Севильский Иона

В переполохе, который захватил кораблик Фавелло, по моей злой воле послуживший для перевозки награбленного у родственничков добра, я не сразу заметил, что мой милый дружок Сайяведра повис у борта, извергая из желудка нескончаемые потоки блевотины. Ветер безумствовал, раскачивая судно и подхватывая его рвоту, поэтому я не торопился подходить к нему и из природной брезгливости, и из страха – такие волны брызг поднимались у борта, что снесли бы меня к чертовой матери, как нечего делать, но и в каюту не убегал, несмотря на крики и мольбы влюбленного капитана. Ведь и тогда во мне оставалось еще что-то достойное человека, хотите верьте, хотите нет. Так и стоял я под косым дождем, обхватив мачту, ведь паруса моряки уже скрутили, смотрел молча, как того колбасило, и глотку драть не торопился – смысла не было. Совершенно лишний, незваный гость на этом грузовом судне, и проку от меня было, как от бабы. Скажу больше – я был уверен, что весь этот бедлам устроился здесь как раз из-за меня, и не будь капитан Фавелло столь ко мне благосклонен и доверчив, доплыли бы все до родной Испании, ласкаемые дуновением Меркурия. Я единственный знал, кто был на этом судне Ионой, потому что Сайяведра, вероятно, не помнил уже ничего, в чем я очень скоро убедился.  Парнишку отбросило на палубу, и он поднял на меня измученное побледневшее лицо со впавшими обезумевшими глазами, будто бы знал, где я все это время находился. Как ужасен был его вид… Если бы я вспомнил в тот момент, каким прекрасным и сильным он был в день нашей первой встречи, то или не поверил бы своим глазам, или сам бы сошел с ума. По губам я разглядел, что он что-то говорит. – Не слышу! Сайяведра! Сюда! Снесет! – Закричал я и призывно замахал руками.  Бедный Сайяведра поднялся, цепляясь за борт, задрал лицо к небу, рассмеялся и принялся что-то кричать, шатаясь из стороны в сторону и наскакивая на пробегающих мимо моряков. Я боязливо отпустил мачту и немного приблизился, держась за канат. Поначалу моряков раздражало поведение моего спутника, но, вскоре, когда шторм немного подослаб, некоторые из них начали даже посмеиваться и поглядывать на меня, стараясь подольше задержаться рядом с Сайяведрой.  – Эй, сеньор! Не боись, не грохнешься! Иди, послушай, что он там городит! Не печалься, но твой дружок, кажись, с катушек слетел! – Крикнул мне в ухо моряк, хохотнул и хлопнул по плечу, прежде чем отбыть по более насущным делам. Скажите на милость, есть ли в этом хоть что-то смешное? Старый болван, явно, был внутренне доволен несчастьям двух благородных идальго, и мне нечем это оправдывать, кроме его безродности! Я скинул с ног туфли и побежал к носу корабля, но, все равно, полетел и был подхвачен за талию одним из мощных ребят Фавелло. Безумный Сайяведра возбужденно кричал, что это он сам – Гусман де Альфараче, и рассказывал от своего лица какие-то постыдные грязные истории, которые, яко бы, имели место в моей биографии (упоминул он правда, к моей чести, и одно славное паломничество, которого за мной, в действительности, не числилось). Нервно посмеиваясь, я клялся, что все это не правда, и осенял себя крестным знамением, хотя морякам было до этого не так уж много заботы. Ужас мой нарастал. Все мы втайне любим, когда близкий нам человек покоряется нам и слушается, начинает перенимать наши повадки, манеру речи, увлечения — мечтает стать нами, короче говоря. И Сайяведра, в общем, неплохо справлялся ещё с нашего путешествия во Флоренцию. Но тогда, на судне Фавелло, дело, очевидно, было в том, что он рехнулся, забыл Бога и, в целом, с катушек слетел. Я, всего лишь, утер лицо ладонью от воды, а когда отнял руку, Сайяведры уже и не было – малый заткнулся и выпрыгнул за борт. Когда мы встретились впервые в Риме, где Сайяведра защитил меня от издевательств мальчишек, я был смешон, а он — неотразим — такой миловидный и юный, сидел на коне рыцарем... Этот никчёмный воришка ворвался в мою жизнь в пору моей наибольшей уязвимости. Как легко ему оказалось подобрать отмычку к моему сердцу — достал, будто бы, наугад! Я также свято верил в то, что обещанное им путешествие во Флоренцию наладит мою жизнь, как в то, что Христос умер за наши грехи, и сжимал ночами подушку, изнывая без его тела, пока тот бесстыдно грабил меня. Почему я так легко простил его, увидев ползающим на коленях у моих ног, и вспомнил только доброе, будто бы жизнь ничему меня не учит?.. Мы дивились красотам Флоренции уже другими людьми, ходили на мессы в лучшие соборы всей Италии, а по ночам стягивали друг с друга рубашки. Какая женщина смогла бы доставить мне столько веселья и пользы, чем мне все это тогда казалось, и смог бы кто-нибудь быть так терпилив и щедр с ним (я, конечно, имею ввиду не те вещички, которые он у меня спер, потому что, в итоге, сам оказался в дураках)? Ещё день тому назад, в Генуе, мы валялись голышом в постели и курили трубку, посмеиваясь над жестоко обманутой юной невестой и не отстающим от меня капитаном Фавелло, стройные руки которого за жизнь огрубели, красивое лицо облобызали тысячи солнечных лучей, а черные глаза оставались, что у пуделя... Все это — мерзость и суета, и размышляю я об этом уже сейчас. Тогда же никаких воспоминаний не пронеслось перед моим взором, я просто так и подумал — "Ну, вот, утопился паренек, отлетел в лоно Авраамово без причастия, нет его больше", и медленно подошёл к тому месту у борта. Я очень хорошо помню, что было дальше. Шторм начал быстро сходить на нет, будто бы Сайяведра, козлик несчастный, прикинувшись мной, перед Господом избавил судно от скверны. Но сундуки-то мои с украденным свадебным подарком уцелели, и грех мой был со мной — не дурак же за нами испокон веков присматривает. Скоро я и в этом убедился на своей шкуре. Капитан Фавелло в треуголке, с которой струйкой стекала вода, загорелый, но бледный от тревоги, прибежал ко мне с моими туфлями в руках (надо же, и ведь поймал их кто-то в эдакой суматохе!), когда я стоял у борта и безразлично, без единой мысли пялился в пучину вод. По своей простодушности он решил, что это от шока. Я бросился в руки капитана, будто бы мне поплохело, и позволил распорядиться собой по его усмотрению. С какой искренностью и достоинством этот честный бедняга сокрушался моему горю!.. А ведь другой на его месте, любил бы он меня столь же сильно, только порадовался бы тому, что Сайяведра сыграл в ящик. Возможно, конечно, Фавелло был так невинен и держался такого высокого обо мне мнения, что изначально не считал этого молодца преградой и не думал, что мы с Сайяведрой могли уже полгода состоять в порочной связи. Мой капитан увёл меня в свою каюту и гладил по спине, крепко прижав мокрую голову к своему плечу, холодные соленые капли текли по нашим лицам. Мои ослабшие руки свисали вдоль тела, не в силах обнять его, а плечи изредка вздрагивали — я был неотразимо несчастен, бедный молодой идальго с закрывшими лицо мокрыми волосами, потерявший на его судне спутника в бурю, дрожащий от рыданий и холода, но без женоподобных всхлипываний и истерик — этого было не много, но и не мало.  Я подуспокоился, бестолково, по привычке, прямо как на службе в Страстную Пятницу, утер лицо промокшим насквозь кружевным платком, и так жалостно умилился этому Фавелло, что схватил с тумбы какую-то чистую сухую тряпицу и сам утер мне лицо. Тряска, тем временем, уже совсем утихла, он достал из той же тумбы книжицу, поспешно полистал ее и предложил, чтобы моряк прочитал мне одну новеллу с счастливым концом о том, как Бог наказывает злодеев и спасает праведников. Действие её происходило в Севилье. Ах, Фавелло! Как ненавязчивы и теплы были знаки его заботы, ведь он прекрасно знал, что я родом из Севильи... Разумеется, я не отказался от предложения. Капитан, столь же сырой, быстро укутал меня своим шерстяным одеялом, мы уселись более пристойно, и моряк стал читать. Историю я выслушал внимательно и с интересом и глубоко задумался о ней, но, до того, как тот принялся развлекать меня, в моей голове пронеслась одна чудная мысль... Ограбив родственничков из Генуи, сбежав из-под венца, пережив бурю и смерть Сайяведры, я подумал о том, как кстати я вымок. Ведь благородный Фавелло так и не понял, что из моих лживых глаз не вытекло тогда ни одной слезинки.