О нюансах жизни в регионах

      Пожалуй, в первый раз Влад начал испытывать какую-то искреннюю радость в жизни и рвение к учёбе. Ему нравилось ходить в школу, после занятий с Петей он действительно заинтересовался обучением и правда старался не прогуливать и не опаздывать. Драки перестали быть чем-то необходимым, как воздух, и единственной возможностью отстоять себя и показать свою значимость. Он обрёл того, кого правда хотел бы назвать другом, и даже систематические побои от бухающего отца не омрачали его широкой улыбки. Он привык так жить ещё давно. Маленький Вишневский осознал несправедливость мира, пожалуй, слишком рано, даже по меркам стран СНГ. Детство он, к сожалению, помнил, хоть и молился, что бы забыть это всё. Вот только Бог либо глух к его мольбам, либо специально издевается, потому что, несмотря на все ужасы, парень выжил и даже почти преодолел порог совершеннолетия. Весь изломанный, изнутри и снаружи, но он был жив. И это, пожалуй, было самой злой насмешкой. Влад часто разглядывал свои шрамы. Отпечатки злости отца, неудачные потасовки, просто случайные травмы. В какой-то момент прикосновения к рубцам стали чем-то вроде терапии. Кожа в этих местах была выпуклой и более плотной, осторожные прикосновения к ним успокаивали. Долгое время у Вишневского был только он сам, его шрамы и крики из-за стены, под которые он привык засыпать. Грязь перетекла из старой обшарпанной квартиры в мерзком городе в новую, которая совсем скоро перестала отличаться от предыдущей. Ковром служили разбитые бутылки, пачки из-под быстрорастворимой лапши, окурки и прочий хлам. Убираться в этом месте было попросту бессмысленно, как и пытаться вразумить родителей. А ещё, помимо самого себя и шрамов, была музыка. В наушниках он был почти всегда, заглушая тошнотворную ругань и собственные мысли, растворяясь в музыке. Некоторые тексты резали без ножа, заставляя по ночам беззвучно плакать в подушку, но эти эмоции были искренние, а потому ценные. Мать с самого детства приучала его к тому, что смехом можно перебороть всё, решить любую проблему, а потому Влад смеялся и зубоскалил, даже когда пьяный отец хватал за грудки и бил головой о стену, до тех пор, пока сын не отключиться, а потом, судя по ощущениям, пинал по рёбрам, пока не наскучит. Со всем можно справиться шуткой, верно? Поэтому, после набора мышечной массы, избиения превратись в драки. По-звериному жестокие драки. Заканчивались они только отключкой одного из оппонентов. А потом в жизни что-то перевернулось. Общение с Паркаевым, которое началось как обычная шутка, открыло перед ним что-то новое. Заботу от тёти Майи, возможность находиться в чистой и уютной квартире, есть что-то кроме ворованных сухих бич-пакетов в конце концов. Жизнь, кажется, действительно стала налаживаться. К концу сентября отца удалось запихнуть в рехаб и всё стало по-настоящему хорошо. Квартира стала чище, мать начала улыбаться не через силу, а действительно радуясь жизни. В первый раз Влад поверил в то, что жизнь может не быть дерьмом. А затем отец вернулся. Видимо, пришлось поднять связи, договориться и его выпустили достаточно быстро. Месяц спокойной жизни улетел псу под хвост. Он пришёл уже пьяным, набросился на мать. Младший Вишневский пытался что-то сделать, как-то ему помешать, но не смог. Не хватило сил. Тянулось всё мучительно долго, а затем осознание прошибло холодным потом по спине. Он больше не услышит её смеха, не почувствует редких, но таких желанных объятий, не почувствует запаха. Боли от ударов, когда отец переключился на него, Влад уже не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал и не слышал. В ушах стучала кровь и звенели последние слова матери. Дальше всё совсем как в тумане. Мужчина оставил его на кухне, рядом с телом. Парень попытался встать и его вырвало от боли и открывшейся картирны. Конечности не слушались, кажется, он заработал сотрясение и сломал пару рёбер. Мелочь, в основном он цел. Мозг отключился полностью и остались только инстинкты. Бежать. Бежать поскорее. Туда, где спокойно и безопасно. Он встал попытки с третьей, пошатываясь и держась за стену. На тело смотреть было невыносимо. Пусть матушка останется в памяти красивой, весёлой и живой, какой была весь этот месяц, а не изуродованным мешком костей и плоти. Закинув в рюкзак пару вещей он ушёл, не закрывая за собой дверь. Как он добрался до подъезда Пети он не помнил, обнаружил себя уже сидящим у двери и скулящим от боли. Не физической, конечно, на это уже плевать, травмы действительно просто меркнут по сравнению со звенящей пустотой в душе. На звонок решиться было тяжело, но Вишневский знал, что сейчас Паркаев спит и иначе быстро получить ответ не удастся. Сонное бормотание приятеля послышался в динамике.       — Петь, прости, что звоню… — собственный голос звучит совсем неестественно, хрипловато, отражается от стен подъезда эхо и врезается в мозг. Больших усилий стоит снова не сорваться на истерику, — Можно. Можно я приду?

***

      Петя проснулся слишком рано для каникул, часов в пять утра, от вскрика, раздавшегося из гостиной. Поспешив туда, он увидел сидящего Влада, который тяжело дышал, прижав колени к себе и обхватив их рукой, вторая машинально водила рукой по торсу с россыпью шрамов, взгляд чёрных глаз был направлен в пустоту. Парень сонно проморгался, пытаясь осознать ситуацию. Мало того, что спросонья он ничерта не понимал, так ещё и зрение хреновое. Паркаев осторожно приблизился, присев на корточки рядом с диваном и положил ладонь на его колено. Вишневский испуганно дёргается, возвращаясь в сознание и отшатывается от чужой руки. За окном немного посветлело и на теле подростка стали различимы бинты, покрывающие грудь, плечи и предплечья, и синяки. Пётр сочувственно поджал губы и опустил руки, садясь на пол по-турецки.       — Хочешь чаю? — неловко спросил он.       — Уходи, — Влад смотрел на приятеля ощетинившемся волком, — Дай мне побыть одному, — остатки кошмара всё так же крутились в его голове, к горлу подкатила тошнота.       — Я тебя не оставлю, — староста тепло улыбнулся. Чтож, видимо, поспать ещё он сегодня не сможет, а значит нужно заняться чем-то полезным. Например, помощью тому, кому сейчас явно ужасно плохо, — Что случилось? Ты… обещал рассказать.       — Не мог я такой хуйни сказать, — привычно отшутился юноша, недовольно хмурясь, — Чаю? Ладно, давай, — попытка перевести тему была слишком уж резкая, не заметить такое невозможно.       — Влад… — Паркаев тихо хмыкнул, потёр переносицу и зевнул, — Чай я поставлю, но съехать с темы у тебя не выйдет, не-а. Если у тебя какие=то проблемы, то…       — Проблемы? У меня? Пф-ф-ф, ну что за ересь? У меня всё в полном порядке! — и снова паясничает. Ну куда без этого, — Ты, кстати, ещё симпатичнее без очков, не думал линзы носить?       — Спасибо, я просто очки надеть забыл… Знаешь, когда просыпаешься от чьего-то крика, то немного не до этого. Так что произошло? — Петя чуть склонил голову на бок, вглядываясь в глаза напротив.       — А ты обычно просыпаешься под трели утренних пташек? Сорян, нарушил традицию, — он усмехнулся и пожал плечами, отворачиваясь. Стоило прикрыть глаза на секунду, снова эта мерзкая картина. Рот наполнился слюной, тошнота поднялась совсем высоко и Вишневский сорвался с места, скрываясь в туалете. На этот раз позыв сдержать не удалось.       Пётр сидел пару секунд в недоумении, прежде чем встать и пойти готовить завтрак. Просто яичница с помидорами, довольно простенько, но готовка отлично нервы успокаивает. Приятель вернулся через полчаса и завтрак уже успел остыть, а сам староста сидел за столом, уже в очках, и пил чай, уставившись в телефон. Подняв голову на вернувшегося парня, он молча пододвинул ему тарелку с яичницей. Влад так же молча кивнул, смахнув оставшиеся слезинки с ресниц и сел напротив, приступая к завтраку. Всё как-то странно. Неестественно Тепло, спокойно, вкусно и комфортно, будто бы ночных событий вовсе не было. Парень молча поел, помыл за собой тарелку и сел на диван, откидывая голову на спинку дивана, прикрыв глаза.       — Мне… Просто приснился кошмар, — тихо выдохнул он, закрывая лицо руками. Слова давались тяжело, но в то же время хотелось выговориться. Паркаев всё равно ничего не знал о его семье, конечно, ведь на все вопросы он получал только уклончивые отшучивания. Но сейчас случай совсем другой. Вишневский разбит и сломан окончательно, — Ночью кое-что произошло, но об этом лучше не спрашивать, я… я расскажу позже, — он понимает, что долго скрывать произошедшее не получиться и совсем скоро узнает весь город. Убийство это событие громкое. Не позже часа дня, каждая собака будет знать. Нужно успеть рассказать до новостей. Послышался тихий скрип двери им на кухню вышла сонная Майя, потирая глаза. Влад поспешил укутаться в плед, что бы прикрыть бинты и синяки, — Тёть Май, доброе утро, как спалось? — защебетал он снова улыбаясь, как ни в чём ни бывало.       — Утречка, мальчики, вижу, вы уже проснулись? Спалось неплохо, солнышко, — женщина тепло улыбнулась и чмокнула племянника в макушку. В сковородке нашлась ещё одна порция яичницы. Заварив себе кофе, она села за стол, что бы быстро позавтракать. Помыв посуду она села на диван к гостю, — Что ж, я проснулась и готова слушать, — говорила она с лёгкой тёплой улыбкой, чуть наклонив голову на бок, — Что произошло?       — О, всё в порядке, я просто… — он осёкся, заглянув Майе в глаза, столько спокойствия, понимания и заботы, что стены, которые он строил вокруг себя просто рухнули и он подтянул колени к груди, пытаясь хоть как-то себя успокоить, — Да... Да всё нихера не в порядке! Я думал… Думал, что отца закроют в рехабе и всё будет хорошо, мама радовалась, была счастлива, наконец-то я увидел смысл своей грёбаной жизни, но он вернулся, — фонтан эмоций стих и Вишневский потух, по щекам покатились горячие слёзы отчаяния, — Он пришёл вчера вечером. Бухой, наверное, обдолбаный… Моей… Моей мамы больше нет. Я сбежал, — он снова вспыхнул и в ярости вскочил, бродя кругами по комнате. Плед упал на пол, обнажая истерзанное тело, — Не могу я больше находиться там! Не могу смотреть ему в глаза, терпеть всё это! Я устал. Я так устал, Тёть Май… Можно… Можно я просто останусь тут? — голос предательски задрожал и парень понял, что больше не может стоять на ногах, просто оседая на пол и сворачиваясь клубочком, — Я обещаю не создавать проблем и уйду, как только скажете. Просто… Хотя бы пару дней… Пожалуйста, — он уткнулся носом в колени, затих и мелко задрожал от беззвучного плача, больше не в силах сдерживаться.       Повисла тишина. Петя молчал, не зная, что ему и сказать, а Майя просто ждала, когда Влад скажет всё, что хотел, глядя на него с всё там же пониманием и сочувствием. Он в первую очередь для неё ещё ребёнок, а дети не должны попадать в такие ситуации. Женщина встала с дивана и осторожно подошла к парню, не решаясь его коснуться.       — Солнышко, — начала она мягко, осторожно подбирая слова, — То, что произошло ночью — ужасно, и мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить, но тут ты в безопасности, я тебе обещаю. Тебя никто не тронет, можешь оставаться здесь, сколько захочешь. Он сюда не придёт, — Майя протянула руку к парню, совсем как к дикому зверьку, позволяя ему самому решить, принимать ли её. Вишневский рывком прильнул к женщине, обнимая её, рвано дыша и продолжая плакать и поскуливать.       — Спасибо, спасибо, я… Я не буду обузой и нахлебником, я буду помогать, всё, что скажете, сделаю, правда, только побыть бы здесь подольше… Только… Пожалуйста… — он говорил быстро, сбивчиво, стараясь доказать Майе, что помощь ему не будет ошибкой.       — Тише, тише, милый, всё хорошо, — она осторожно поглаживала его по волосам, второй рукой обнимая, — Дыши, слышишь? На четыре вдох, на шесть задержать и на четыре выдох. Давай, повторяй за мной, — женщина начала дышать глубоко, спокойно, показывая пример Владу, тот с трудом, но повторял, хотя тревога ещё не до конца отступила. Майя взяла его лицо в руки, чуть отстраняясь и заглядывая в глаза, — Как тебя зовут?       — Влад… Владислав Вишневский, — непонимающе пробормотал он.       — Очень хорошо. Сколько тебе лет?       — Семнадцать полных, восемнадцать в следующем месяце, — в глазах виднелось замешательство, но тревога всё ещё сдавливала грудь, не давая вздохнуть нормально, так что на вопросы сил сейчас явно бы не хватило.       — Как меня зовут?       — Майя Паркаева.       — Ты знаешь, где находишься?       — Я в вашей квартире.       — Умничка, — женщина тепло улыбнулась и погладила парня по голове, — Сколько пальцев я показываю? — она показала четыре.       — Че… Четыре, — пробормотал он. Тревога постепенно отступала. Влад не понимал, зачем все эти вопросы, но Майе доверял достаточно, что бы просто отвечать.       — Как ты себя чувствуешь?       — Мне… Тяжело дышать, сердце бьётся, как после долгого бега, зрение расплывается и… Холодно… очень холодно, — анализ состояния это непросто, но физическое оценить проще эмоционального.       — Молодец, а что ты чувствуешь?       — Я… Я не знаю, — он опустил голову и стыдливо отвёл глаза, — Всего так много, я не могу выбрать что-то одно. Я… Я не понимаю. Простите, простите пожалуйста… Я правда стараюсь…       — Тш-ш-ш, милый, всё хорошо, — женщина осторожно подняла его голову, восстанавливая зрительный контакт, — Я с тобой, ты большой молодец, я очень тобой горжусь. Давай я буду просто перечислять, а ты кивать, согласен? — Влад неуверенно кивнул. Тревога с новой силой вонзила когти в горло, лишая возможности говорить, так что предложение было как нельзя кстати, — Итак, ты чувствуешь страх? — парень осторожно кивает, — Ты боишься за себя?.. Значит за кого-то? — снова кивок. На себя правда было плевать. Всегда. Важна была мать, другие люди, сейчас вот безопасность Майи и Петра. Всегда что угодно, но не он, — Переживаешь за нас? — кивок, — Солнышко, всё будет хорошо. Он не найдёт нас и тебя здесь. Ты в безопасности. Веришь мне? — несмелый кивок, — Хорошо. Ты чувствуешь безнадёжность? Будто бы весь мир рухнул и ты не знаешь, что делать дальше? — Вишневский всхлипнул несколько раз, кивнул и снова расплакался, обнимая тётю, — Плакать это нормально. Дай волю эмоциям, не нужно этого стыдиться. Петь, принеси чай, пожалуйста.       — С ромашкой? — подал голос Паркаев. Послышался щелчок и чайник скоро зашумел, нагревая воду.       — Да, с ромашкой. И капни немного валерьянки.       — Простите за это, я… Что-то совсем плохо стало, — через какое-то время повисшей тишины сказал Влад и тихо усмехнулся, отстраняясь и вытирая слёзы, — Не хотел доставлять неудобств.       — Нет-нет, солнышко, всё хорошо. Я работаю психологом-психиатром, это не доставило мне никаких неудобств. Мне нравится работа и я люблю помогать людям, так что не переживай об этом.       — Ага, тётушка у нас добрейшей души человек, не переживай на этот счёт, — Петя чуть улыбнулся, протягивая приятелю кружку с горячим чаем, — Ты молодец, что выговорился. Стало легче или ты просто закрылся?       — Я думаю… Думаю действительно стало чуть полегче, — Вишневский неуверенно улыбнулся и взял протянутую чашку, чуть отпивая, — Спасибо, очень вкусно.       — Если тебе полегчало, то могу я тебя осмотреть? Повязка наложена хорошо, не спорю, но мне нужно убедиться, что всё хорошо, а не «в порядке».       Парень неуверенно кивнул и покосился на Паркаева. Тот понимающе кивнул и удалился в свою комнату, что бы не смущать никого и вернулся, после того, как его позвали. Влад, уже в футболке, а не в одних только шортах, и Майя сидели за столом, непринуждённо болтая. Что ж, это говорит о том, что ему действительно стало лучше, а это радует. Пётр сел рядом, присоединяясь к разговору. Они обсуждали, что будет на обед и чем заняться днём. Как будто не было утренней истерики, тяжёлого разговора и ночных событий, но это не ощущалось неправильно. Вишневскому нужно время, что бы переварить произошедшее и принять ситуацию. Бередить свежую рану было бы попросту глупо, нужно дать ей затянуться. Тётя постаралась помочь, успокоить и немного подлатать израненную душу, но пережить травму за него она не сможет. Парень он сильный. Да, сломался, но жить дальше сможет. Особенно если он не вернётся в ту обстановку и рядом будут люди, что бы помочь. Больно, плохо и сложно, но жизнь на этом не заканчивается. И всё правда стала приходить в норму. За каникулы они научились спокойно жить втроём. Тётя, конечно, зачастую пропадала на работе, зато мальчики прекрасно проводили вместе время. Делали дела по дому, готовили, дурачились, иногда прерываясь из-за работы Пети. Жизнь шла своим чередом. Влад иногда плакал во сне, тихо, почти беззвучно, так что узнал об этом Паркаев только когда вышел ночью воды попить. Он не знал, что с этим делать, стоит ли говорить на эту тему, так что просто помалкивал. Днём приятель, который уже успел стать другом, вёл себя нормально, и, если бы не это случайное открытие, то никаких подозрений его поведение не вызывало. Разговор он всё откладывал и откладывал, а потом вернулись учебные будни и времени на это попросту не осталось. Учёба, работа, домашние дела. Раны на сердце Вишневского понемногу затягивались. Отец действительно не приходил, ни в школу, ни в его новый дом. Ни единой весточки, ни звонка, ни СМСки. Это правда успокаивало, дарило чувство защищённости и безопасности.