Тонкая нить

      Надейся на лучшее, готовься к худшему. И не смей недооценивать врага. Только дашь слабину — этим воспользуются, и жалеть тебя никто не станет. Кровь будет литься, окропляя землю.       Хотчу каждый шаг даётся с трудом. Он сжимает челюсти так сильно, что в ушах начинает звенеть. Растерзанная нога едва волочится по земле, оставляя за сбегающими гладиаторами кровавый след. Сторция выглядит дико: волосы всколочены, глаза, прожигающие насквозь, смотрят только вперёд, мышцы, налитые сталью, напряжены. Она не смеет и на секунду остановиться, потому что знает — её брат по оружию тяжело ранен, и от неё зависит, сможет ли он прожить ещё один день. Хотч, держась за крепкое плечо Сторции, без пререканий терпит боль. Умирать он пока не готов, совсем не готов. — Только попробуй отключиться. Осталось немного, — так тихо, что услышать может только Хотч, сквозь зубы шипит гладиатрикс. Он набирает в лёгкие побольше воздуха. Каждая живая клеточка тела изнывает, требует передышки, в глазах начинает темнеть. Хотч шумно выдыхает и идёт дальше. — Нет... Не дождётесь. Кто-то подхватывает его под локоть, и становится чуть легче. Приближающиеся огни Сионума расплываются, сливаются с мелкими далёкими звёздами.       Хотч затыкает рот ладонью, из последних сил сдерживая крик. Простынь, насквозь пропитанная кровью, неприятно липнет к коже, но это последнее, что его волнует. Ему страшно, до дрожи в пальцах страшно, до потери сознания страшно. Голова вдруг становится такой тяжёлой, и он роняет её на подушку, жадно глотает ртом воздух. — Афий, держи его. Будем зашивать. Фигура Сторции — невнятный разноцветный силуэт, — мелькает то тут, то там. Хотч не может сконцентрироваться на её лице, не успевает разглядеть, но думает, что ей тоже страшно. Его жизнь в руках Сторции — она может промедлить, и нить оборвётся, но если всё сделает правильно...       Может, у него ещё есть шанс? Афий хватает за руки, прижимает раненного к койке. Хотч смотрит на него, пробует состроить улыбку. Получается кривая страдальческая гримаса. Молодой гладиатор выглядит до смерти напуганным. Ну что, неужели старушка с косой уже за спиной? — Не волнуйся, я не сбегу. Хриплый смешок прерывается новой волной кошмарной боли. Хотч воет, до крови раскусывает губу. Обеспокоенное лицо Сторции двоится, троится, плывёт. Он глядит на неё, как подбитый волчонок глядит на мать, зализывающую его раны. К глазам подступают слёзы, в них отражаются страх и немая просьба о помощи. — Терпи! Если хочешь жить — не дёргайся. Его бьёт мелкая дрожь, но он на удивление стойко держится. Мёртвая хватка Афия не оставляет шансов на сопротивление. Хотч тяжело дышит, чувствуя, как тонкая игла проходит через кожу. Сторция ловко зашивает рану, не позволяя себе ни одного лишнего движения, вдоха, взгляда, ни одной лишней мысли. Её руки — руки одной из трёх судьбоносных сестёр*, она плетёт крепкую нить. И Хотч терпеливо ждёт, доверяя ей свою жизнь. Слёзы сбегают по щекам и выдают его с поличным. — Только не говорите Риксу... Я ведь для него... Крутой парень. Сторция горько усмехается.       Свет тускнеет. Голоса, лица, чьи-то горячие прикосновения — всё сливается в безумный поток ощущений, с которыми слабый разум Хотча справиться не в силах. Веки опускаются сами собой. — Показатели нестабильные.       Тьма поглощает всё вокруг, и Хотч спокойно входит в забытье, позволяя себе заснуть. Отрывки чужих разговоров продолжают доноситься до него, но с каждым словом люди отдаляются, пока смысл сказанного не теряется вместе с ними за пеленой беспамятства. — Что ты вколола... Какие шансы... Хотч.       Звонкий голос звучит так чётко, и воспалённое сознание проигрывает фразу ещё раз и ещё раз, пока та не исчезнет в потоке бреда. Он выживет? Выживет, выживет, выживет.       Его вдруг ослепляет вспышка света. В ноздри ударяет странный, но такой знакомый запах. Неприятно знакомая вонь дроблённых костей. Хотч пытается встать, но тело не слушается. Пробует повернуть голову, ничего вновь не выходит. Словно он весь — лишь его глаза, молчаливый наблюдатель. Несуществующие конечности сводит от ужаса, в воображаемом горле встаёт ком. Он на операционном столе. Слева, справа, над ним — десятки чьих-то рук. Его разбирают на кусочки, чтобы собрать заново, уже из других деталей, более прочных и менее человечных. Ему вживляют импланты, вкручивают болты в кости и удаляют ту часть, без которой он — уже не Хотч, а кто-то совершенно другой.       Его душат слёзы, а он больше не пытается их сдержать. В голове бесконечно проносятся одни и те же судорожные мысли: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу». Медпункты, врачей, слепящий холодный свет. Импланты, боль, металлический привкус крови. Себя и свою жизнь, несправедливое стечение обстоятельств.       Чья-то ладонь ложится на мокрую от слёз щёку, стирает их остатки, потом на секунду исчезает. Берёт за руку, сжимает осторожно, но крепко — даёт понять, что Хотч не один. Кто-то рядом, кто-то знакомый. Приятно знакомый. — Рикс..? Хотч кашляет, пытаясь привстать с койки, но лёгкий толчок в грудь укладывает его обратно. Глаза постепенно привыкают к свету. Рикс участливо улыбается, глядя в ответ. — Что ты здесь забыл, чертяка? — усталый голос звучит так жалко, что Хотч мечтает провалиться под землю. — Пришёл проведать близкую душу. Ты против? Остер наклоняется ближе, и Хотч слышит его дыхание. Неспокойное, тревожное, несмотря на уверенный вид парня. Волнуется, сильно и искренне. — Не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Рикс бережно, будто боится навредить, проводит по лбу Хотча, убирая с лица непослушную прядку волос. Смотрит так, что можно расплавиться и вытечь через щели в полу. — Не говори глупости, Хотч. Я себе места не находил все эти дни.       Его тёплые касания всё ещё ощущаются на коже, словно Рикс никуда не уходил. Как заворожённый, Хотч вглядывается в свою же ладонь, представляя на ней чужую. Думает о том, как переплетёт свои пальцы с чужими, как только появится шанс. Сторция подходит тихо, замечает, что пациент не спит, и присаживается рядом. В руках — моток чистого бинта, на лице — вселенская усталость. Но в уголках губ играет улыбка. — Я же говорила, что мы тебя на ноги поставим. Немного отдохнёшь, и будешь как новенький. Она вздыхает, и Хотч широко улыбается в ответ. Ни капли сомнения в ней и её способностях вырывать людей с того света. — Ну, хотя бы моя нога всё ещё со мной. Иначе стал бы совсем похож на Цезаревских стражей. Сторция тихо смеётся. Кажется, что ещё секунда, и она свалится рядом с раненным фрументарием и уснёт. — Да ну, ты для них низковат. — Меня это не слишком расстраивает.       В медпункте наступает тишина. Хотч засыпает под мерное дыхание Сторции, положившей голову на край его кровати. *здесь подразумеваются Парки — три богини судьбы в римской мифологии.