Нити золотой воды

                              ПРОЛОГ Снег. Он сыпал с неба, словно кто то перевернул целое ведро. Безжалостно щипал мороз щеки и руки, которые оказались без защиты в этой ночи. Холод и мороз не имели милости, они были созданы, чтобы уберечь землю, но не для того, чтобы спасти людей... Снег был белым. Белым, как лучи солнца, когда ты поднимаешь свою голову к нему. Белым, как изысканный лист бумаги, чистым, невинным. Тонкая дорога вела вдоль деревьев, которые были укутаны в теплый плед пористого снега. Покрывало это обнимало землю, ветви деревьев и маленькие кусты во всем лесу. Оно дарило тепло, защиту, влагу для почвы, для того, чтобы она понесла от семени снега по весне новые плоды жизни. Все было не просто так. Все было для чего то важного. Тонкий силуэт, который мелькал среди неизведанных троп, когда ночь устелила собой небо, оставался безликой тенью, которая не имела ничего, кроме тьмы. Она шла от силуэта словно пар. Источала энергию, которая была способна заворожить своим видом, показать, как красива бывает тьма в окружении белого снега. Сбитое дыхание, сердце, которое билось изо всех сил, стараясь продержаться как можно дольше, чтобы нести это бренное тело дальше, по дороге к своей верной смерти. Девичьи волосы казались расстрепаные, косы, что, возможно, заплетены поутру уже давно лишены были былой прекрасный вид и стали похожи на старую дряхлую верёвку, из которой торчали нитки во все стороны. Босые ноги утопали в сугробах. Раз за разом они проваливались в ещё большую глубину, замедляя шаг, не давая возможности бежать дальше. Голова у юницы вертелась во все стороны, а руки помогали грести дальше, пока мороз насылал онемение на руки, заставляя тело двигаться все медленнее, словно засасывая в пучину своего водоворота жизни. — Вот она! Здесь! — Крик казался далёким, как будто бы у девицы ещё есть время на то, чтобы уйти дальше. Как будто бы она могла бы сейчас нырнуть в снег, как в воду в речке у дома, чтобы уплыть дальше, быть быстрее тех, кто шел за ней, буквально наступая на пятки. — Стой, проклятая! Догоним! Убьем тварь! — Голоса поддерживали друг друга. Они не пытались быть тихими, хотели, чтобы она знала, что они идут за ней, что их больше, а она совсем одна. И не помешает ничего им настигнуть и заставить расплатиться за свой грех, даже то, что они были на ее территории. Лес завыл. Словно дикий зверь, которого ранили. Умирал он медленно, мучительно, желал так яростно своей кончины, что не мог насытиться, жадно глотая воздух своим большим ртом. Снег мешал дышать ему. Но он же и был защитой. — Ведьма! Ведьма! — А крики становились все ближе. Руки начали грести рыхлый снег ещё больше, как будто бы девка плыла в нем. Ноги почти не могли больше двигаться. Они застревали на глубине, а валенки давно остались позади, в других сугробах, от чего кожу кололо так сильно, словно ее пронзают иголками. Тысячу ровных ударов, один за другим, делали конечности непослушными, вялыми, уставшими... — Иди ко мне.. — Шепот звенел в ушах так сильно, как будто бы это был крик. Звонкий и колкий, а из ушей вот-вот могла пойти кровь. — Давай же...Иди ко мне...Дана...Ступай скорее... — Звал. Звал голос упрямо, будто бы сам боялся, что она не успеет. Будто бы знал, что сейчас придет расплата за собственные грехи голоса к той, которая отвечала за них перед явью. — Не могу! — Слезы рванули рекой. Быстро. Они лились из глаз, словно открытый ручей, а затем тут же застывали на алых щеках, заставляя кожу морщиться, трескаться. Глаза заплыли ещё больше. Сил оставалось совсем мало. — Ведьма! — Показалось вдруг, что зов этот пронесся почти под ухом девушки, однако, то был лишь страх. Он усиливал все чувства, но замедлял реакцию и движения. Он сковывал своей паутиной медленно парализуя душу, тело, сердце.. — Ну же, Дана, что ты медлишь, дитя мое? — Повелительный тон голоса был страшнее, чем сотни разъярённых людей за спиной, которые желали ее смерти. Будто бы этот голос мог убить ее куда мучительные, чем толпа, которая рвала бы ее на части своими же руками, отрывая плоть кусками. — Убей их всех, Дана. — Кровь застыла. Убить? Всех? Как только девушка захотела сдаться, под ногами ощутила не снег, а воду. Ледяная, как звук этого голоса. Она журчала прямо под стопой, в яме, в которую загнала себя ведьма. Глаза расширились. Сил прибавилось. Надежда появилась снова. — Не убью. Не стану я рабыней твоего зова, проклятая навь.. — Охрип девичий голос, став похожим на мужской. Она шла дальше, упорно и упрямо действуя против воли природы, разрушая мягкую перину снега своим телом и шагами. Факелы горели совсем близко. Она находилась прямо в центре внимания сотни своих врагов, которые подступали к ней с разных сторон, желая жечь, убивать долго и мучительно. Пока ведьма не оказалась наконец то на тонком льду. Ноги не скользили, был слишком тонкий лёд бугристый, колючий, чтобы голые пятки могли скользить на нем. Один неверный шаг, онемевшие ноги бы подогнулись в неловком движении и сотни колючих бугров впились прямо в плоть бедной юной девицы. Но она стояла крепко, раскинув свои дрожащие руки в разные стороны и ища глазами опасность, которая первая сделает шаг к ней навстречу. Не было времени думать. Ведьма начала со всей силы, что осталась в ее теле топать ногой прямо по льду. Желая пробить дыру, добраться до воды, испить жадными пересохшим губами прелесть родниковых вод. А огоньки становились все ближе. Не могла понять только сама девушка, были то факелы или навьи духи. Да и думать об этом совершенно не хотелось. Не с теми, не с другими сейчас не хватило бы сил бороться. — Зааачем ты так, Дана? Не делай то, о чем пожалеешь! — Голос кричал, требовал своего в голове у девушки. Он хотел свести ее с ума, подчинить своей воле,не имея возможности даже дотронуться до тонкого и замёрзшего девичьего тела и души. — Разве я обижала тебя, Дана..? Разве сделала зло? — Все и каждый ответите мне за зло. Все и каждый! — Крик сорвался из охрипшего горла и...наступила гробовая тишина. Ведьма могла только ощущать, как вода заливаться стала в уши, нос, рот. Она была везде и всюду, окутывала ее тело своим ледяным дыханием, сковывала движения. Только через несколько мгновений, когда девица больше не смогла двигаться, она поняла, что провалилась под тонкий лёд. В голове вспоминался треск и резкая тьма.. и даже клятый голос в голове замолчал, как будто бы сам набрал в рот воды. — «Все и каждый в ответе за зло, что сотворили своими руками.» — Одна последняя мысль закружилась танцем в голове ведьмы, пока она беспомощно шла ко дну, а ее тело превращалось в льдину, которая растает по весне, отравляя собой все воды и земли вокруг себя. глава I — вечная тьма. до боли друг друга ㅤ ㅤ ㅤ заждавшиеся, ㅤ ㅤ ㅤ отводят глаза ㅤ ㅤ ㅤ в никуда. ㅤ ㅤ ㅤ за кого-то когда-то ㅤ ㅤ ㅤ сражавшиеся, ㅤ ㅤ ㅤ сложили мечи ㅤ ㅤ ㅤ навсегда. ㅤ ㅤ ㅤ «365 воинов внутри меня», ㅤ ㅤ ㅤ шахназ сайн. Вёдеярск, месяц ревун. Верея кружилась вокруг своей госпожи. Она все мельчишила и торопилась, собирая ее. Заплетая косы красивым венком на ее макушке и собирая каждую прядь в целую картину образа, который должен был сочетаться с ее статусом. Новым статусом — невеста. Богдана же с равнодушным видом сидела перед зеркалом, возле которого стоял столик, уставленный шкатулками с блестящим наполнением, которое сверкало в редких лучах солнца за окном. — Ну разве это дело? Сидите, осунулись, госпожа... — Голос Вереи был полон непонимания. Она и сама была ещё совсем девчонка, пускай и чернявка без права голоса, но все же, близкая Богдане душа в этом доме. — Улыбнитесь. Разве так часто сватовство бывает? — Уж больно да. — Грубый голос Богданы раздался тихим недовольством по комнате. Она все смотрела на украшения, но радости они не вызывали. Тугая прическа только раздражала и казалось, из-за нее заболит голова. — Не по мою душу это все, знаешь сама. Зачем глупо спрашиваешь и надоедаешь? — Через зеркало глаза госпожи зло посмотрели на чернявку. — Простите, госпожа. — Верея сразу же стала неловкой, смущённой замечанием, но работу над волосами продолжила, отпустив свой взгляд на них. — Разве мне суждено понять ваши мысли и чувства? Я права такого не имею. Богдана только фыркнула. Знала, что задела подругу, но ничего больше не сказала. Не знала, что теперь стоит говорить, а чего нет, чтобы свой яд не выплёскивать на тех, кто ещё остался дорог ее каменному сердцу. Верея больше не решилась говорить тоже. И тишина оказалась ещё более гнетущей, чем бесконечная болтовня служанки. Лучше бы она говорила и дальше всякие глупости и дурости, чем так грустно уплывала в поток своих собственных мыслей. Сама Богдана предпочитала не думать совсем ни о чем. Но проклятые мысли лезли только ещё больше из за этого. Казалось, что они метались в голове так же быстро, как служанка по комнате. Они ворошили старые воспоминания. И, к сожалению, в основном, только плохие. Лицо девушки стало более хмурым, чем прежде. Но уже никто не задавал ей вопросов. — Разве так хорошо выходить замуж, Верея? Разве так нужно это? — Тихо спросила Богдана. Взгляд служанки притупился. — Хорошо или плохо - не знаю. — Так же тихо начала отвечать Верея, как будто бы они сейчас разговаривали о чем то плохом и тайном, что должно остаться только между ними. — Но покуда не пойдете, не узнаете. А выбора...и нет вовсе. — Чувствую себя...монетой. — Ком в горле встал плотно. Дальше говорить стало тяжко. — Лучше быть червонцем, чем пулой, госпожа. На этом снова разговор затих. Вскоре, комната, в которой росла Богдана с самого своего детства, сменилась более просторной комнатой, где уже расселась вся ее семья: отец, мачеха, брат и сестры. К ним, в роли свахи, присоединилась и тетка Богданы. Женщина добротная, тушная, но с самой доброй улыбкой на всем белом свете, как считала сама девушка. И она почти сразу же одарила ею входящую в комнату племянницу. Раднислава осталась единственным, оставшимся кусочком от ее матери. И Богдана неистово сильно дорожила тёткой. Они были по-своему близки, но иногда далеки так же, как берега реки. Не во всем могла понять и простить Богдана Радниславу, но все же, старалась это сделать. — Богдана, ты долго. — Улыбка на пылком лице тетки не уходила ни на миг. Она осматривала ее внешний вид, как и все те, кто уже сидел в этой комнате. — Если бы сватья пришли, а тебя нет? Каков товар показывать стали бы? Отца хочешь опозорить? Вопросы от Радниславы сыпались как дрожь с неба. И этим она озадачила всех. На какой вопрос сначала отвечать? На какой отцу злиться или радоваться? Смятение прошлось по комнате и всем было явно неуютно находится сейчас здесь. То ли из за нервов, то ли из за опоздания Богданы или самих сватьев. Ведь на улице уже вечерело, а стука в двери не было. И от хлопца, которого выставили в сени, чтобы он из окна наблюдал за дорожкой в дали к дому, не было вестей. — Показали бы сестер. — Яд снова сам вылился наружу. — На край, показали бы Велимира. — Богдана бросила на брата, который был старше ее на несколько лет, один колкий взгляд. Но тот улыбнулся только тихо, так, чтобы мать не увидела, однако, отвечать ничего не стал. — Не неси ересь, тьфу! — Раднислава сплюнула понарошку, а затем нахмурилась. Складки ее морщин почти и не были видны на округлом лице, но брови черные, как ночь, выражали все ее недовольство. — Садись. И молчи уж лучше. Богдана села, успев заметить, как взгляд мачехи приелся к ней, как банный лист. Нельзя было сказать, что она тоже была недовольна, наоборот, должна была радоваться, что Богдану вот-вот отдадут замуж и тогда ее жизнь станет как никогда лучше, в окружении только своей семьи. Саму Богдану мачеха членом семьи не считала, ровно, как и сама девушка не считала ее даже человеком в этом доме. Слишком много между ними утекло воды, и во всем этом сватовстве они обе могли радоваться только тому, что вскоре не услышат голоса друг друга. Отец, напротив, был спокоен. Наверное, единственный спокойный человек, которого знала Богдана — это ее отец. Даже не смотря на свой возраст, ещё и морщины не смогли пролечь между его бровей или на лбу, от того, что он почти не хмурился. Наоборот, все морщины собрались в уголках его рта и глазах, которые часто улыбались и смеялись. От отца веяло теплом, как от печи. Он сам был, словно огонек среди тьмы и серости. И Богдана всегда мечтала быть похожей на него, но она скорее могла спокойно слиться с грязью на улице, чем сиять, как добрый князь Борис. — Нет, Борис, я не понимаю, а что же они так долго? — Нервный голос тётушки уже начал надрываться, а ее ноги постоянно сменяли позу. — Что же, передумали идти? Опять чего вытворила Богдана, от чего они передумали? — Ради всего святого, что осталось на земле, дорогая Радниславочка, умоляю, давай подождем. Я и без того сам не знаю, от чего сватья не идут. — Отец проговорил это устало, но с добрым взглядом на саму тётку, а та лишь смущённо улыбнулась ему в ответ, точно незамужняя баба. — Ты же ведь сватья. — И все же, семейный колкий слог прорезался в словах отца, и он слегка посмеялся над этим, отвернувшись обратно к окну, чтобы смотреть, как ночь съедает солнце. Шли минуты, часы. За окном стемнело, а хлопца позвали обратно в хату, чтобы он зажёг свечи и подогрел снова самовар. Никто не решался пить чай, но все с трудом пытались создать видимость гостеприимства и ожидания гостей. Хлопец юрко прыгал и бегал по комнате, занимаясь делами и указаниями. Чаще всего их раздавала тетка, а мачеха недовольно поджимала губы. Она в доме хозяйка, но стоит Радниславе зайти в гости, как будто бы весь дом забывает об этом. В доме мачеху не любят даже слуги, чернявки и хлопцы часто мельчишат перед ней, однако, уважения не имеют. Только страх. Богдана уже и сама начала переживать. Одно дело не хотеть идти замуж, другое же, когда тебя не хотят брать в жены. Девушка отпустила давно голову вниз, теребила безжалостно на своем платье изящную вышивку и камни на ней. Не умела она скрывать свои чувства, но сейчас никто не смел ее осудить. Все переживали об одном. Вдруг, раздался стук. Громкий, властный. Как будто бы кто то спешил сюда войти. Все разом посмотрели друг на друга, встрепенулись, и тишина нарушилась неровным дыханием и шуршанием тканей. — Ты порки хочешь? — Завопила тетка, — лети к дверям! — И хлопец бросил все свои дела, не накинув даже на плечи чего потеплее, выскочил в сени. Вскоре, в комнату начали заходить люди. Богдана вздрогнула, сжалась вся, когда увидела, как же их много. То был не один ожидаемый сват и отец жениха, а почти целая семья. От этого глаза юной девушки забегали по ним всем, осматривая лица своей будущей семьи. Все они были похожи друг на друга, особенно мужчины. Отец семейства, самый старший из них, с висячей бородой, был крупным мужчиной. Один его вид внушал страх, словно он огромный медведь и сейчас не сможет пройти сквозь ряды лавок, чтобы сесть на скамью, которую выдвинули для его семьи. Дальше шла женщина, вид ее один заставлял чувствовать себя неловко рядом с ней. Она была красива, словно ночная звезда в небе. На ее лице тоже уже были морщинки и потому, Богдане подумалось, что это супруга мужика. — Ох, дорогие сватья! Как мы рады, святыня вас защити, как мы рады вас видеть! — Тетка встала, ее тушность была не меньше, чем зашедшего мужика, потому, Богдана даже испугалась сначала за целостность их стола и лавок. Как бы эти двое не решили ещё и обняться на радостях, тогда бы точно порядку, который навёл хлопец, настал конец. — Что же вы так долго? Окольными путями шли? — Милая Раднислава, что ты такое говоришь.. — Начала робко говорить женщина, пока хлопец помогал всей семье снять теплые кафтаны да шапки. — Спешили, как могли. Ты и сама ведь знаешь, что тяжело сейчас приходится ходить по улицам. — Вид ее не был мрачным, но стало ясно, что семья достаточно верующая, раз они старались учесть традиции и угодить собственному богу, не выходя на улицу слишком поздно. — Да я-то понимаю. — Раднислава махнула рукой и уселась обратно на лавку между братом и мачехой. — Присаживайтесь, дорогие гости, любимые сватья. — Голос ее был певуч, радостен. Только лицо Богданы выражало негодование и страх. И стоило семье сесть на лавку напротив них, как взор девичий зацепился за юношу. Хотя, на вид, нельзя было назвать его юнцом, однако лицо его было достаточно молодо, даже борода или щетина ещё не виднелась на его щеках и подбородке. И, слава святыне, не было усов. Богдана смотрела на них всех, не решалась подать голоса, пока бурные обсуждения начали вскипать за столом, как кастрюля на печи. — Дорогая, а ты чего молчишь? — Богдана поняла не сразу, что женщина, будущая свекровь, обращалась именно к ней, а когда брат толкнул ее под бок незаметно, то подняла девушка свои глаза и увидела, как все только на нее и смотрят. — Не дурно ли тебе? Ты, наверное, устала ждать нас так долго. — Голос будущей свекрухи был нежен. Именно таким себе представляла в мечтах голос матери сама Богдана. — Нет. — Ответ вышел даже более уверенным, чем могла ожидать от себя сейчас девушка. — Нет, просто мне нечего сказать. — Хорошо. — Женщина улыбнулась мягко, словно, она общалась не с юной девушкой, а как с маленькой девчонкой, которой нужно было все объяснять на пальцах. С непривычки от такой манеры общения, Богдану даже слегка перекосило. Пусть они и не были плохими людьми, но она уже сразу не полюбила их. Потому что идти замуж за их сына у дочери князя не было ни малейшего желания. — Богдана, быть может вы и знакомы, но как положено, представлю своего сына — Даньмир. — В ушах зазвинело от одного только имени этого...жениха клятого. Богдана напряглась ещё сильнее, косы тянули так сильно, что даже при всем желании, она не смогла бы нахмуриться. И хорошо. — Даньмир первый наследник мой. — Голос отца юноши Богдана почти и не слышала. Она смотрела на будущего мужа, а в глазах ее искрило пламя. Огоньки жадно плясали в ее глазницах, а ручки тонкие сжимали юбку платья, точно хотели ее разорвать. — Ну что же! Княжич Борис! И голос отца Даньмира запел новыми красками. Он стал веселее, задорнее. — У нас купец, у вас товар. Как будем договариваться? Хохот тётушки и отца стал слышен для Богданы только сейчас. Даже мачехи Вячеборы смех был расслабленным. Она-то видела, как отец расплывался в довольной улыбке, а значит, семья ему нравилась и жених по рассказам отца стал пригляден. Все это вызывало ненависть Богданы. «Купец — Даньмир, а она...товар». Как будто бы они пришли на рынок с утра пораньше и торгуются за более дешёвый кусок рыбы. — Данислав, брось, какие договоры. Эти традиции..разве нужны они сейчас? Проще обсудим все, когда жених да невеста узнают друг друга лучше. — Не буду я никого узнавать лучше! Не выдержала. Опять сорвалась. Богдана встала резко со скамьи сжимая до боли сильно свои кулаки. Ногти впивались в кожу, оставляя на ней свои следы, а губы и вовсе дрожали, как назло, выдавая страх бедной княжеской дочери. — Не стану! Не буду! Горите все огнем навьим! — Завопила точно сумасшедшая Богдана. Она не могла держать себя в руках сейчас, нет. Пусть теперь мачеха со свету ее сживет в этом доме, пусть тетка обидеться на нее на всю жизнь, отец больше не одарит своей любовью, а сестры ещё сильнее издеваться станут. Но никогда! Никогда Богдана не выйдет замуж за этого Даньмира. — Богдана! — Сразу несколько голосов одновременно позвали ее в изумлении раскрыв свои глаза. Никто не ожидал такого. Но кто именно ее звал девушка уже и не думала. Только как безумная смотрела на Даньмира и не смела отвести в сторону взгляд. Даньмир так же легко встал с противоположной скамьи, напротив Богданы. Он выставил как то криво свои руки вперёд и смотрел на нее, словно на прокаженную. — Настолько я тебе противен, Дана? — Сурово спросил он. Как будто бы имел честь спрашивать с нее. От наглости Даньмира у Богданы сузились глаза, опасно стрельнули в него. — Настолько! — Гордо вскинув подбородок, процедила княжеская дочь. — Настолько, что аж тошнит! И не смей звать меня Даной! Но вместо оха, Богдана услышала, как раздался резкий щелчок. Ее ударили. Дали пощечину. Словно она...обычная чернявка в этом доме. — Умолкни, Богдана! — Истеричный визг раздался со стороны Вячеборы, вредной мачехи, которая и влепила Богдане пощечину. Такую звонкую, что заставила всех разом замолчать. Такую сильную, что оставила на щеке девичьей красный след от руки. — Замолчи, клянусь святыней, ты не станешь вытворять такие вещи! Иначе.. — Иначе, что? — Богдана с трудом повернула свою голову обратно к мачехе. Ей было уже плевать, что здесь сватья, что жених ее стоял совсем рядом, не зная, что ему делать. Вмешаться он не смеет, но стоять и смотреть, как бьют будущею жену тоже. — Убьешь? — Глаза Богданы сверкали хищно, будто бы она сейчас сама прыгнет на Вячебору и разорвет ее на куски. Дочери ее сидели тихо, они только в удивлении раскрыли глаза и закрыли рты ладонями. Им бояться было нечего. Их сосватали ещё прошлым месяцем заревом. — А силенок-то хватит? Шепот Богданы казался пугающим. Он был угрозой, а улыбка ее стала оскалом вдруг, заставляя мачеху сделать шаг назад, когда неожиданно оказались рядом отец и брат. — Богдана, немедленно сядь обратно. — Приказал отец. Брат смотрел только с сожалением. Он, возможно, единственный, кто хорошо к ней относился, помимо отца. — И мы продолжим сватовство. — Я сказала нет! — Завопила громко Богдана, а прическа ее взъерепенилась, как будто бы отражая состояние своей хозяйки, или может она поплыла после удара Вячеборы. — Не пойду замуж! Не пойду за него! — Богдана, прошу тебя.. — Вдруг под локтем оказалось чье то мягкое касание руки. Богдана повернулась быстро к источнику тепла, не замечая, как ее саму трясет от злости, от гнева. То Даньмир коснулся ее. Прямо у всех на глазах. Коснулся и потянул слегка на себя, смотря на ее своим мягким взглядом. Глаза у него от матери, сразу подумала Богдана. — О чем просишь? Руки моей или успокоиться? Зачем тебе рука такая? — Богдана не пыталась оторвать руки, но и поддаваться чужим ласковым словам, чтобы умерить ее пыл тоже не получилось бы. — Иди ищи себе нормальную невесту. Даньмир стоял не двигаясь, смотрел в глаза пристально, будто бы искал там что-то кроме клятого навьего огня. Он держал ее за локоть, как за последнюю нить, которая связывала Богдану со здравым смыслом. — Не стану больше называть тебя по-другому, прости. Идем. — Он потянул ее слегка на себя и дрожащие девичье тело очень легко поддалось мужской, но нежной силе. Богдана уже не видела взглядов Даньмира на отца своего. Не видела, как свекруха и свёкор хотели как можно скорее отсюда уйти. Не видела она, как тетушка сидела на лавке, обычно властная и громкая, тихо сдерживала порыв своих слез. Не видела, как брат судорожно пытался успокоить отца от того, чтобы он сам не упал в обморок от шока. И не видела довольных лиц сестер, что она опять упала лицом в грязь. Жених вел ее к сеням, ловко накидывая на расшитое платье свой теплый кафтан на ее плечи, которое подал не менее испуганный хлопец. И Богдане было наплевать, куда ее ведёт жених. Пусть хоть убьет ее в грязной земле. Все было лучше, чем находится рядом с теми, кто готов отдать ее ему, как обычную столичную пулу. Воздух, пускай и не слишком свежий очень быстро опьянил Богдану. Злость кипела прямо под ее кожей, разливаясь по венам. Ей казалось, что она сможет сейчас выдохнуть полной грудью, но вместо того, наступила тяжелеющая пустота. Черные волосы свои Богдана старалась прятать, убирала нервно руками в разные стороны, чтобы не лезли в глаза. Но ветерок все менял по своему, не вникая в беспорядочные попытки девушки усмирить локоны. — Говоришь невесту искать новую? — Этот разговор начал Даньмир. Он явно не смог бы долго молчать, но для этого ведь и вывел ее подальше от тетки, родителей своих и ее. — Богдана, — начал он впредь осторожно, — много ли невест ты видела? Много ли людей осталось, скажи мне. Разве есть выбор? У тебя? У меня? — Он махнул на ее рукой, казалось Даньмир совершенно выбился из колеи после выступления Богданы. — Женихов зато пруд пруди. — Богдана словила свои руки в цепкий замок под своей грудь, отвернулась недоверчиво от жениха, как от его слов и мыслей. — Предлагаешь мне на твоём брате жениться? — Он устало потянул не смешное для него предложение и уставился опять на девушку, словно выжидая хоть что-то, кроме проявления ее упёртости. — От чего тебе так противен я? Тошнит говоришь аж! Много ли ты мужчин видела, чтобы знать, от кого тошнит, а к кому ластится хочется? — Чего это ты имеешь ввиду? Что я не девица? Товар испорченный? — Богдана нащюпилась ещё пуще, посмотрела на него исподлобья, словно он тонко лавировал между тем, к какому типу мужчин сейчас относит его девушка по-правде для себя. — Мне неважно. — Второпях ответил он. — Да язык никто не тянул. — Суровая натура девичья, так и просилась на волю, рвалась к свободе...к лесу. Туда, где она могла бы быть сама себе хозяйкой, сама себе и мужика выбрать и прокормить себя. Хотелось сорваться прямо сейчас со своего места на крыльце, где они стояли и убежать прямиком в лес, пока никто не чухнулся ее отсутствия...а может и вовсе...никто не обратит внимания на пропажу бедовой дочери? Склизский страх опутал шею Богданы и дышать стало тяжко. — Богдана, наш город большой, но бояр, княжечей здесь мало. Обычный народ не сгодиться под стать женихом тебе или мне невестой. Поэтому мы все вместе держимся. Плечом к плечу. От чего же ты такая нелюдимая, Да...Богдана? А? — Он потёр свое лицо руками, как будто бы объяснял сейчас все малому ребенку, которому нет и пяти лет. — Обещание дали перед князем, что будем беречь кровь, что стережет силу. Будем беречь и сможем выжить против леса, против нави. — Да сдалась мне ваша защита. Ты сам-то хоть раз в лесу был, Даньмир? Хоть раз видел опасность? С чего ты взял, что мы должны следовать этим обычаям, этим странным законам. Кто нам хозяин? Леший? Мара? Или Святейшая мать? — Тебе-то я смотрю никто не хозяин. — С пренебрежением бросил жених. — И ты не станешь им. — Богдана даже вздохнула тяжело. Призналась. Самый главный страх, что возьмут ее жизнь в узкие цепи. Начнут распоряжаться словно своей. Величать, что делать, а чего нет. Нет. Не позволит. — Я мужем тебе стану, а не хозяином. — Твердо заверил в своих намерениях девушку Даньмир. И взгляд его был сейчас пусть усталый, но колкий, уверенный. Ничего в нем не выдавало смущения или стеснения. Он знал чего он хотел и шел к этому. А сама Богдана терялась только потому, что не знала, чего она желала от жизни. Свободы? Мужа? Любви? Ей неведомо были собственные грёзы. Тем временем, стоявший рядом жених, засунул руки в карманы. Ему, скорее всего было холодно. Огонь ненависти не пылал в нем. Он был совсем тих. Пустой сосуд, который можно было наполнить, чем угодно. — Все, усмирилась? — Даньмир заметил, как грудь Богданы стала вздыматься реже, как расслабился замок из пальцев и руки едва замёрзли на холоде, а щеки горели теперь не от злости, а от колкого ветра осени. — Пойдем в дом. — Но продолжил сам стоять на месте, ожидая, примет ли Богдана предложение. Войти в дом сейчас означало некое примирение, уступок. — Пойдем. — Сил уже не осталось. Щека все ещё горела изнутри от удара мачехи, вызывая теперь только раздражение к ней, а не злобу. Богдана пошла в дом первой, а взгляд едва притупился. Она заметила вскользь, как шмыгнул в тени сеней дух, которого она раньше никогда не замечала. Глаза Богданы сначала расширились, затем прищурились. Она точно поняла, что ей не показалось. То была навья душа. Но...что это за дрянь такая? Раньше никогда Богдана не видела их присутствия рядом. Из за этого девушка застыла в дверях. Не решалась сделать шаг, пока в том же углу, не появились яркие жёлтые глаза, смотрящие на нее. Волосы встали дыбом по всему телу. Мурашки пробежались по ее спине и Богдана сделала шаг назад, врезаясь спиной в грудь жениха. Тот ловко поймал ее за плечи, посмотрел туда же,но... ничего не понял. Девушка дернула плечами, оставив в руках Даньмира только его же кафтан, а затем повернулась к нему, пряча страх за хмурым видом. — Замуж все равно не пойду. — Уже все решено. Губы Богданы сжались в тонкую полосу. Она фыркнула недовольно и скрылась за дверью дома. Шибаст, Морор, месяц ревун. Город кипел жизнью. Здесь она царствовала в полной своей мере. Она была родником силы, власти природы над людьми, колдунами, животными и духами. Все они жили в одной общей системе, наслаждаясь тем временем, что отведено им стало прожить бок о бок. Солнце только шло к горизонту, а разницы никто не замечал. Фонари освещали каждую улицу, в каждом доме горели свечи, наполняя их теплом и уютом. И торжественный дворец сиял от огней, которыми был усыпан. Юноша остановился, идя по одной из улиц. Взгляд его поднялся к небу. Там светил самый яркий из всех фонарей, ярче любого огня — луна. Сложив руки в карманы, он смотрел на нее. И живность города утихала перед величием этого зрелища. Все было нипочём. Лишь бы долететь и коснуться хоть раз самого манящего света на этой земле. Драгану сразу вспомнилось болезненное лицо матери. Такой же белой и бледной она была, как луна, оставшись в его воспоминаниях навсегда такой. А ему хотелось бы снова вспомнить ее румяной, веселой, с улыбкой глупой, от уха до уха и неровными зубами. Но теперь он проклят ее болезнью. Проклят помнить ее тусклой и умирающей на его руках. — Ну, чего ты встал, Драган? — Юнец подскочивший к нему, держал в руках мешок полный вещей, смотря на Драгана с полным обожанием. — Мы пойдем дальше? Или будем возвращаться во дворец? — Мальчишке, кажется, было не устоять на месте от желания и дальше гулять со своим другом, по ночному городу, который не спал никогда. — С чего это мне брать тебя дальше с собой? Ты можешь отрастить ещё пару рук? — Драган оглядел мешок в его руках внимательнее, бровь выгнулась чуть выше, а губы расплылись в ухмылке. — Брось. Ты пойдешь домой, Ивар. Тебе нужно отнести все вещи в башню и помочь Боледару. Забыл что ли? — Ну, Драган! Ну, пожалуйста! — Ивар был готов упасти на колени и просить о милости взять его с собой дальше, лишь бы не идти снова в башню колдунов. — Не хочу идти туда, там будет...эта женщина. Мне...— мальчишка зажался слегка и голову отпустил в плечи. — Страшно. Драгана это только рассмешило. Рука Драгана упала на макушку Ивара. Его волосы были сальными, грязными, но их белоснежный цвет не терял своего великолепия. Он потрепал его волосы в разные стороны, от чего Ивар зажмурился и слегка улыбнулся. Дорогие одежды Драгана вызывали внимание, а сам Ивар был незаметен для всех вокруг. Был одет он, как обычный хлопец, ничем не привлекал взгляды окружающих. — Ступай. — Снова повторил Драган. — Ну... пожалуйста.. — Голос Ивара стал теперь умоляющим, тихим, и возможно, если бы Драган был чуть внимательнее к своему помощнику, то точно заметил, как тот готов расплакаться. — Ивар. Не утомляй меня, ради...Не ради чего, просто иди уже, честное слово. — Драган убрал свою руку с макушки юнца, разворачиваясь на каблуках своих сапог, пошел прочь от перекрестка, где они стояли. Он спиной ощущал печальный взгляд Ивара, но не решился обернуться. Сейчас его не тревожил Ивар. И до Боледара дела тоже не было. Все, о чем думал колдун королевской башни — страх. Идя между больших улиц, они постепенно начали становится все у́же, все теснее, а с людьми становилось попросту сложно расходится на одной дорожке. Никогда Драган не понимал, как можно жить в таких домах, где руку соседу можно подать высунувшись прямо из своего окна. Зато он очень хорошо понимал, как можно спать на каменной кладке улицы. Он помнил запах грязи, отходов, которые он жрал. Помнил взгляды людей, которые шли мимо ребенка, что кукожился от мороза и стужи. Все помнил. Ничего не забыл. И ноги сами привели его к кварталу, где женскую любовь можно было получить за деньги. За очень большие деньги, женщина могла не просто дать тебе себя, как и сотни другим, она могла поддержать беседу, дать совет и даже цитировать великих мыслителей из книг. То были не просто проститутки, они были проводниками в мир удовольствия. Мир, который был скрыт за занавесками штор. Но Драган обходил дорогие дома утех, идя все дальше, все ближе к стенам города. Там, в опустошенных домах уже и не жили люди. Там на улице разжигали костры. Там люди жгли недоеденные остатки чьей то пищи, чтобы убрать от нее запах мусора. Лучше было жрать угли. Его вид здесь был чужим. Или эти люди были чужими для этого города. Они не были похожи на других морорвцев. Здесь собирались те, кто не смог обжиться в городе, те, кто остался отвергнутым им. Город не отпускал их, но и не давал права жить по-человечески. — Ты поздно. — Хриплый голос раздался возле одного из закутков, почти разрушенного дома. — Опять опаздываешь. Драган остановился, положил руку к бедру, где свисал его кафтан, украшенный вышивкой золотых нитей. Посмотрел в темноту. Там, где лежала его рука, был маленький кинжал. Нужно было одеться проще. Но Драган так спешил, что не подумал об этом. Хотелось просто скорее отсюда уйти. — Нож не поможет, королевский колдун, знаешь ведь. — Женщина, что стояла в темноте сделала шаг вперёд. Хотя и женщиной ее назвать было трудно, скорее девушка, которая выглядела и осунулась, как старуха. Это место делает людьми такими. — Я не доверяю тебе. — Сурово, но тихо произнес Драган. — Никто не посмеет напасть. Они видят...твою кровь. — Выходя из тени, вид, когда то знакомой девушки, что пахла лавандой казался чужим. Теперь она воняла потом, грязью и мочой. — И я ее вижу. — Но напасть посмеешь? — Не хочу. Тогда колдун убрал руку с ножа. Колдовать в этом квартале было нельзя, поэтому защищаться приходилось тем, что есть под рукой. И доверять здесь нельзя никому. Абсолютно. Даже тем, кого ты знал когда то. Они все меняются здесь. — Отдавай травы и я уйду. — Голос дрогнул. Чем больше он смотрел на девушку, тем быстрее хотелось уйти. — И что же, больше ты не хочешь воспользоваться моими услугами? Теперь, когда я в грязи. — Девушка улыбнулась, а между зубами показались дыры. Она постепенно гнила вместе с этим местом. И думать о том, что Драган когда то платил этой проститутке из элитного дома за секс, было странным. Теперь, ее не купили бы даже за...чёртовы копейки. — Теперь, когда в грязи, ты другой человек. — С отвращением ответил он и отвёл свой взгляд. — Отдавай то, чего я просил. Только так ты можешь заработать деньги теперь. Девушка швырнула прямо в лицо Драгана маленький мешок, и тот был дырявый, что немного травы и ее листьев высыпались на его дорогой кафтан. Лицо исказилось от гнева у девушки, было страшно представить, если она сейчас захочет напасть на него. — Я просто работала шлюхой, а ты...живёшь так. Ты живёшь, как подзаборная шлюха короля и Белодара! Щенок из трущоб! — Вопли девушки были противны. Но она только нахмурилась, а затем начала идти назад медленными шагами, сама испугавшись своих слов и их последствий. Не хотелось больше ничего говорить. Наказывать больную бывшую проститутку за ее гнев. Она не виновата была в том, как сложилась ее судьба. И Драган был уверен, что скоро трущобы поглотят ее, что не останется даже костей. Некоторые говорили, что трущобы были местом владения Мары, которая питалась от чужих судеб. Забирала нити колдунов и ведьм, которые переставали быть столь же крепкими, пока в них была магия. Мара не могла достать нити тех, чью кровь питала золотая вода. Поэтому она упивалась в наслаждении теми, кто слабел под ее гнетом и отдавал ей все силы через нити судьбы. Чаще всего эти колдуны и правда становились прислужниками Мары. Они поклонялись ей, совершали обряды, а черные волки в лесах становились ее верными слугами. И неясно было, что из этого становилось сказкой, а что было реальностью: существование колдунов-оборотней или власть Мары над трущобами Морора. В любом случае, Драган ушел. Ушел и больше никогда не хотел возвращаться туда. Никогда не хотел снова увидеть дом, где умерла его мать. Никогда не хотел видеть место, где нашел его Белодар. Он подобрал его как щенка, это правда. Вымыл, накормил, воспитал. Но даже об этом больше не хотелось вспоминать с благодарностью. Мешочек с травами Драган припрятал в кармане. Они нужны были ему с собой, в дальнюю поездку, которая предстояла ему. В забытое место богами и духами — Дезовен. Эти травы он хотел использовать, чтобы сотворить оберег для него, и для его верного помощника Ивара. Они бы защитили их от гневных духов нави, которые обычно не горят желанием проникать в Морор, однако, это не говорит о том, что они перестают быть голодными тварями, желающими сожрать любого путника. Готовым нужно было быть ко всему, но боль в груди не позволяла ему успокоиться. Уезжать на самом деле не хотелось совсем. Как бы он оставил Белодара с этой...шлюхой, которая продает себя за бесценок. Он ненавидел ее. Желал ее смерти. А теперь оставлял своего учителя, своего названного отца здесь. Одного. Без него. Если бы у Драгана было больше власти, он непременно зарезал эту тварь, пока она спит. Он бы высылал из нее всю силу, как она это делала со своими детьми, рождённых от Белодара. Но он не мог. Сколько не пытался, учитель никогда его не слушал, не хотел верить. И теперь пути их постепенно расходились вдаль друг от друга. Сердце жалобно ныло. Даже гнев Драгана не желал своему учителю, единственному оставшемуся ему близкому человеку, смерти. Но и спасти он его не мог. Настоящая ловушка Мары.