кто-то из этих жалких сопляков хотя бы на секунду допустит, что он ослабил хватку, они слишком сильно заблуждаются. Взрослый опытный альфа контролирует себя, как контролирует всё. Но даже когда рота приходит в себя, даже когда дисциплина выравнивается, даже когда он заканчивает обход, Тэхён знает — внутри ничего не изменилось. Волк всё ещё хочет Чимина. И его это убивает его больше, чем любая война.

***

Тэхён уходит в свой кабинет, закрывая за собой дверь, бросает китель на спинку кресла и устало опускается в него, приглушённо выдыхая. Воздух в помещении тяжёлый, пропитанный сигаретным дымом и едва уловимыми нотами виски, тёмного, густого, обжигающего горло при каждом глотке. Перед ним — кипа документов, отчёты, рапорты, список переведённых новобранцев, которые ещё не успели до конца осознать, куда они попали. Всё то, чем он должен заняться прямо сейчас, разгребая бюрократическую волокиту, в которой утопает армия. Всё то, на что он обычно тратит вечера, пока база не погружается в мёртвую ночную тишину. Но сегодня он не может сосредоточиться. Пальцы с силой сжимают ручку, а взгляд скользит по бумагам, не выхватывая из текста ни одного осмысленного слова. Они все расплываются перед глазами, теряют форму, значение, смазываются, а вместо них в его голове проступает другое. Чимин. Этот чёртов, взбалмошный, избалованный, провоцирующий мальчишка, который раз за разом влезает в его ебучую голову, не оставляя ни одного шанса на передышку. Тэхён стискивает челюсть, и у него неприятно тянет в висках от напряжения. Не хочет думать о нём, не хочет снова воспроизводить в памяти это мерзкое кокетство, эти пухлые губы, растянувшиеся в ленивой, мурлыкающей улыбке, этот наклон головы, этот взгляд из-под ресниц, слишком дерзкий, слишком уверенный, слишком знойный для того, кто в действительности едва вышел из детского возраста. Но в этом-то и проблема. Тэхён знает, что Чимин давно уже не ребёнок. Знает, что его тело уже не принадлежит невинности, что его движения не лишены осознанной грации, что его манера смотреть, касаться, кокетничать — не наивная игра, а испытанная, тонкая провокация, рассчитанная на реакцию. И это злит. Злит так, что в какой-то момент он, не задумываясь, срывается с места, хватает стоящий на столе стакан и с глухим грохотом швыряет его в стену. Стекло разлетается осколками, янтарная жидкость растекается по дереву и уходит в трещины на полу, а в тишине кабинета остаётся только его тяжёлое дыхание. Тэхён проводит рукой по лицу, сжимая переносицу, чтобы хоть немного ослабить накал внутри. Но даже это не помогает. Голова снова возвращается к тому, чего он хочет избежать. Эти тонкие пальцы, уверенно скользящие по горлу худи, словно бы случайно, но слишком откровенно, чтобы поверить в случайность. Эти бёдра, слишком ладные, слишком соблазнительные, чтобы позволять себе думать о них, но всё равно застрявшие в голове, будто подло закинутые туда самим дьяволом. Эти волосы, небрежно падающие на лоб, когда он смеётся, когда наклоняет голову, когда движется, когда подставляет шею в каком-то безумном коктейле наивности и чёткой уверенности в себе. Этот запах. Этот омежий, тёплый, густой, манящий запах, который Тэхён проклял бы, если бы только мог, но который уже въелся в его обоняние, в его тело, в его чёртову альфу-натуру. Чёрт. Он чувствует, как начинает заводиться. Глухо рычит, сжимая кулаки, силясь вытравить из себя эту ненавистную потребность, этот пульсирующий голод, который сжимает его нутро и говорит ему — возьми, забери, загрызи, оставь след на этой чёртовой мягкой коже, которая тебя провоцирует. Но он не должен, не может, не имеет права. Он взрослый, мать его. Командир, мужчина, альфа, у которого есть контроль. Но пальцы всё равно расстёгивают брюки. Быстро, нервно, зло. Тэхён срывает ремень с такой силой, что металлическая пряжка лязгает о стол, соскальзывает вниз, с глухим стуком ударяется об пол. Пальцы резко дёргают ширинку, рвут застёжку, задевая слишком горячую, слишком твёрдую плоть под тканью, и он зло рычит, раздражённо обхватывая себя. Член твёрдый, пульсирующий, стоячий от, мать-его, одного лишь воспоминания этого чёртового наглого щенка. Чимин, этот маленький сучонок, грязный, сладкий, избалованный омега, который позволял себе заливаться кокетливым смехом рядом с каким-то никчёмным альфой, смотреть на него снизу вверх, проводить пальчиками по его форме, дразнить взглядом, облизывать пухлые, чертовски сочные губы. Как шлюха. Как неприкрытая, дешёвая, дерзкая, сучья шлюха, которая нарочно выворачивала шею, подставляла свою мягкую кожу, предлагала себя, будто не знала, что рядом был он. Будто не чувствовала, как его рвало на части от ревности, не понимала, что он хочет его задушить. Пальцы на члене сжимаются крепче, ладонь уверенно, грубо, по-альфьи властно соскальзывает вниз, погружая плоть в напряжённое, болезненно сладкое трение. Толчок вверх — мощный, резкий, размашистый, настолько отчаянный, что у него перехватывает дыхание, а в груди снова отзывается хриплое рычание. Он хочет его. Нет, волк хочет его. Сломать. Хочет загнать его в угол, разорвать на куски, прижать к твёрдой поверхности, раздвинуть эти сука-слишком-ладные бёдра, вдавить в себя, взять без слов, без ласки, без предупреждений. Хочет разорвать на нём одежду, оставить царапины на этой загорелой коже, вцепиться зубами в это нежное, доступное, сучье горло, сжать его так, чтобы оно отдавало болью, так, чтобы каждый мог видеть — это его. Чимин стонал бы. Этот наглый, дерзкий, капризный щенок пищал бы под ним, шипел, тёрся, а потом подался бы сам, принял, выгнулся и послушно потёк. Сука, он бы так сучился, так жалобно просил, так жадно, грязно, голодно прижимался к нему, хватал его за плечи, цеплялся пальцами, выгибался, трясся от желания. Тэхён сжимает член сильнее, доводит темп до болезненной скорости, дыхание сбивается, толчки в руку резкие, размашистые. Его бёдра невольно дёргаются вверх в ответ, потому что в голове только Чимин и его сладкая, мокрая дырочка, которая точно сжималась бы на нём так туго, так жадно, так отчаянно, с каждым толчком глубже, каждым движением быстрее. Щенок бы рыдал, кричал, выл от удовольствия, вжимаясь в него так, будто боялся потерять. И от одной лишь это мысли яйца поджимаются, вот-вот готовые выстрелить. Пальцы соскальзывают к основанию, сжимают мешковатый, тяжёлый, налитый спермой узел, и его сотрясает судорожная дрожь. Чимин должен быть под ним. На коленях, на столе, на капоте его машины, прижатым к грубой деревянной поверхности, с раскрасневшимися щеками, с дыханием горячим, с феромонами, разливающимися по воздуху. Распластанный, разъебанный, истекающий спермой, с натянутыми, дрожащими бёдрами, с его горячим узлом внутри себя, запертым глубоко, намертво, так, чтобы никуда, чтобы семя точно занялось и оплодотворило самку. Чтоб до боли, до пронзительного, до дрожи в коленях, до того, чтобы потом не мог ходить, чтобы только сидеть на нём, наполнившись его спермой, истекая ею, но не сводя с него глаз. Он бы целовал его. Альфа бы жадно вжимался в его губы, сжимая пальцами его горло, вдавливаясь так, чтобы воздух вырывался с придушенным стоном, а Чимин — его Чимин, не чей-то там, не какого-то щенка, а только его — сжимал бы его за волосы, дергался на нём, тянулся ближе. Выдох. Толчок. Рывок. Разрядка накатывает горячей волной, сдавленный, низкий рык срывается с губ, и сперма мощными толчками выбрасывается в ладонь, стекает по пальцам, пачкает кожу, одежду, всё вокруг. Грудь вздымается, мышцы на шее натянуты, сердце бешено колотится, а внутри всё пульсирует от острого, вязкого желания. Но это не приносит облегчения. Он всё ещё хочет. Хочет его по-настоящему. Покрыть, привязать, разбить, сделать своим и не отпускать.

***

За несколько дней Тэхён постепенно успокаивается, отгоняет мысли о Чимине, загружает себя работой и тратит больше времени на тренировки, разбор документации, обходы базы и всё, что помогает держать голову в порядке. Всё, что должно помочь. Но время от времени в сознании всё равно вспыхивают образы — резкие, сочные, тягучие, пронзённые вспышками воспоминаний. Его губы, пальцы, сладкая манящая волка шея, которую так хочется прихватит клыками со спины и… Тэхён раздражённо встряхивает головой, отгоняя эти мысли, возвращая себя в реальность, когда очередной стук в дверь кабинета приносит новый отчёт. Он занят, у него есть дела и абсолютно нет времени на всю эту поеботу. Но что-то другое заставляет его нервничать — Югём. Сын становится раздражённее, более напряжённым, чаще переписывается с кем-то, огрызается, отстраняется, и эта смена поведения, конечно же, не проходит мимо внимания Тэхёна. Он наблюдает молча, спокойно, выжидающе. Потому что диалог, произошедший прошлым вечером, всё ещё удивляет. Тэхён сидел за столом, проверяя документы, когда дверь в дом с грохотом захлопывается, и через секунду появился Югём — быстрым шагом прошёл мимо, воняя феромоном раздражения, сжимая телефон так, будто готов его разнести. — Что за выходки? — Тэхён медленно поднял взгляд, отрываясь от документов. Югём на секунду остановился, не оглядываясь, но плечи его уже были напряжены. — Ничего, — пробурчал, хмуро смотря в экран телефона. — Слишком громко для «ничего». Югём медлит. Пальцы на телефоне сильнее сжали устройство, а затем он резко обернулся, прищурено посмотрев на отца, и выдал сжатым, раздражённым голосом: — А тебе не похуй? Глаза Тэхёна похолодели. В комнате стало тише, гнетуще, ощутимо натянуто. Югём не отводил взгляд, но по нему всему было видно — он уже жалеет о сказанном. — Ты хочешь ещё раз повторить? — голос Тэхёна как обычно ровный, низкий, без намёка на эмоции выбешивал и успокаивал одновременно лучше всего. Югём поспешно отвернулся, прикусывая губу. Как жалкий нашкодивший щенок, поджав хвост. — Забей. — Поздно. Югём фыркнул, бросая телефон на стол, ссутулившись, потирал лоб, будто собираясь с мыслями, а потом поднял взгляд. — Всё равно ты ничего не понимаешь. Тэхён молчал, лишь смотря на него, пристально, тяжело, оценивающе. Югём зло выдохнул, не выдержав напряжения, и ушёл в свою комнату, оставляя в воздухе разлитое раздражение и что-то ещё, неприятно тянущее, тревожное. Тэхён фокусирует внимание на дорогу, возвращаясь из своих мыслей о сыне. Да, сын не подарок. Старший, наследник, но по факту от него, Тэхёна, у него только милая мордашка. На отца в молодости похож, но только внешне. Тэхён в его возрасте уже служил, уже не вылезал из качалки, сделав себе потрясающее тело, на которое и вешались все омеги. Югём может сколько угодно говорить, что как отец не хочет и не будет, что любит только одного омегу, а о других не думает, но от зоркого отцовского глаза никогда не укрывалось, как сын абсолютно потреблядски относится к Чимину, а вечерами переписывается с абсолютно левыми омегами с сайта знакомств и обменивается фотографиями. Да, физически, может быть, Югём Чимину никогда не изменял. Но это не значит, что не думал об этом. И Тэхён, видя, как такого омегу ни во что не ставят почему-то злится. Потому что с Чимином не хочется, как обычно. Не хочется просто трахнуть на ночь и выкинуть, выдержав шквал привычных истерик и заблокировав везде. Нет. Чимина хочется взять, присвоить, покрыть, осеменить и пометить, чтобы сидел всю жизнь рядом, весь такой холёный, хорошенький, красивенький и его. И это пугает больше всего. Но у Тэхёна не остаётся времени на размышления об этом, потому что стоит ему наконец добраться до собственного дома, стоит толкнуть дверь и пройти в гостиную, как перед глазами тут же появляется Чимин. Чёртов. Развалившийся на диване, ноги перекинуты через подлокотник, пальцы лениво листают глянцевые страницы модного журнала, а выражение лица настолько отстранённое, настолько нагло безразличное, что внутри у Тэхёна тут же закипает злость. — У тебя здесь комната? — сухо, с ходу, без предисловий. — У твоего сына есть, — Чимин даже не поднимает на него глаз. Тэхён сжимает зубы. — Это ответ? — Это факт, — безразлично пожимает плечами омега, переворачивая страницу, даже не глядя в его сторону. И от этого в Тэхёне что-то щёлкает. Чимин никогда не отводил от него глаз. Всегда смотрел, всегда наблюдал, всегда проверял его реакцию, а сейчас он делает вид, что ему плевать. И от этого внезапно становится только хуже. — Время позднее, — наконец выдаёт альфа, не изменяя ни тона, ни выражения лица. — Я вижу. — Пора домой, — и вот теперь Чимин поднимает взгляд. Медленно, с ленью, с лёгкой ноткой пренебрежения. И улыбается, но это не его обычная улыбка — не кокетливая, не капризная, не дразнящая. Холодная. — Тебе что, не нравится, когда я здесь? Тэхён смотрит на него так же спокойно, как и всегда, игнорируя, что внутри взрываются вулканы от такой наглости. — Мне не нравится, когда щенки играют не на своей территории. Чимин фыркает, демонстративно громко захлопывает журнал, резко встаёт с дивана и направляется к выходу. Тэхён медленно выдыхает, наблюдая за тем, как его шаги звучат по коридору, плечи напряжены, а ладони сжаты в кулаки. А потом под горячую руку попадается младший сын. Эмин, спокойно сидящий за барной стойкой, даже не слышит тяжёлых уверенных шагов. — Что ты тут делаешь? — альфа поднимает голову с телефона и тут же закатывает глаза. — Живу, как видишь, — фыркает, стараясь снова скорее вернуться к просмотру видео. — Десять вечера, — Тэхён с тихим вздохом складывает руки на груди, кидая быстрый взгляд в сторону двери, где скрылся Чимин. Омегу нужно проводить. — И что? — Эмин злится, даже не стараясь это скрыть. Каждый вечер у них происходит один и тот же разговор, из которого младший альфа победителем никогда не выходит. — Время отбоя. — Мы не в казарме, и я уже взрослый, — огрызается он, поджимая губы. — Тогда какого хрена ты всё ещё живёшь со мной? Короткая пауза, затем недовольное ворчание, но он уходит. Недовольно ворча себе под нос, оставляет телефон на видном месте, но уходит, послушно следуя правилам. Хоть кто-то. А Тэхён, медленно выдохнув, направляется к выходу, как раз в тот момент, когда Чимин открывает дверь, собираясь выйти. — Я отвезу, — омега замирает, резко оборачиваясь, и сверкает глазами от злости. — Я и сам могу… — Поздно, — перебивает Тэхён, проходя мимо, вытаскивая из кармана ключи. Чимин поджимает губы, злится, но, на удивление, молчит. В салоне машины стоит тишина — густая, давящая, пропитанная напряжением, от которого даже воздух кажется вязким. Единственный звук — монотонное урчание двигателя и редкие переливы света от проносящихся за окном фонарей, но даже они не разряжают обстановку. Чимин сидит, отвернувшись к окну, закинув ногу на ногу, явно делая вид, что ему плевать и его вообще не касается происходящее, но феромоны говорят за него — резкие, колючие, пропитанные недовольством, разлитые по салону с таким напором, что у Тэхёна тянет в челюсти от желания вцепиться в шею этого щенка и заставить прекратить истекать этим раздражающим, бесячим запахом. Тэхён раздражённо сжимает руль, тяжело выдыхая, выдерживает ещё минуту, но потом его терпение заканчивается. — Почему ты всегда переговариваешься? — Чимин даже не поворачивается. — Почему ты всегда выёбываешься? — Тэхён скользит по нему взглядом, медленно, оценивающе, сдержанно, но внутри его уже подмывает остановить машину и вышвырнуть зарвавшуюся самку наружу, чтобы не видеть это показное безразличие и нарочитую отстранённость, которой он не верит. — Я тебя просто домой везу, — устало выдыхает он, сжимая пальцы на руле крепче. — Ну так вези молча, — фыркает омега, складывая руки на груди. — Ты не можешь хоть раз быть послушным? — и вот теперь Чимин поворачивается. В уголках его губ — лёгкая ухмылка, а в глазах — самый настоящий вызов. — А ты не можешь хоть раз быть альфой и взять свои яйца в кулак? — Тэхён, кажется, на секунду перестаёт дышать. Просто смотрит на него, оценивает, осознаёт, как в нём закипает злость, как что-то внутри, наконец, надламывается. — Что ты сказал? — Ой, не строй из себя невинность, — Чимин насмешливо закатывает глаза, хмыкает. — Тебе сказать прямо? Перевести на доступный? — Тэхён молчит. — Где, блядь, твои инстинкты? Где твой хвалёный альфий темперамент? Ты ведёшь себя как кастрированный, Тэхён. Где-то внутри Тэхён сам не понимает, как не выбрасывает щенка из машины прямо сейчас. Сжимает руль до хруста, но старательно не подаёт вида, хотя в воздухе уже так плотно сконцентрирован его феромон, что если Чимин ещё раз скажет что-то подобное, он не будет отвечать за последствия. Но Чимин продолжает. — Ты хоть раз в жизни что-то хочешь? Или тебя устраивает быть просто грёбаным памятником для своих сопляков на базе? — Осторожнее, щенок, — низко, сдавленно рычит Тэхён. — А то что? — усмехается Чимин. Проверяет. Пробует границы. Насколько можно надавить, насколько глубоко можно залезть, насколько далеко зайти, чтобы наконец выбить из этой ходячей ледяной глыбы хоть какую-то реакцию. — Ты всегда такой? Или только со мной? — Тэхён медленно, ровно моргает, дышит глубже, но его грудь всё равно вздымается чаще, чем нужно. — Может, я поэтому хочу расстаться с Югёмом, — лениво бросает Чимин, изучая его реакцию. Тэхён вмиг поворачивается к нему целиком, прищурено, оценивающе, тяжело. — Что ты сказал? — Что слышал, — беспечно пожимает плечами омега. — Почему? Чимин смотрит ему прямо в глаза, не моргает и даже не отводит взгляд. — Потому что он мне никогда не был нужен. Тишина. На секунду, на две, на три. На неё уходит последняя выдержка Тэхёна. — Ты, блядь… — Я встречался с ним только ради тебя, — бросает Чимин, голос звонкий, ровный, почти будничный. — Только чтобы быть ближе. Всё. Тэхён резко тормозит у обочины, машина с визгом останавливается, резкий толчок вперёд, Чимина бросает вперёд по инерции, а в следующую секунду его уже хватает за затылок сильная, грубая ладонь, сминает, подминает под себя, и Тэхён впивается в его губы так, что кажется, будто его наконец-то прорвало. Слишком жёстко, слишком яростно, слишком по-альфьи голодно, требовательно, разрывающе. Поцелуй впивается, клыки царапают кожу, захватывают нижнюю губу, грубые пальцы вжимают его затылок в себя так, что нет ни единого шанса сбежать, отстраниться, уйти. Чимин вжимается, пытается упереться ладонями в его плечи, но Тэхён сильнее, мощнее, старше, опытнее, и он просто стискивает его в ладонях, толкает в себя, разрывает их дыхания в одном бешеном темпе. Губы горячие, влажные, грубые, язык прорывается внутрь, пробирается жадно, с толчком, с глухим рычанием, с хриплым выдохом, с таким накалом, что воздух в машине становится почти удушающим. Тэхён надавливает, толкает, сжимает. Чимин дёргается, но не вырывается. Вцепляется, отзывается, целует в ответ так, будто всю жизнь ждал этого момента. Он сам этого добивался, сам провоцировал, сам нарывался. И вот теперь наконец-то оказался там, где должен был быть изначально. В его руках. Под ним. И сделает всё, чтобы никогда никуда от него не деться. Поцелуй становится глубже, жаднее, насыщеннее, Тэхён прижимает его к себе с такой силой, будто намерен оставить на этом теле отпечатки своих пальцев, впечатывает ладони в узкую талию, растирает, толкает, поджимает, добиваясь полного контроля. Чимин скулит тихо, жалобно, почти на выдохе, дрожит кончиками пальцев, стискивает его плечи, но не вырывается, не пытается отстраниться, наоборот — тянется ближе, прижимается грудью, ластится, трётся, дышит тяжело, жадно, будто не хватает воздуха, будто требует большего. Тэхён чувствует, как омега пульсирует под ним, течёт, разливая по салону густой, возбуждённый, дурманящий запах, как растворяется в его феромоне, подчиняется, отдаётся ему полностью, без остатка, но всё же из последних силёнок пытается бороться. — Не здесь, — выдыхается Чимин, коротко, резко, вжимаясь ладонями в его грудь, толкая и отстраняясь на пару сантиметров. Тэхён прищуривается, замирая, чтобы восстановить сбившееся дыхание, и облизывает разомкнутые губы, чувствуя, как под ними пульсирует жажда. Смотрит пронзительно, с дикой смесью раздражения и откровенной голодной потребности, которая заставляет омегу тяжело сглотнуть и сжать ладошки в кулачки. — В мотель отвезти? — альфа демонстративно тянется к панели навигатора, намеренно вводит ближайший адрес, но получает резкий, звонкий шлёпок по рукам, а в ответ — яростный, оскорблённый взгляд. — Ты что, охуел? — Чимин прищуривается, язык недовольно щёлкает, руки складываются на груди, а лицо краснеет от возмущения. Тэхён медленно облизывает губы, оценивающе скользя взглядом по его раздражённому лицу. — Я тебе что, дешевая шлюха, чтобы меня по мотелям ныкать? — А что? — лениво усмехается альфа, снова надавливая на него телом, склоняя голову ближе, почти вжимаясь губами в висок. — Дорогой папуля не так воспитывал? Чимин дёргается. — Пошёл ты нахуй, — выплёвывает он, но Тэхён уже ловит его за подбородок, поворачивая ладненькое лицо к себе, и зарывается в губы новым, таким же жестоким, требовательным, доминирующим поцелуем. Грубо стискивает в ладонях талию, сжимает, прижимает, не оставляя никаких шансов сбежать. Омега дёргается, злится, но при этом всё так же услужливо течёт, всё так же покорно скулит ему в губы и прижимается к нему всем телом, тая в крепких руках, будто не знает, хочет сопротивляться или подчиняться. Тэхён первый осаживает себя. Резко садится обратно, выпрямляется, смотрит на него с прищуром, затем выруливает обратно на трассу, но в противоположную сторону. — Пиши Минсоку, что ночевать ты сегодня будешь не дома. Чимин открывает рот, чтобы огрызнуться, но закрывает его, встречаясь с этим тяжёлым, властным, альфьим взглядом, и впервые — послушно делает, что ему говорят. Быстро пишет сообщение, замирает на секунду, глядя на экран, прежде чем нажать «отправить». Тэхён краем глаз замечает, как тот сглатывает, а что-то внутри него щёлкает — осознание, что вот оно — точка невозврата. Но он не останавливается. В этом просто больше нет смысла. Он едет по трассе, одной рукой сжимая руль, а другой постукивая по коробке передач, и впервые за долгое время осознаёт, что не хочет анализировать происходящее, не хочет обдумывать последствия или взвешивать все «за» и «против». Он знает, что это ошибка и этого не должно было случиться. Прекрасно знает, что так нельзя, но его инстинкты уже приняли решение, его альфауже решил. И его больше не ебет, правильно это или нет, он разберётся со всем: с этим, со своей совестью, со своим самоконтролем, с Югёмом, с Минсоком, с самим собой. Потом. Сейчас он просто забирает то, что должно было принадлежать ему изначально. Они подъезжают к элитному жилому комплексу, серые высотки с мягкими огнями окон, дорогие машины, припаркованные вдоль дороги, металлические ворота, автоматически раздвигающиеся, как только система распознаёт его номер. Чимин прищуривается. — Где мы? — В моей квартире. Омега недоверчиво щурится, но не успевает ничего сказать, потому что Тэхён уже выходит, закрывая за собой дверь, и подходит к пассажирской стороне, чтобы распахнуть её и, схватив омегу за запястье, выдёргивает к себе наружу. — Эй… — Идём, — в голосе нет ни тени сомнений. Чимин дёргается, но послушно семенит за желанным альфой в лифт, дожидаясь, пока створки закроются. Тэхён толкает его в стену, прижимает телом, впиваясь губами, сжимает ладонями талию, дёргая к себе ближе, и зарывается пальцами в волосы. Растирает затылок, смыкает их рты в горячем, доминирующем поцелуе, заставляя омегу снова течь, снова дрожать, снова тянуться, выгибаться, ластиться. Чимин стонет. Приглушенно, сладко, покорно, как Тэхён себе и воображал, вжимается, цепляясь за плечи, выгибается в ладонях, и трётся, жадно хватая ртом воздух, будто уже не может без его запаха, прикосновений и этого удушающего напора, которым Тэхён накрывает сверху, подчиняя, подминая, заставляя отдавать ему всё. Поцелуй не прекращается, когда они выходят из лифта, не прекращается, когда он отпирает дверь и даже когда они проходят внутрь, а Чимин всеми силами виснет на нём. Оторваться просто нет сил. Омега лишь хватается за рубашку, тянет ближе, прижимается к его груди, льнёт, трётся, ведётся на его альфьий напор, на его силу, на его власть, на его запах. Не прекращается, пока Тэхён довольно грубо толкает его в квартиру, ловя за талию, и буквально захлопывает за собой дверь ногой. Теперь это его. Его омега. Его тело. Его ночь. И он точно не намерен больше держать себя в руках. Годы выдержки дались ему слишком тяжело и хвалённое самообладание просто трещит по швам. С этим омегой по-другому никак нельзя. Тэхён вжимает Чимина в дверь, толкая его к стене и закрывая в ловушке между своими руками. Одним движением сминает узкую талию в ладонях, заставляя его податься ближе, выгнуться, задышать чаще. Поцелуй — грязный, голодный, разрывающий, состоящий из жадных укусов, коротких рыков, переплетённого дыхания и смешанных феромонов, проникающих друг в друга, смешивающихся в воздухе, накаляющих обстановку до предела. Тэхён забирает его целиком — разом, без предупреждения, с толчком, с напором, с доминирующим надавливанием, растирает большие ладони по телу, проступающим сквозь одежду, двигается точно, выверенно, без единой лишней секунды сомнений. Чимин снова стонет. Не пытливо, не требовательно, не капризно, а сладко. До греха сладко. Сквозь всхлипы, с тихими затухающими вздохами, с разлетающимися в стороны пальцами, которые, наконец, нашли, за что уцепиться. Альфа, мать его. Настоящий, крупный, властный, жадный, его. Чимин буквально чувствует, как он воняет альфой, как звериный, яростный, вкрадчивый запах растекается по пространству, обволакивая его самого, цепляется за кожу, впитывается в одежду, намертво, до такой степени, что никто больше не сможет его не почувствовать. Он течёт. Ощущает это, чувствует, как жаром пульсирует внутри, как липкость размазывается между плотно сжатых бёдер, а всё его нутро уже выгибается навстречу этому напору. Тэхён чувствует это тоже. Ещё сильнее вжимает ладненькое тело в стену, плотнее прижимает и опускает голову к его шее, загрызает, оставляет след, неразборчиво царапает зубами, проводит языком от самого ключичного изгиба до нижнего края уха, хрипло выдыхая: — Ты воняешь так, будто уже хочешь, чтобы я тебя выебал. Чимин на это жалобно скулит. — Не говори так, — захлёбывается воздухом, впиваясь в его плечи, словно пытаясь хоть немного спрятаться, сбежать, но альфа не позволяет. — Почему? — усмехается, рывком сжимая нежное бедро в крупной ладони. — Ты же именно для этого здесь, не так ли? Чимин стискивает зубы, но его дыхание сбивается ещё сильнее. Он чувствует, как Тэхён начинает двигаться — более плавно, по-хищному, обволакивающе, как будто кругами ходит вокруг своей жертвы, загоняя её всё глубже в угол и осознавая, что теперь она точно не сбежит. Его альфа взял контроль. Тянется к его губам и снова забирает поцелуй — насыщенный, с языком, с лёгкой сладкой горечью внутри и проникающим в рот дыханием, с требовательной, грубой, властной хваткой, которая вынуждает Чимина откликаться, поддаваться, идти за ним, тянуться и растворяться вновь и вновь. Руки омеги спускаются вниз, пальцы находят жёсткий ремень, цепляются, но в следующий момент Тэхён резким движением хватает его за запястья, отводя назад и прижимая к стене. — Не сейчас, щенок, — выдыхает, пристально смотря в расширенные глаза омеги. Чимин пытается отдёрнуть руки, но альфа лишь сжимает крепче, заставляя двигаться туда, куда хочет сам. Он хочет, чтобы омега ластился, был мягким, податливым, капризным, но послушным. Чимин понимает это и принимает. Изгибается, снова касается его губами, снова ластится, дразняще тянется бёдрами, нарочно вырисовывая их, буквально упираясь промежностью в его пах, но в следующую секунду получает жёсткий, властный шлепок по бедру. — Ты, блядь, развёлся здесь, — Тэхён усмехается, смотрит ему прямо в глаза, давит, сжимает ладонями его талию. — Думаешь, я тебе позволю так стелиться? Чимин вздрагивает, губы раскрываются от неожиданности, дыхание сбивается. — Тэх… — Что? — альфа прижимается к его уху, голос низкий, вибрирующий. — Я ещё даже не начал тебя трахать, а ты уже развалился на мне, как сучка. — Чимин краснеет, его губы раскрываются, но слов не выходит. — Разве не так? — продолжает альфа, ловя его ладонями за талию, рывком прижимая к своему напряжённому, горячему паху. Чимин натурально задыхается. Альфа сжимает его сильнее, вновь вгрызается в манящую волка шею, проводя по ней языком, и наполняет всё пространство своим крепким густым запахом. Омега даже не сопротивляется. Покорно подставляется, как альфе будет угодно и лишь нуждающе пищит от удивления, когда Тэхён подхватывает его под бёдра, грубо забрасывает на плечо и уносит вглубь квартиры, без труда проходя в спальню и резко опуская на кровать. Чимин чуть приподнимается на локтях, смотря на него снизу вверх — покрасневший, истекающий, полностью отдавшийся инстинктам, но с прищуренной насмешкой во взгляде. — Раздевайся, — рычит Тэхён, не терпя возражений. Чимин медлит буквально секунду, две, и только затем медленно, нарочито медленно тянется к краю худи, стягивает, раздевается, сбрасывая ткань на пол, и остаётся в одних шортах, но тут же получает ещё один тяжёлый взгляд сверху вниз, который намекает — полностью. Стыдливо прикусывает губу, но всё же делает и остаётся абсолютно голым под голодным взглядом волка. Розовые соски напряжённо сжаты, твёрдые, чувствительные, а округлые грудки едва заметно вздымаются при каждом новом дыхании. Маленькая плюшевая киска притягивает взгляд — мокрая, пухлая, раздвинутая, так грустно истекающая от пустоты. Тэхён застывает. Осматривает его целиком, оценивает, фиксирует каждую деталь, позволяя себе просто смотреть, запоминать, осознавать, что это теперь всё его. И он может делать с ним всё, что захочет. Садится на край кровати, упираясь ладонью в бедро, и наклоняется к его телу, облизывая губы. — Готовься, щенок, — голос низкий, хриплый, прорезанный плотной, насыщенной жаждой. — Сегодня я изучу тебя так, что ты навсегда это запомнишь. Больше никто тебя таким не увидит. Волк опускает голову к шее, втягивает запах, оставляя влажный поцелуй. Опускается ниже, на грудь, обводя языком тёмно-розовый сосок, ловит его губами, засасывает, тянет, растирает кончиками пальцев второй. Чимин выгибается, издаёт короткий плаксивый стон и сжатыми до побеления пальцами цепляется за простыню. Тэхён продолжает. Ласкает, изучает каждый сантиметр шёлковой кожи, прежде, чем перейти ниже к широким бёдрам. Замирает перед его пухлой, истекающей киской, как неопытный глупый щенок перед своей первой опытной самкой. Глаза темнеют, взгляд тяжелеет, а дыхание замедляется. Он переводит взгляд выше, оглядывая данное ему сегодня божество: Чимин раскинулся на кровати, его ноги раздвинуты, бёдра приподняты, а вся его сучья сущность вывернута наружу и выставлена напоказ — горячая, набухшая, истекающая, блестящая от соков вагина так и манит к себе скорее. Узкие, пухлые складки дрожат, напряжённые, сжимаются судорожно в ожидании, а по внутренней стороне бёдер размывается вязкая влага, блестя под приглушённым светом, тянется тонкими нитями, когда омега непроизвольно дёргается в ответ на тяжёлый, прожигающий его взгляд. Блядь. Тэхён до скрипа стискивает челюсть. Никогда, сука, никогда в жизни у него не было такой бешеной, неконтролируемой реакции, от которой внутри всё выворачивало наизнанку, а инстинкты бились в кровь, требуя забрать, взять, покрыть, разорвать, выебать так, чтобы больше никто даже не посмел на него смотреть. Чимин дышит часто, тяжело, а из-под полуприкрытых ресниц тлеет предвкушение, азарт, жадное, сучье желание. Он знает, что довёл его, знает, что Тэхён больше не держит себя в руках. И, сука, он этим открыто наслаждается. — Нравится? — голос Чимина низкий, с ленцой, немного дрожащий от желания, но всё равно пропитанный его вечной провокацией. Тэхён секунду медлит. А затем скользит большой ладонью по внутренней стороне чувствительного бедра, проводит языком по нижнему краю живота, ловя ртом пульсирующую, горячую кожу, и впивается зубами с рычанием, вырывая из Чимина громкий, визгливый всхлип. — Нравится, — подтверждает Тэхён, оглаживая след языком, прижимая омегу крупной ладонью к кровати и заставляя его не дёргаться. — Слишком. Чимин захватывает воздух ртом, выгибается, руками тянется к его волосам, но Тэхён вовремя хватает его за запястья, стискивая, и вдавливает в простыни, удерживая внизу. — Терпеть не могу, когда ты трогаешь других альф, — глухо рычит, признаваясь, пока сам прокладывает дорожку влажных поцелуев вниз. Чимин дрожит. — Я… — Тише, — ещё одно рычание, пальцы сильнее раздвигают ноги, а язык скользит по горячей коже, медленно, плотно, забирая вкус. — Ты воняешь так, будто хочешь, чтобы я тебя перегрыз. Чимин задыхается. Вся его омежья суть буквально подстраивается под этот темп и движение, под грубый, разрывающий, животный тон и под взгляд, от которого внутри всё выворачивает от бешеного, пробирающего возбуждения. — Ты уже течёшь, как сука, — Тэхён скользит губами ближе, ближе, ближе, пока его дыхание не касается пульсирующей, истекающей киски. Тёплое, тяжёлое, пропитанное его альфьим запахом, подавляющее. Чимин дёргается, судорожно сжимая простыни. Альфа проводит пальцем по набухшим, пульсирующим складкам, медленно, но с напором, надавливая, растирая, и наблюдает, как губы омеги раскрываются шире, а в ответ на это прикосновение выделяется ещё больше смазки. — Ты мой, — цокает языком, усмехается, лаская кончиками пальцев, растирает набухший бутон клитора, впитывая взглядом реакцию на свои слова — И никто больше тебя таким не увидит. Опускает голову, вжимается губами и проводит языком вдоль всей пульсирующей поверхности, загоняя омегу в жгучий, взрывной приступ удовольствия. Чимин на это вскрикивает, выгибается всем телом и вжимает голову в подушку, чувствуя, как по щекам текут слёзы удовольствия. Тэхён только начал. Наклоняется ниже, подминая Чимина под себя, и прижимает крупными ладонями к кровати, раздвигая бёдра шире. Придирчиво осматривает, пожирая взглядом, а затем вжимается губами в его истекающую нуждающуюся киску, проводя языком вдоль влажных, пухлых, пульсирующих складок. Чимин вскидывается, выгибает спину и тонко вскрикивает, но безжалостный голодный альфа его не отпускает — наоборот, сильнее фиксирует, раздвигая ладонями бёдра, вдавливая спину в матрас и заставляя полностью подстроиться под его ритм, подчиниться, принять всё, что собирается с ним сделать. Язык проходит на контрасте мягко, но всё же твёрдо, цепляя края плюшевых складочек, раскатывает природную влагу и собирает её, грязно, жадно, будто бы пьёт, не собираясь оставлять ни капли. — Ты просто блядская нуждающаяся самка, — рычит, прерываясь всего на секунду, чтобы накрыть ртом раскрасневшийся клитор. — Маленькая давалка, — сжимает его губами, всасывая так, что у Чимина простреливает до самой поясницы, а ноги начинают дрожать. — Ах… альфа… — его дыхание сбито, грудь заполошно вздымается, а внизу так горячо, влажно и мокро для волка, что от одного движения языка внутри всё скручивает и сводит в предоргазменной судороге. Тэхён хищно ухмыляется, поднимая на него взгляд, облизывается и демонстративно нагло проводит языком по внутренней стороне бедра, нарочно растягивая момент. Смотрит и наслаждается видом, как желанная маленькая омега корчится, извивается, дёргается в руках, но даже не пытается убежать. — Что, детка? Уже не язвишь? — Я просто… ах… даю тебе шанс показать… чему ты там научился с другими… — Чимин прикусывает губу, всё равно смотря на альфу с вызовом из-под подрагивающих ресниц. Губы Тэхёна растягиваются в опасной ухмылке. — Пиздец ты наглый. Резко опускается обратно, прижимает рот к пульсирующей киске и буквально ввинчивает язык внутрь, двигаясь сразу глубоко, мощно. Скользит, растягивает стенки, собирает всю влагу, а потом снова накидывается на клитор, всасывая, сжимая губами. Смачивает слюной, проходится языком быстрыми, ровными, резкими толчками, пока Чимин срывается в голос. — Блять! Тело непроизвольно дёргается, дыхание срывается, а голос предательски ломается. Запускает руки на чужую голову, тянет волосы, сжимает, дёргает, но не отталкивает, а даже наоборот — вжимает в себя ближе в погоне за ярким оргазмом. Тэхён хищно рычит, вжавшись сильнее и впиваясь языком глубже, и трахает им нежную красную киску. С чавканьем смазки врывается внутрь, раскрывает большими пальцами пухлые губки и подбирается, шумно дыша и придавливая омегу к кровати. Молодая дырка течет, забрызгивает всё вокруг влагой, жирные капли смазки капают с подбородка и стекают по шее, срываясь с кадыка на постель. Чимин натужно вопит, дёргает чужие волосы на себя и, сцепив зубы, кончает. Стискивает в кулачках темные пряди и заливает тугой струёй подставленное лицо, не выдерживая и срываясь на писк, пока альфа хрипло посмеивается и шлёпает огромной ладонью по его киске, растирая твердую уставшую бусинку клитора. Тэхён вылизывает его до самого конца, дочиста, выглаживает языком и собирает последние капли, смачивая слюной. Растирает губами, пока омега не дёргается от сверхстимуляции, а его тело не сокращается в ответ на каждый новый требовательный толчок языка. Тэхён самодовольно облизывается, собирая чужую смазку с губ, после чего поднимает голову, смотря на распластавшегося малыша с яркой усмешкой. — Ну что? Неплохо для старика? Чимин хитро прищуривается, судорожно восстанавливая сбившееся дыхание, и всего на секунду прикрывает глаза, чувствуя, как полыхает его тело в жару ещё несошедшего возбуждения. Альфа всё также самодовольно смотрит и, хоть Чимин не может не признать, как он хорош, говорить об этом напрямую не в его принципах. Омега фыркает, принимая абсолютно скучающий вид и нарочно дерзит, язвительно выплёвывая: — Ну, видимо, натренировался… — Чего? — Ну, ты же со всеми шлюшками спал, да? — Чимин ухмыляется, но в голосе слышится тихая, неприкрытая нотка раздражения. — Это у тебя как, военная подготовка или просто… Он не успевает договорить. Тэхён резко хватается за талию, сдёргивает с кровати и ставит на колени на холодный дорогущий паркет. Грубо тянет за волосы, прижимая к своему паху, и нависает сверху, рыча дико, утробно и по-звериному опасно. — Ты, сука, нарываешься. Чимин дёргается, но альфа держит крепко, не давая ему даже шевельнуться лишний раз, а затем хватает за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть снизу вверх абсолютно покорным и влюблённым взглядом. — Ты умеешь только языком молоть, или можешь чем-то ещё полезным заняться? Омега тут же вспыхивает, его губы раскрываются в возмущённом вдохе, но он не успевает ничего съязвить в ответ, потому что альфа уже тянется к ремню, расстёгивает его резким движением, а затем сбрасывает брюки и стягивает боксёры, высвобождая свой напряжённый, твёрдый, пульсирующий член, полностью готовый, налитый, с узлом, плотно сжатым у основания. Чимин замирает. Прикрывает глаза, шумно втягивая воздух, и почти инстинктивно утыкается носиком в крупные яйца, тут же принимаясь глубоко дышать густым, плотным, тяжёлым феромоном. Альфа. Блядь, какой же он альфа. Тэхён держит послушную омегу за волосы, пальцами крепко сжимая светлые пряди, и держит голову в подчиняющем хвате, чтобы не дать тому отстраниться. Заставляет вдыхать его запах, наполняться этим густым, тяжёлым, удушающим феромоном, от которого внутри у маленького всё сжимается, пульсирует и разливается вязким, неконтролируемым возбуждением. Чимин прикрывает глаза, неконтролируемо издавая громкий, короткий, абсолютно нуждающийся звук полного подчинения. Его губы в опасной близости от горячего, твёрдого, налитого узла и напряжённого вкусного члена, натянутого, вздёрнутого, дрожащего в ожидании. Он выдыхает. Глубоко. Медленно. Его челюсть напряжена, ресницы опущены, а пальцы скользят по чужим крепким, натренированным бёдрам, по коже, по прожилкам мышц, будто изучая, пробуя всё, что ему досталось. И хоть киска снова услужливо течёт в желании быть скорее наполненной вкусным членом, одновременно с этим внутри него всё буквально кипит от злости. — Ты реально охуел, — выдыхает, пытаясь дёрнуться назад, но Тэхён стискивает волосы сильнее, грубым рывком удерживая его на месте. — Это я охуел? — альфа хрипло усмехается, смотря на него сверху вниз выжидающе, с налётом животной, звериной, чисто альфьей доминантности. — Ты активно выёбывался весь вечер, а теперь хочешь включить приличного омегу? Чимин вздрагивает. — Я… — Открой рот, — голос звучит резко, командно, без единого оттенка сомнений, как обычно отдаёт приказы солдатам на полигоне. Чимин со скрипом сжимает зубы, отводя взгляд и недовольно фыркая на такой приказ. Альфа на подобное лишь коротко улыбается. Низко, с ухмылкой, пропитанной властью. Он прекрасно знает, какая в его руках власть. — Что, щенок? — опускается ниже, наклоняется и толкает его лицом ближе, кончиком горячего члена упираясь в мягкие, пухлые, обиженно прижатые друг к другу губы. — Ты же хотел настоящего альфу, разве нет? Чимин шумно втягивает воздух, в груди всё клокочет от смеси раздражения, возбуждения и подчинения, но в итоге всё равно проигрывает. И не потому что не может сопротивляться. А потому что попросту не хочет. Медленно, будто бы пробуя столь желанный член на вкус, приоткрывает губы и проводит языком по набухшей головке. Захватывает влажную блестящую капельку предэякулята и смакует на языке. Горько-солёная. Густая. Альфья. Тэхён стискивает челюсть, его глаза темнеют, а пальцы сильнее хватаются за чужие блондинистые волосы. — Вот так, — выдыхает, погружая член глубже, и наслаждается видом растянутых пухлых губ, о которых думал все эти дни. — Вот так, сучка, вот так. Чимин прикрывает глаза, вжимается носом в пах, вдыхая желанный запах ещё глубже, и облизывается, позволяя своему телу полностью подчиниться инстинктам. Приоткрывает губы, медленно проводя языком по вздёрнутой, горячей головке, впитывает горьковато-солёный вкус, а затем раздвигает губы шире и глубже заглатывает, позволяя напряжённой плоти полностью заполнить рот. Тэхён выдыхает низко, хрипло, тяжело, его губы приоткрываются, а пальцы сильнее сжимаются в светлых прядях, стискивая затылок, чтобы рывком направить голову вниз, вынуждая Чимина взять глубже, до самой глотки, пока головка не ударяется в горло, заставляя омегу задохнуться и издать короткий, приглушённый булькающий звук. Он управляет. Ведёт. Двигает чужой головой в своём ритме, в своём темпе, выталкивает и тут же загоняет обратно, чувствуя, как тёплые, мягкие, скользкие губы сжимаются и растягиваются, а влажный, послушный рот охватывает плотно, по-омежьи сочно и мокро, так, что вокруг плоти собирается тонкая нить слюны, стекая вниз на подбородок. Чимин глухо булькает, захлёбывается, чувствуя, как слёзы предательски наворачиваются на глаза, но даже не предпринимает попытки отстраниться или сбежать, наоборот — жадно вжимается глубже, тянется, облизывается, всасывает головку и скользит языком по всей длине, прижимая его к твёрдой, напряжённой плоти. Ловит нижней губой пульсирующий, наливающийся узел, который уже стягивается в твёрдую, тяжёлую шишку у самого основания, готовясь скорее кончить и закупорить ждущую вязки дырку. — Ещё, — рычит Тэхён, вдавливая омегу глубже и подавая тазом навстречу. Проникает дальше, размазывая слюну по губам, и трахает этот сладкий, мокрый рот почти без остановки, с глухими рычаниями и тяжёлым, насыщенным запахом, который полностью забивает весь воздух в комнате. Чимин несдержанно стонет, вздрагивая и подстраиваясь под чужой ритм, дышит шумно и почти задыхается, когда член толкается в горло слишком глубоко. Ладошки ложатся на основание, принимаясь мягко наглаживать напряжённый узел в попытке довести альфу до оргазма, но Тэхён такой вольности ему не позволяет. Резко дёргает чужую голову назад за тонкие пряди волос и вытаскивает плоть из рта, оставляя омегу с тяжёлым, прерывистым дыханием и разомкнутыми, блестящими от слюны губами, по которым вниз стекают вязкие дорожки слюны. Чимин судорожно хватает воздух, вдыхая его полной грудью, и приподнимается в попытке снова поймать стоящий у лица член губками, но альфа не даёт ему прийти в себя. Ловит за шею, резко наклоняется и вжимается в рот в глубоком, разрывающем поцелуе, стискивает губами, собирая собственный вкус, и проникает языком глубоко, хищно, настойчиво. А затем рывком поднимает, бросает на кровать и разворачивает, нависая сзади. Давит в простынь, укладывая омегу по-собачьи и раздвигая ладонями бёдра. Но Чимин упирается, вскидывает голову, дёргаясь вперёд, и разражается злым, раздражённым: — Ты чё, блядь? Тэхён стискивает зубы, не ослабляя хватки, и тихо приглушённо рычит. — Вставай. — Нахуй пошёл, — выплёвывает омега, в очередной раз дёргаясь в чужих властных руках. — Чимин. — Я тебе не очередная твоя шлюха, чтобы меня по-собачьи покрывать, — огрызается, сверкнув глазами, пытаясь развернуться, но Тэхён сжимает его сильнее, вдавливая в кровать. — Ты так думаешь? — Я так знаю, — шипит Чимин, яростно стискивая простынь. Воздух мгновенно становится плотнее. Феромоны резко накрывают друг друга, ударяя в грудь волной, заполняют лёгкие и расширяют зрачки, выворачивая самое нутро наизнанку. Чимин давит своим, сражается, отстаивая свои принципы. Тэхён воняет сильнее. Капли пота выступают на висках, дыхание накаляется, температура поднимается, а внутри всё закипает от этой непреклонной, сучьей, упрямой, наглой стойкости. Альфа хочет вязать его так, как считает нужным. Но Чимин никогда не был тем, кто подчиняется безоговорочно. Губы омеги дрожат, его ноги напряжены, а тело всё ещё выгибается и возбуждённо течёт, но он стоит на своём и не сдаётся, смотрит в упор, впиваясь взглядом, и цепляется ногтями за простынь, буквально шипя: — Ты хочешь меня? — Тэхён молчит. — Тогда трахай меня как омегу, а не как одну из своих блядей одноразовых. Тишина давящая, натянутая разрезает воздух. Мощная накаченная грудь тяжело вздымается, сжатая до хруста челюсть ходит, а грубые пальцы стискиваются на ладной талии, но в итоге Тэхён уступает. Сбрасывает последнюю одежду, нависая сверху, укладывает отвовевавшую своё омегу на спину, и, раздвинув пышные бёдра, упирается твёрдым, напряжённым членом во влажную пульсирующую дырочку. — Хочешь по-другому? — спрашивает хрипло, низко, срываясь на утробный несдержанный рык, пропитанный звериной яростью, но всё же скатывающийся в более мягкие, насыщенные ноты. Чимин не отвечает. Просто выгибается, цепляется за его плечи и приглашающе раздвигает ноги шире, позволяя альфе полностью расположиться между ними. Тэхён медлит. Осторожно, точно, выверенно проводит рукой по внутренней стороне бёдер, чувствуя, как фарфоровая кожа дрожит под его пальцами, а Чимин напряжённо замирает в ожидании. Пальцы утопают во влаге и Тэхён хмыкает, собирая и растирая по коже всё липкое возбуждение. Он хочет забрать его грубо. Вдавить в постель, покрыть по-животному грубо, покрасить безупречную кожу омеги в ярко-красные цвета от меток и оставить внутри так много своей спермы, чтобы она вытекала из него днями, с каждого маленького шага и чтобы каждый, сука, чувствовал, кому теперь принадлежит этот сладкий, наглый, провоцирующий омега. Но его альфа требует большего. Требует не просто выебать. Требует подмять, взять так, чтобы больше ни один другой альфа даже не осмелился на него посмотреть. Особенно Югём.Имя родного сына заставляет зубы стиснуться, а глаза налиться кровью от злости и ревности. Он этого омегу не отдаст. Тэхён сглатывает, подаётся вперёд и накрывает омегу полностью мощным горячим телом. Выдыхает в его шею, вжимается мокрым членом, чувствуя, как гладкие, липкие, тёплые складки прижимаются к нему и обхватывают со всех сторон. — Ты всё ещё течёшь, — низко, хрипло, насыщенно, с лёгкой ноткой насмешки и доминирующей, подавляющей вибрацией в голосе. Чимин коротко всхлипывает, не давая ему пространства для провокаций, и лишь выгибается сильнее. Тянется, цепляется пальцами за его плечи, жалобно трётся и проводит кончиком языка по нижней губе альфы, снова провоцируя, доводя и вынуждая альфу терять жалкие остатки самоконтроля. — Иди нахуй, — шепчет Чимин в его губы, улыбаясь, но одновременно прижимаясь ближе к любимому телу. Тэхён срывается, входим одним резким, грубым толчком слитно, сразу до слишком громкого в ночной тишине шлепка полных яиц о пухлую попку. Чимин вскрикивает. Широко раскрывает глаза, цепляется ногтями в плечи и выгибает спину, всхлипывая от переполняющих его чувств. Судорожно сжимает бёдра, но Тэхён его плотно держит, не давая ни единого шанса дёрнуться и уйти. Чимин дрожит, в груди всё пульсирует, нутро спазмированно сжимается, но не от боли, а от чистого, искрящегося удовольствия, накатывающего волной и заполняющего до краёв. Тэхён остаётся на месте. Ощущает, как его член сжимают внутри судорожно пульсирующие стеночки, а омега дрожит под ним, принимая и не выталкивая. — Так лучше? — хрипло, выжидающе, чувствуя, как его узел медленно, но верно начинает увеличиваться у основания, запечатывая и полностью привязывая Чимина к себе. — Да, — омега судорожно захватывает воздух, прижимается и насаживается на вкусный член сам требовательно, жадно, с залитым слезами взглядом. — Вот и молодец, — альфа выдыхает, поощрительно прикусывая кожу на его шее, а затем начинает двигаться. Ровными, отточенными толчками, каждым движением входя глубже, полностью, забирая своего омегу раз и навсегда. Двигается глубоко, с каждым толчком вбивая в тело Чимина всю свою ярость, всю накопившуюся злость и подавленную, сдерживаемую неделями, проклятыми годами жажду, которую он загонял в себя, отрицал и так тщательно прятал под маской спокойного, холодного, неприступного альфы, но которая теперь, наконец, вырвалась наружу. Чимин лежит под ним, раскинувшись, выгнувшись, подставив своё горячее, истекающее тело под его силу, власть и жадное желание. Округлые грудки вздымаются и подрагивают от каждого глубоко толчка, а соски, такие розовенькие, твёрдые, невольно притягивают к себе взгляд. Блядские пухлые губы разомкнуты, такие влажные, опухшие, с которых срываются громкие, сладкие, просящие стоны, тянущиеся через всю комнату и сплетающиеся с тяжёлым дыханием альфы. — Блядь, да, — Чимин срывается, запрокидывая голову, цепляется пальцами за мощные широкие плечи, проводя ногтями по широкой спине и оставляя на ней яркие, красные, хорошо заметные царапины. — Так… папочка, вот так… Тэхён рычит. Злится. Потому что этот щенок даже сейчас, даже когда весь разъебанный, подмятый под ним, растянутый на его члене, текущий и стонущий, всё равно не перестаёт быть дерзким, всё равно нарывается и провоцирует. Альфа сжимает талию, прижимается сильнее и толкается глубже, двигается ровными, размашистыми толчками, каждый раз заполняя нежную вагину до самого конца и заставляя омегу раз за разом выгибаться, извиваться и тянуться к нему, рывками подаваясь навстречу, подстраиваясь и подчиняясь. — Чей ты? — шепечет низко, сквозь стиснутые зубы, с рычанием и глухим, раскатистым звуком в голосе, наклонившись к омежьему уху, и сжимая бедро в ладони сильнее. Чимин сдавленно всхлипывает. — Скажи, блять, — Тэхён толкается глубже, запечатывая внутри узлом, чувствуя, как мышцы внутри напрягаются, обхватывают туго, до ломоты, до пульсации. — Твой, — омега наконец-то сдаётся, теряя весь свой стержень, выгибается и запрокидывает голову, раскрывая рот в глухом, прерывающемся крике. Тэхён злорадно усмехается. — Вот и молодец, — прижимает его к себе, снова толкается, снова вжимается, снова насаживает, снова забирает своё. Чимин теряет контроль. Его тело плавится, сознание затмевается, а сердце колотится с бешеной скоростью, пока киска судорожно пульсирует на грани скорой яркой разрядки. — Ах, папочка… — захлёбывается воздухом, судорожно цепляясь за альфу, и разводит ноги шире, подначивая трахать себя ещё быстрее. Тэхён рычит, чувствуя, как его инстинкты выходят на пик, требуя скорее впиться в нежную шею клыками, пометить, заполнить спермой, повязать и оплодотворить. Он резко встряхивает головой, слегка приходя в себя, и отмечая, что чувствует себя, как во время гона. Этот маленький чёртов щенок имеет над его волком слишком много власти. Толкается глубже, жёстче, с каждым новым движением забивая натруженную киску до громкого шлепка. Трахает грубо, дико, абсолютно не сдерживая весь свой порыв, глубже прижимает омегу к матрасу, только увереннее двигаясь и вжимаясь так, что под ними скрипит кровать. — Блядь, Тэх… — омега судорожно хватает воздух, его глаза закатаны, а губки раскрыты в немом стоне удовольствия. Тэхён не отвечает, только сжимает его сильнее и трахает глубже. Растирает ладонями бёдра, разводит их шире и доводит до состояния, в котором малыш уже просто не может ни говорить, ни думать, ни сопротивляться. Он чувствует, как его нутро уже не принадлежит ему, как его тело приняло и подстроилось под любимый крепкий член, который словно занял своё место. Чимин слабо вздрагивает, дёргаясь, когда узел принимается распирать его изнутри, стремительно расширяясь и запечатывая перед самой вязкой. — О, чёрт… — он задыхается, хватаясь за простынь, взмокшее тело пульсирует, сжимается, а оттраханная киска судорожно сокращается в ответ на каждое новое движение. Тэхён на контрасте ласково прикусывает его шею, языком проходится по пульсирующей коже, вжимается, а после резко смыкает клыки и наконец-то метит, чтобы каждый мог видеть, кто его альфа и кто теперь имеет право на эту кожу, тело и запах. Чимин сладко всхлипывает от пронизывающей шею боли, сжимаясь на члене и кончая. Заливает чужой пах своими соками и обессиленно обмякает, позволяя альфе спокойно дотрахать его до собственного оргазма, пока узел не увеличивается до предела и не запечатывает их намертво. Альфа замирает глубоко в киске, тяжело дыша, и спускает горячую, густую сперму прямо в него. Чимин вскрикивает от прошивающего удовольствия. Прикрывает глаза, чувствуя как всё нутро разрывает от этого тёплого, бешеного, вязкого жара. Тэхён пульсирует глубоко внутри, его узел не даёт ни капли вытечь, заботясь о том, чтобы омега как можно скорее понесла, а внутри всё становится настолько влажным, что с каждой секундой он ощущает только альфу, его запах и силу. Чимин сладко счастливо пищит, чувствуя себя максимально комфортно, защищённо и на своём месте. Тянется дрожащими ручками к уставшему, загнанно дышащему альфе и, притянув его к себе, оставляет короткий благодарный поцелуй на щетинистой щеке. Тишина тягучая, пропитанная разлитым в воздухе запахом секса, тяжёлыми, густыми феромонами, ощущением полного, абсолютного, безоговорочного обладания. Тэхён нависает над омегой, опираясь одной рукой в матрас, тяжело дышит, прищуренным взглядом окидывая свою пару. Чимин улыбается. Лениво. Хитро. Выебисто. — Ну, старый, — мурлычет, вытягивая руки над головой и изгибаясь всем телом, нарочно проводит ноготочками по подушке, лениво выгибая спину и потягиваясь, будто кошечка. — Готов к новым порядкам в своём доме? — Каким, нахуй, порядкам? — альфа опасно скалится, едва слышно взрыкивая. — Моим, конечно, — Чимин ухмыляется, небрежно перебрасывая ногу через его бедро, цепляя лодыжкой за талию. — Я тут теперь хозяин, так что, готовься, папочка, скоро ты будешь каждый вечер ножки мне целовать. Тэхён хрипло смеётся. А потом стискивает его талию, поджимает бедро, и приближается, давя всем своим весом. Воняет феромоном на всю комнату хищно, обволакивающе, и смотрит на него так пристально, с явной угрозой во взгляде. — Слышь, сучонок, — низко рычит, носом проходясь по линии шеи, впитывает запах и накрывает собой, вжимая в матрас. — Ты хоть понимаешь, кому сейчас язык показываешь? — Тому, кто меня только что так оттрахал, что я теперь официально здесь прописался, — коротко смеётся, широко и счастливо улыбаясь альфе. Тэхён закатывает глаза, но уголки губ едва заметно дёргаются в тщательно сдерживаемой улыбке. — Ничего я тебе не прописывал. — Ага, — Чимин вытягивается, лениво проводит пальцами по его плечам, скользит ладонью вниз, царапает ногтями, выгибается, а затем нарочно, пристально смотрит вниз, туда, где крупная ладонь Тэхёна всё это время лежала на его животе, бессознательно сжимая, вырисовывая круги подушечками пальцев. — Ой, а это что? — нарочито удивляется омега, приподняв брови, наклоняя голову набок. Тэхён тут же стыдливо убирает руку. — Отъебись. — А ты нежный, оказывается, — хитро усмехается. Тэхён закатывает глаза, но ничего не говорит, просто снова тяжело вздыхает, поджимает губы, ловит его взгляд, уже более серьёзно, уже без ухмылки, с прищуром, с той тяжестью, которая даёт понять — пора вернуться к реальности. Чимин первым отворачивается, тяжело вздыхая. — Югём, — Тэхён упрямо молчит. Чимин снова смотрит на него. — Что с ним будем делать? — Ты его бросаешь, — альфа не спрашивает, не уточняет, просто констатирует, уже зная ответ. Омега медлит всего секунду. — Бросаю. Тэхён кивает. Смотрит на него, анализирует, замечает, как на секунду в омеге проскакивает что-то, отдалённое, едва уловимое, но затем тут же сменяется привычным вызовом, дерзостью, беззаботностью. — Ты уверен? — Ну а что мне, теперь, плакать? — фыркает Чимин, пожимая плечами, сгребая подушку под голову, делая вид, что ему всё равно. Тэхён продолжает смотреть пристально, словно проверяет слова на правду, а Чимин лишь устало закатывает глаза. — Ой, не смотри так, я давно собирался, просто повода не было. — Теперь есть? — О да, — Тэхён выдыхает, снова откидывается на подушку, закрывает глаза, на несколько секунд погружается в свои мысли. Чимин молчит, просто ждёт. — Мы скажем ему вместе, — наконец выдыхает Тэхён. Омега тут же срывается в смех. — Ебать, а вот это даже не обсуждается. Альфа медленно открывает глаза, поворачивает голову, прищуривается. — Ты сам нарываешься, щенок. — Ну и что ты мне сделаешь? — Чимин лукаво улыбается, раздвигая ноги шире, обнажает себя полностью, подтягивая колено к бедру альфы и подставляясь, провоцируя, снова проверяя границы. Тэхён облизывает губы. Смотрит долго, пристально, так, что Чимину становится жарко от одного взгляда, а затем резко переворачивает его на живот, надавливает ладонью на поясницу, пригвождает к кровати, наклоняется к уху, шепчет, глухо, хрипло, с вибрацией в голосе: — Сейчас увидишь, что. И Чимин с нескрываемой ухмылкой понимает, что его игра только начинается.