мф 7:15

— if you only pray on sunday

could you come my way on monday?

'cause i like to do things god doesn't approve of if she saw us.

Все началось с Роткова. Катастрофа, разлом, воскрешение. Анна. Мы с ней тоже начались оттуда. В стерильных стенах «Адама» я обнаруживаю, что даже скучаю по маленькому безумию, десятилетиями оседающему на церковных стенах. Оно проверяло мой рассудок на прочность. Только сейчас могу сказать наверняка — я не прошла проверку. Крошечный город, не внесённый в карты огромной страны, под сугробами скрывал слишком много язв. Я знаю, что есть сибирская язва; теперь мне кажется, что Ротков — её очаг. Копнув наугад, мы разворошили змеиный клубок и стремительно скрылись. Сровняли со снегом последний форпост человечества. — Лэйн? Больше не будет скорбно склонивших головы статуй на кладбище; музыки бессмертного из старых труб орга́на; мелькающих в лесу чёрных монашеских ряс; горящих в соборе книг; резных крестов и золотых луковичных куполов; голубого льда и белых инеевых звёзд, колющихся в щёки. Когда пыль сошедшей лавины осядет, будет серость — она осталась. И зудящая тоска по нераскрытым тайнам. — Лаборант. Я устало выныриваю из мыслей и смотрю на Анну. В моем взгляде она читает, как я на самом деле отношусь к этой должности. И, говоря откровенно, к пребыванию в отряде. Этого Анна не узнает — я улыбаюсь Кире, Грегу и Лестеру, даже Дмитрию. Чем тише омут, тем беспощаднее черти, что в нём обитают. — Прости. Ты просто не слышала, а этот тон, – она отводит глаза, что в дневном свете кажутся ещё прозрачнее, и намекает на Дмитрия. — любого растормошит. Теперь их сходство с генералом трудно не заметить, и это отталкивает. — Новые вещи. Можешь разложить на своей полке. — Спасибо, – я принимаю педантично сложенную стопку, накрыв ладони Анны своими. Вбираю тепло её рук, держу внимательный цепкий взгляд. Одежда пахнет чистотой и Анной. Она — прилежностью, морозом и травами. Мы снова живём бок о бок. Кира, как и в поместье, снова осталась не у дел. Казармами в «Адаме» служит оксфордское общежитие, та его часть, которая несильно пострадала при катаклизмах. Когда пришло время расселяться и осваиваться на новом месте, мое соседство для Анны не было вопросом. Отчасти потому, что за мной и за Книгой все ещё требуется надзор. Просто мягкий и ненавязчивый — как раз так, как умеет Анна. Чтобы не усложнять друг другу жизнь, мы играем в подруг, что пьют по вечерам чай. По ночам я думаю, что хотела бы усложнить Анне жизнь. Разрушить её. Не как ураганы уносят целые города, но как самые неприступные крепости падают под натиском дикого плюща или винограда. Жажду виться по её телу, расти из её слёз, окольцеваться удавом, проползти в её лёгкие, чтобы в каждом вздохе находить свое имя. Чтобы Анна предавала и была преданна. Только меня и только мне. В конце концов поймана, предана и растерзана. Мной. Я хотела бы играть с ней не в подруг — в любовниц. Чтобы все отнятые чувства сошли на меня лавиной, спустились экстазом и замерли на нервных окончаниях. Это не возбуждение и не влечение, что-то гораздо примитивнее. Азарт. Шрам на моей неправедной левой ладони пузырится, горит и чешется изнутри. В приступе жара я едва не раздираю его ногтями. Наверное, это страшно — жить под одной крышей, делить комнату с человеком, в голове у которого такие вещи, как у меня. Наверное, не подозревать об этой опасности — ещё страшнее. Я не сберегу тайны Анны. И её саму. На «Адаме» ночами за окнами тихо. Я успела привыкнуть засыпать под тоскливый волчий вой в глухом сибирском лесу. Здесь я заполняю тишину, выстраивая план побега из отряда. Каждый раз он обрывается на моей смерти. Одно известно точно: я сбегу не раньше, чем расшифрую Книгу и отомщу тем, кому задумала. Я могу простить, но не забыть и отпустить.

II

— i can see it clear as day:

you don't really need to pray.

wanna see what you can take,

you should really run away.

Вереница дней уныло тянется, как бесконечная нитка бусин на чётках. Её хочется прервать. Анна держит вежливую дистанцию лишь поначалу. Общий быт стирает настороженность. Я учу её привычки: на каком боку она любит спать, как обязательно с утра подтягивает ремни портупей, проверяя заряженное оружие. Анну раздражают грязные очки, и она протирает их рукавом — я правдами и неправдами вымениваю у Ноа салфетку из микрофибры [если бы он отказал, я бы просто столкнула его с балкона украла её] и одним вечером дарю Анне. После апокалипсиса на иную романтику рассчитывать не приходится, однако у этой мелочи свой эффект. Внимание подкупает. Я сама знаю, каково это — так мне кажется из той, прошлой жизни. Все, что мне от неё осталось — смутные ощущения и уже не мои воспоминания. Можно вернуть память, но она не приживется, если что-то сломалось. Я словно безучастно на все гляжу со стороны. То, кем я стала, меня не пугает. Чтобы подобраться к Анне ближе, ослабить её бдительность, я делюсь своими секретами из прошлого, которые мне больше не жалко раскрыть, потому что не чувствую к ним причастности. Ей нравится помогать и утешать, нравится чувствовать себя знающей, ведущей, главной. Это легко понять по контролирующему брату, по вечным вторым ролям. Анна учёная, женщина науки — ей важно быть признанной и оцененной по достоинству. Ключ к этой нехитрой шифровке лежал на поверхности. Если разложить человеческие отношения по строкам, то все оказывается прозаично: каждому хочется найти пристанище. Когда бывает скучно [в последнее время все чаще] — я разгадываю Книгу Апокалипсиса, потому что шифр на её страницах сложнее любого человеческого сердца. Загадки Книги никогда меня не разочаруют. Анна вызывает во мне любопытство учёной, Анна — эксперимент, в котором процесс интересует меня гораздо больше результата. Мне интересно наблюдать за ней, препарировать чувства и разглядывать без микроскопа. Но Книга... само моё естество тянется к ней. Страсть, противостоять которой невозможно. Одержимость. Пробираться Анне под кожу было развлечением, чтобы не сойти с ума в воющих снежных бурях. Когда в разрушенный мир приходит весна, мне больше не нужно тепло чужого тела, чтобы согреться. Но Анне, наконец, становится нужно моё тепло.

III

— i wanna do bad things to you;

i wanna make you yell.

i wanna do bad things to you;

don't wanna treat you well.

Генерал снова недоволен. Мне осточертели его приказы. Жизнерадостные улыбки Грега и жалкое тявканье Киры, каждый в этом отряде — мой враг. Я хочу, чтобы они все навсегда замолчали. Под рукой бесполезно лежит старотипный нож для консервов, забытый после обеда. Хочу взять его и наточить об чьё-нибудь горло. Никого, кроме меня, не выводит из себя очередная команда Дмитрия. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть искушающе блестящую сталь кухонного инструмента. Я верю в Дьявола, потому что слышу его прямо сейчас. Не верю в Бога, потому что его голоса никогда не ощущала. Диван в гостиной, на котором я сижу, проваливается под весом ещё одного человека. Не нужно смотреть, чтобы понять, что это Анна. Дмитрий увязался за ней и теперь отчитывает совсем близко ко мне. Я пропускаю речь мимо ушей, хотя знаю, что его критика как ничья другая её ломает. Я хочу уметь так же. Когда генерал и его гнетущая аура тяжёлой вышколенной походкой военного удаляются, я смотрю на Анну. Она расстроена, о, как она расстроена. Её нежные руки хирурга, способные меня зарезать, белеют и дрожат. Как это часто бывает, разочарование в себе быстро плавится в злость на других. Чтобы успокоиться, Анна достаёт из кобуры под левой рукой свой табельный пистолет и без всякой необходимости начинает нервно его начищать. Я молча наблюдаю, как дрожит её нижняя губа. Анна села рядом со мной, потому что думает, что я на её стороне. Пока мне не хочется в этом разубеждать, я приближаюсь к её уху. Вокруг медленно разбредается по делам отряд, то, что они видят нас, только распаляет жажду быть увиденными. Отвожу в сторону каштановые волосы, пропустив мягкую прядь между пальцев, по-звериному вдыхаю её запах через нос. Сжав костлявое плечо, я обещаю: — Я не дам им тебя обидеть. Руки Анны замирают с разобранным оружием. Меня тянет ощутить его тяжесть в своей ладони, отобрать и приставить к виску Анны. Очертить её правильную линию челюсти, приподнять острый подбородок, упасть в ложбинку между ключиц, и оттуда правее и ниже. Нацелиться Анне в сердце. «Я обижу тебя сама». Учуять на другом конце ствола ускорившийся от страха пульс и сорвать последние предохранители. Я бы выстрелила Дмитрию, прожигающему во мне дыру с другого конца комнаты, в зажившее плечо, в колено и в голову. Разрядила бы обойму в каждого, кто ещё не успел скрыться. Но один патрон сберегла бы для Анны, заставив досмотреть до конца. Чтобы знала, кому доверяла, чтобы возненавидела себя. Анна моргает и улыбается мне с долей сомнения, в синих глазах-ледышках ни намёка на секундную слабость. Я понимаю, что момент упущен, а пистолет собран и отправлен в кобуру. Разочарование. — Буду иметь в виду, Лэйн. Она отвлекается, смотрит мимо меня. Если я повернусь и увижу там генерала, то завтра он отобедает мышьяком. Я оборачиваюсь — он стоит в тёмном углу и неодобрительно морщится. Мышьяка у меня нет. Он говорит Анне одними губами что-то из их детства, простое и короткое. Я напрягаю зрение и читаю по тонким и строгим губам Дмитрия предупреждающее «Аня». Вот, как он её называет. Это их общее, личное. Это поводок, за который он дёргает, чтобы Анна опомнилась и не переступала черту. Что раздражает меня, потому что нарушает планы. — Аня... – я на пробу повторяю следом. Выдыхаю три буквы — целое имя, непривычные гласные тяжело перекатываются на языке. Чужое наречие не поддаётся, конец звучит слишком рвано, сделав из трех букв — четыре мягкие. Анна сглатывает, услышав, что я по-прежнему шепчу ей в левое ухо. Назло Дмитрию она разворачивается ко мне, мой акцент её веселит. — Тебе не подходит, – я перехожу на английский. — Анна звучит строго, возвышенно. Анна может выстрелить по приказу. «Аня» не станет. Что оно значит? Пока она начинает рассказ, я считаю в уме: в необъятном слове «мир» тоже три буквы. Как и в слове «зло». В моем имени — четыре, а на моем родном языке слову «зло» соответствуют четыре буквы. Развлекаловка для криптографа. К этому моменту я уже убеждаюсь, что рядом со мной она становится Аней — не той, на чьих плечах ответственность за отряд и не той, которая копалась в моей голове во время наркоанализа. Анна легко забыла о том, как бескомпромиссно звучал её голос во время допроса, какими холодными были руки, поправляющие иглу капельницы. Такая строгая, снежная королева из русской сказки. Если дотронуться — примерзнут пальцы. Если поцеловать — обветрятся губы. Даже хорошо, что я никогда её не целовала. Теперь Анна тает. Ищет в моих руках заботы, а в сердце — поддержки и любви. Дмитрий был прав, когда хотел прогнать меня взашей. Жаль, что младшие сестры никогда никого не слушают. Любовь погубит Анну. — Благосклонная, что-то в этом духе, – Анне будто неловко говорить о таких глупостях. — Мама в это верила. Ты права, слишком гордо. Что значит твоё? — Не знаю. Ложь. Оно значит «путь», но никакого высшего смысла в этом нет. Моя мать не так сильно меня любила, чтобы с трепетом подходить к этому выбору. Анна задумывается. Мне хочется спать, но приходится подавить зевок. Припоминаю, как мама говорила, что зимой клонит в сон. Я часто думала об этом, когда сидела в коморке «Сибири» с Книгой, напротив окна, в которое рвалась злая вьюга. — Твоё имя созвучно другому, которое было у нас распространено. Елена. Значит «свет солнца». Тьма внутри меня опасно клокочет и смеётся. Я не могу сдержаться и смеюсь вместе с ней.

IV

— if you find it hard to swallow,

i can loosin' up your collar.

'cause as long as you're still breathing

don't you even think of leaving.

«Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий». Время зашивать раны, и время ранить. Я вижу навязчивые сны и больше не могу ждать. Никакого длительного плана в моей гудящей голове нет, когда я проворачиваю ключ в замке нашей общей комнаты и тяжело приваливаюсь к двери. Подтянутое тело Анны распарено после душа, исходящий от него жар оседает каплями на моих щеках. Влажные волосы лезут в рот, когда я снова целую её. Не в первый раз, но, возможно, в последний. За ремнем моих брюк прячется охотничий нож. Руки исследуют уже изученное тело и натыкаются на препятствие. Даже выходя из душевой, она носит с собой пистолет. Знает, что опасность грозит и на базе, чувствует это. Ждёт угрозы не от тех. — Снимай. Я рычу куда-то в копну горяче-шоколадных волос. Голос этот чужой, утробный и совсем не мой. — Не командуй, лаборант, – с ухмылкой хрипло язвит она, однако все равно расстегивает ремешки. Одной подсечкой я меняю нас местами. Острые лопатки Анны впечатываются в стену. Моё предплечье несильно ложится на её горло. — Звания оставь за дверью. Её взгляд вызывающе горит поверх запотевающих стёкол очков — ему вторит дьявольский рубец на моей руке. Мои движения лишены нежности — я никогда не обещала её Анне. Она подстраивается, учится бессердечию. Раньше это давалось ей сложнее. Анна оказалась слишком сильна духом, чтобы стать простой жертвой, поэтому у нас с ней какая-то странная, изощренная битва. Портупея наконец летит в угол, оружие глухо ударяется о пол. Петля на шее Анны только что затянулась сильнее. Она обезоружена добровольно. Чего ещё можно желать? Я оголодало кусаю её за шею и веду носом как волк, испробовавший крови. Чужая страсть на вкус оказывается такой же солёной, как и горе. Анна дёргается в моих руках, но не отстраняется. В ответ она притягивает меня к себе и впивается зубами в мою нижнюю губу, рот наполняется тёплым. Это жестокая игра на равных, холодная партизанская война, это охота, в которой каждая считает себя охотницей. Один прыжок отделяет зайца-русака от стальных зубьев капкана на медведя. Он переломит ему не только счастливую лапку, но и хребет. Хищник, притаившийся в кустах рябины, проглотит окропленный красным снег. Анна думает, что ей нравится такая боль. Это заблуждение, приятный самообман, но я не стану переубеждать. Она верит, поэтому позволяет и подпускает, охотно отвечает сама. Я слизываю проступившие капли крови с лебединой шеи, прячу улыбку в её доверчивом изгибе. Полумесяцы от зубов Анна снова скроет за высоким воротником водолазки. Как скрывала медленно сходящие отпечатки пальцев на бёдрах, желто-фиолетовую россыпь синяков на каркасе ключиц, целый Млечный Путь на теле всего одной женщины. Дмитрий бы попортил жизнь нам обеим, если бы увидел, в какие игры стала играть Анна. Жестокость сплетается с вожделением, страсть всегда шагает рядом с безумием, мы почти приближаемся к порочности монастырских послушников, совокупляющихся на горячем снегу. Теперь я понимаю их ритуал — любовь и боль, грех и искупление. Это вызывает эмоцию в застывшем, погибшем мире. Это на вес золота. Я сцеловываю вздохи Анны и обветриваю губы. Примораживаю пальцы, сжимая высокую грудь под тугой формой «Адама». Невзрачные кофты скрывают клетку трепещущих рёбер, упавшее в солнечное сплетение сердце. Анна похожа на тонконогую косулю, выскочившую на заснеженную лесную опушку. Капкан захлопывается. Я отстраняюсь от Анны, облизнув окровавленные губы, и кладу ладонь на её тёплую бледную щеку. Из-за плохой воды и недостатка витаминов мои руки сухие и шершавые, но я все равно глажу Анну по острой скуле — это самый нежный жест, который я ей дарила. — Ты мне нравилась. — Лэйн?.. – как и полагается дичи, Анна предчувствует угрозу. В глазах — растаявших ледниках — у неё тревога. — Но не настолько, чтобы забыть. Я сжимаю пальцы на её затылке в кулак, ещё никогда не чувствуя такой силы. Она не моя, она извне, но так даже легче. Легко ударить Анну головой о стену, сдержать её порыв накинуться на меня и подхватить оседающее тело. Черти выбрались из омута и теперь беснуются и пляшут. Я ощущаю освобождение, восторг и эйфорию. Сразу все эмоции, а сколько раз меня упрекали за их отсутствие? Не сосчитать. Анна приходит в себя быстро, но недостаточно, потому что я успеваю связать её узкие запястья. Сидя на её тонкокостных бёдрах, я ясно вижу, сколько пыли на полу нашей комнаты. Теперь это уже неважно. Я больше не буду здесь жить. Анна шипит и отпускает в мой адрес какое-то ругательство. Мне бы хотелось, чтобы она заплакала или попросила прощения, чтобы боль предательства уничтожила её, но это было бы наивно. В новом мире, который пришлось построить на костях, страдания больше не выбивают из колеи. Анна научилась жить и бороться — она скорее проклянет меня, чем сдастся. Тем лучше. — Время собирать камни. Чтобы забить ими тебя, А-ня. — Дмитрий убьёт тебя. Угроза не впечатляет. За Дмитрия я тоже возьмусь, Анна лишь раззадорила мой аппетит. Одной моей руки достаточно, чтобы обхватить её шею и надавить. От этого у Анны все-таки скатывается пара слезинок. — Жаль, что не ты, да? – в ответ она сплевывает кровью мне в лицо. Это смешит. Я наотмашь бью её по щеке. Её бледная, безжизненная кожа впервые розовеет. По весне Снежная королева пала. Дьявол шепчет. Дьявол кричит мне в левое ухо. Висит не на левом плече — болтается на шее. Облизывает жаром артерию так, что пульс стучит в висках. Под очками у Анны слезы, в их отражении — мои безумные, расчетливые и холодные, как Сибирская ночь, глаза. Я помню её взгляд тогда. Пустой. Так легко подчиниться приказу, задвинуть назад показное радушие и явить свое настоящее лицо. Я знаю, потому что сейчас поступаю так же. Не такие уж мы и разные. Подобное притягивается к подобному. — Надо было тебя ещё тогда пристрелить... Я вижу её взгляд сейчас. Она все-таки напугана. Если не успела полюбить меня, пусть ненавидит. «Правда ранит». Это то, что написано в старом дневнике религиозного фанатика. То, что я вывожу липкими от крови пальцами на ключицах Анны. Откуда столько крови и когда в левую руку попал нож — я не знаю и с трудом вижу перед собой. Дьявол приказывает: истязай, отомсти, убей. Он сплетает наши пальцы, дышит моим воздухом, говорит моим голосом и убеждает, что она заслужила. Я соглашаюсь и поднимаю белый, как волчий клык, нож. Сегодня он похож на скальпель. Сегодня дьявол — это я.