Ублюдски хрупкие

Какие же ублюдски хрупкие люди. Не разодрать гортань, чтобы стоны ловить изнутри, и, целуясь, даже не вырвать кусок языка. Не вгрызться до самых костей. Не зажевать сухожилия. Чужой крови не проглотить. А трахаться? Обязательно подготовка. Обязательно смазка. И "бешеное ты животное, тебя любая нормальная девушка бросит, если во время этого сделаешь ей хотя бы немного больно" с последующим закатыванием глаз от Матако. Хотя сама она, как и заметил Камуи, едва ли была против, если бы во время этого Шинске сделал ей больно. Но и нормальной девушкой, собственно, назвать ее было тяжело, вклинился Такечи, и Матако схватилась за револьверы. Смеясь, скрывался из вида членов Кихейтая Камуи под грохот выстрелов и девчачьи вопли. Ну какие же ублюдски хрупкие люди. Построить целую секс-индустрию на тупом пихании туда-обратно и иметь настолько огромную армию озабоченных извращенцев. Без боли, от которой задыхаешься, как в последние мгновения своей никчемной жизни. Без разорванных артерий, выпускающих наружу пульсации сердца, и без раскрошенных костяшек. Серьезно, чем их вообще привлекает лишенный своих важнейших аспектов секс? Это в тебе говорит Ято, мой друг, отзывался Бансай, не поворачивая головы. Камуи не думал, что его услышат через эти дурацкие штуки на ушах. "В занятиях любовью, той, что не приравнивается к разрушению, и впрямь есть нечто, заставляющее пылать сердца. Но доступно ли оно аманто... уже другой вопрос". Камуи ничего не оставалось, кроме как чесать затылок и дуть щеки. Сложно. С Ято все намного проще. Любишь – выпустишь кишки. Ненавидишь – тоже выпустишь. Ну какие же ублюдски хрупкие эти люди, мысленно рычал Камуи, впервые вжав Такасуги в стену, там, в коридоре. "У тебя спортивный интерес к этому самураю или ты на серьезных щах втрескался?" Подумай, Абуто. Камуи хмурился, вспоминая, испытывал ли вообще когда-нибудь столь сильную готовность идти на жертвы. Задумывался ли когда-нибудь о ком-то, кроме своей матери. И жалел ли хоть раз, что был наделен своей силой, после всех этих полусаркастических лекций подчиненного. Он слишком легко мог навредить им. В том числе Шинске, ведь секс подразумевает, что нужно открываться друг другу. Он слишком легко мог сделать эту ночь последней в жизни Такасуги, потому что тот и не думал сопротивляться, а Камуи, даже если такого исхода не особо желал, с катушек слетал по щелчку пальцев. Наверное, в первые в жизни он боялся. Боялся перегнуть палку. Все-таки, эти люди просто невыносимо хрупкие. – Ну и ну. Шинске выдохнул дым со вселенской невозмутимостью, когда Камуи растерянно попытался ткнуться ему в губы. – Никогда бы не подумал, что ты такой неженка. – .. Что? Такасуги свел брови. Свысока обвел его своим взором, выдерживая паузу, приложил к губам кисэру и затянулся табаком. Выдохнул прямо в лицо. – Я не сахарный, говорю. Тебе незачем сдерживаться. И Камуи рассмеялся. Какие же ублюдски хрупкие эти люди. Но будто бы его смог заинтересовать обычный человек. Конечно же, Шинске никогда не был обычным. Конечно же, иного ответа от него ожидать и не стоило. Конечно же, даже с телом, явно уступающим Ято по всем параметрам, его выражение лица просто не могло быть другим. Шинске глубочайше поебать. И одного пересечения взглядов достаточно, чтобы сорваться. Сорваться к чертовой матери. Чтобы утром всплескивать плечами со своей неизменной улыбкой на допросы отказывающейся верить в очевидное Матако, главной темой которых, безусловно, будет вопрос о причинах внешнего вида Такасуги, словно "сто раз войну с аманто прошедшего". Хотя это всего-лишь два вывиха. Люди действительно хрупкие просто ублюдски. Намного хрупче, чем можно было бы себе представить. Звук разорванной струны заставил Камуи отвлечься от бесцельного листания "книжки с каракулями". От леденца, покоящегося у него во рту, в очередной раз отвалилась палочка. Кажется, леденцам не нравилось, что их используют не по назначению и безжалостно сгрызают, вместо рассасывания. Впрочем, Камуи тоже не нравилась леденцовая диета, которая якобы должна была предотвратить бесконечное выедание им провизии корабля, поэтому он благополучно расправлялся с недельным запасом леденцов в первый же день. Он метнул взгляд на источник звука, туда, где Такасуги сидел над сямисэном. Шинске тихо цыкнул, и по его окровавленному пальцу стало ясно, что он порезался лопнувшей струной. Выразительно округлившимися глазами Камуи наблюдал, лежа на спине и свесив голову с койки, как такой стойкий и мужественный глава Кихейтая принялся обрабатывать порез. Порез столь ничтожный и малый, и все равно почему-то заставляющий хмуриться. Без труда увиденное могло сделаться причиной насмешки, но Камуи понял, что не усмехнется. Он лишь смотрел. Смотрел завороженно и озадаченно. И не проронил ни слова, даже когда Такасуги, закончив с раной, глянул на него с еле уловимыми нотками вопроса. Может быть, Шинске и впрямь необычный. Конченный псих – более, чем вероятно. Но он все-таки человек. До невозможного хрупкий человек. Камуи не помнил, что произошло между тем, как он прикоснулся губами к его порезу, а после безмолвно выпорхнул за дверь, одарив напоследок своею коронной улыбкой. Зато прекрасно помнил кое что другое. Его лицо, красное совсем не от крови. Его тяжелое дыхание, сбитое не от бешеного темпа, и пальцы. Эти грубые пальцы, что разрисовывали спину бездонными царапинами, вдруг растерявшие всю свою беспощадность. Мягкие. И легкие. Способные лишь цепляться за плечи Камуи. Шинске одергивал его несколько раз. Камуи не послушался. Он и сам не знал, для чего решил пойти на нечто, что ему никак не удавалось понять. Но ничуть не жалел. Увидеть Шинске таким определенно стоило богатств всей вселенной и его стараний вновь не сорваться. Зардевший, горячечный. По-настоящему возбужденный. Заниматься нежным сексом было неимоверно странно, однако Камуи твердо решил, что ему нравится. Не из-за ощущений. Из-за Шинске. Из-за того, как его прошибало оргазмом. Из-за того, как судорогой пробирало его ноги. Из-за того, как едва ощутимо мокли его ресницы. Не от ярости. Не от боли. От чего-то совсем иного. Такасуги понравилось тоже. Он не признал. Точнее, в целом не сказал об этом ни слова. Переведя дух, сел, не выпутываясь из объятий Камуи, и взялся за кисэру. Шинске никогда не говорил о сексе. Но его тело говорило за него самого. Это хрупкое тело безумца. Какие же, мать его, ублюдски хрупкие люди. Но что-то в этом определенно есть.