Anima

      Ёнджун ненавидел три типа людей: надменных, глупых и бесстрашных. Если первых он обходил стороной, предпочитая держаться подальше, а вторые его раздражали своей неспособностью учиться, то третьи часто воплощали в себе черты первых двух, и плюсом к ним добавлялось желание лезть туда, куда не следовало бы.         Каждый в деревне знал, что нельзя ходить в восточный лес. А если вдруг случайно там оказался, ни в коем случае не стоит углубляться в чащобу, где среди деревьев удобно притаился маленький домик с разбитым вокруг него садом. Говорили, что цветы в том саду волшебные, но никакие чары не спасут безумца, покусившегося на чужое добро.         К сожалению Ёнджуна, безумцев хватало. Тех самых бесстрашных, которым надоело томиться в душных трактирах, и они то на спор, то бахвальства ради, а то из тупости лезли в его лес. Будучи древним существом, Ёнджун, как и все ему подобные, был малость сумасшедшим и совсем капельку жестоким. В конце концов, ему ничего не мешало вырезать всю деревню, а так дело ограничивалось только редкими индивидами.         Пропавших в лесу людей никто не искал. Местные не стремились соваться туда, где их не ждало ничего, кроме смерти, а у проезжающих мимо рыцарей хватало своих забот, помимо поисков потерявшегося в лесу пьяницы. Так Ёнджун и жил бы себе тихо-мирно, наводя страх и ужас на жителей деревни, если бы однажды на границы его леса не покусился мелкий аристократ, напрочь отказавшийся слушать чужие бредни.         Тот представлялся всем как Тэхён. Вокруг него ходили слухи, что он то ли сосланный внебрачный сын какого-то важного чиновника, то ли чей-то любовник, вынужденный покинуть столицу в надежде укрыться от гнева обиженного супруга. Ёнджуну в целом было всё равно, что там говорят. Сплетни долетали до него шёпотом ветра и улетали прочь. Ёнджун возился в своём саду, а люди играли в свои выдуманные пьесы.         Вот только аристократ этот доморощенный оказался непробиваем не только к слухам, но и к наставлениям. Он выкупил кусок восточных земель с прилегающим к ним лесом и занялся строительством дома. Местный староста ходил за ним по пятам и уговаривал выбрать другое место, а не то тот накликает беду на всю округу. Аристократ отмахивался, староста от страха изжевал себе все ногти, деревня замерла в напряжённом ожидании.         Пролетело две зимы, прежде чем дом, больше напоминающий особняк, был построен. Ёнджун всё так же отлавливал бесстрашных идиотов, жители деревни слагали в его честь истории, одна мрачнее другой, а аристократ занимался своими аристократическими делами в гостиничном номере или уезжал куда-то на несколько недель.         С наступлением весны, когда лес оттаял, деревья расправили ветви, а цветы сбросили зимние шапки, первые идиоты начали слетаться на его сад, как пчёлы на мёд. После третьей истоптанной сапогами клумбы Ёнджун психанул и вынес на окраину леса корзину с погибшими цветами, среди которых красочно лежала отрубленная голова с застывшим ужасом в глазах. То, что его подарок попал на границы участка аристократа, было чистой случайностью. Местные жители, в чьей адекватности Ёнджун сомневался уже давно, усмотрели в этом какой-то тайный смысл. Ветер, как заправский сплетник, всё ему донёс, шелестя занавесками на кухонном окне. И про то, что этого Тэхёна теперь считают то проклятым, то мессией, то хотят сделать жертвенного агнца. Ёнджун досадливо отмахнулся. Люди вечно придумывали себе какие-то сказки.         Увы, в этот раз он недооценил силу коллективного безумия. Ёнджун проснулся среди ночи от вспышек света под веками и фантомного ощущения огня в руках. Его лес горел. Местные отчего-то решили, что очень разумно будет прийти к дому аристократа ночью вместе с горящими факелами и поджечь его. Они не думали, что огонь перекинется на деревья. Они не представляли, что лес будет звать на помощь.         Чтобы унять пламя, Ёнджуну потребовались почти все его силы. На рассвете он рухнул на холодную и грязную землю, где остатки талого снега смешались с пеплом, и уставился на светлеющее небо. Ветер тихо шептал слова утешения и трепал ему взмокшие волосы. Послышались шаги. Ёнджун повернул голову и сквозь редеющий кустарник разглядел силуэт, закутанный в длинный дорожный плащ. Тот приближался медленно, пошатывался и хватался за деревья, чтобы удержаться на ногах. И чем ближе он подходил, тем отчётливее Ёнджун видел растрёпанные волосы, покрытое сажей лицо, большие глаза и искусанные в кровь губы.         «Тэхён», — прошептал ему ветер.         Аристократ тоже его заметил, остановился на середине шага, замер, как пойманная в ловушку мышь.         — Ты, — проговорил тот хрипло.         Ёнджун моргнул и отвернулся. Куда бы человек ни шёл, его это не касалось.         — Это ведь ты, правда?         Шаги начали приближаться. В поле зрения показался замызганный подол плаща и грязные сапоги.         — Это из-за тебя?         Зароптали деревья, закричал ветер, застонала земля. Ёнджун зарылся пальцами во влажную почву и мысленно попросил их успокоиться.         — Кто ты?         Ветер рванул полы плаща, аристократ покачнулся и как подкошенный рухнул на землю, с искусанных губ слетело тихое шипение. Ёнджун повернул к нему голову и молча выгнул одну бровь.         — Почему ты выбрал меня? — спросил тот тихо и как-то устало. Из того, что Ёнджун помнил о людях, так звучали те, кто уже примирился со своей судьбой.         — Я не выбирал тебя, — сказал Ёнджун так же тихо. — Это сделали люди.         — Из-за тебя. Я всего лишь хотел тихой и спокойной жизни, а не сумасшедших под своими окнами. — С каждым словом голос аристократа набирал силу, звенел обнажёнными чувствами.         — Скажи это людям, — ответил Ёнджун и медленно сел. Перед глазами плясали чёрные точки.         — Я не могу вернуться обратно, — покачал головой аристократ. — Они убьют меня.         — А если останешься здесь, то умрёшь сам или тебя убью я. Выбор у тебя не велик.         — Кто ты? — снова спросил тот.         Ёнджун не ответил. Он поднялся на ноги и побрёл в сторону своего сада, ветер ласково гладил его по лицу, деревья подставляли ветви, чтобы он не упал. Шагов позади не было слышно.         «Кто ты?» — эхом разносилось под сводом леса.         «Душа», — прошептал ветер на пороге дома и унёсся прочь.         Внутри пахло цветами и высохшей корой. Ёнджун рухнул на незаправленную постель и зарылся лицом в подушку. Силы возвращались медленно, капля за каплей, сознание заволакивало дрёмой. Ёнджун уснул под тихий шёпот цветов и ласковое пение земли.         А проснулся от беспокойства в сведённых судорогами руках. Сад плакал, надрывно, громко, как человеческий ребёнок, потерявшийся в лесу. Стояла глубокая ночь. Ёнджун вышел на крыльцо и вгляделся в царящую над цветами темноту. Под светом убывающей луны, выглянувшей из-за облаков, он заметил полы знакомого плаща, растрёпанные волосы и покрытое сажей лицо. Сладко пахло кровью. Ёнджун нахмурился и сбежал с низких ступенек, упал на колени рядом с телом, прислушался. Аристократ дышал, но слабо, его грудь еле заметно вздымалась, глаза под закрытыми веками метались из стороны в сторону. Лоза опутывала его запястья, вспарывала тонкую кожу острыми шипами. Кровь ручейками стекала на землю и тут же впитывалась в неё.         — Глупый человек, — прошептал Ёнджун.         Он коснулся пальцами холодной щеки, закрыл глаза и прислушался. Жизнь медленно вытекала из аристократа, его силы уходили в почву, его время распускалось алыми бутонами ирисов. Он был не первым и далеко не последним, чья кровь послужила водой для сада, но почему-то Ёнджун испытал что-то похожее на сожаление.         Аккуратно, чтобы не повредить кожу ещё сильнее, Ёнджун снял лозы. Те взметнулись к его лицу, мазнули острыми шипами по подбородку и ушли обратно под землю. Капли крови попали на губы. Ёнджун снял их кончиком языка, пробуя на вкус лёгкую сладость уходящей жизни. Снова выступила луна. Этот аристократ — Тэхён, подсказала память — выглядел таким юным. В свои двадцать три по человеческим меркам он считался мужчиной, но Ёнджуну казался совсем ещё ребёнком.         Бутон ириса склонился к его плечу. Ёнджун погладил тонкие лепестки, под кончиками пальцев слабо бился пульс. Время Тэхёна было на исходе. Налетел ветер, зашептал незнакомыми голосами, закачались цветы, застенала земля. Немое осуждение наполнило грудь. Ёнджун склонился над Тэхёном, обвёл взглядом черты лица, коснулся полной нижней губы с маленькими запёкшимися ранками и потянул из себя крупицы заново скопившейся силы.         — Моя душа — твоя, — сказал он и прижался ко рту Тэхёна, вдыхая в него жизнь.         Всё застыло: деревья, небо, безмолвная луна. Ёнджун отстранился, сел на пятки и стал ждать. Прошло несколько часов, прежде чем мир возобновил своё движение.         Затрепетали веки, Тэхён моргнул и посмотрел на Ёнджуна. Его глаза были затянуты бледной дымкой, совсем как у него самого.         — Душа, — прошептал Тэхён и протянул руку.         Ёнджун грустно улыбнулся и сжал холодные пальцы. Чужое сердце тихо стучало на кончике языка.