This chemistry is static \ Эта химия неизменна

      Ее дыхание успокаивало мятежную и агрессивную суть. Усмиряла бурю, что ежечасно грозила разметать осколки витражей, что составляли его рассудок. Так давно он не чувствовал такого покоя внутри. А знал ли он раньше, что это такое, этот «покой»?       Воздух, что проходил внутрь благодаря вздоху, будто был свежим и дурманящим, словно они не заперты в проклятой студии. Что-то внутри тихо светило и это было подобно полету свободных, беззаботных птиц.       Демон никогда не видел птиц, только пару ворон, что по какой-то иронии судьбы очутились в Цикле. Но Одри видела птиц, слышала их необычное пение, когда жила в мире людей. Оно стало для Чернильного Демона чем-то новым, как если бы глухой впервые услышал пташек, никогда ранее не ведая, что они способны издавать такие причудливые природные мелодии.       Дыхание прошлось по коже, как легкий ветерок пригорода, вдали от бетонных и каменных стен многоэтажных зданий. Далеко от дымных котлов, высоченных труб заводов, выбрасывающих высоко в небеса грязь и сливающих вниз в океан отходы. Он никогда не видел солнечного света. Никогда не понимал стремлений всех тех, кто застрял в Цикле, всех, кого заперли вместе с ним. Он никогда не ощущал безграничного простора полей, не наблюдал дали с холма, не слышал запах свежескошенной травы и полевых цветов. И не видел смысла ради этого бороться с Судьбой.       Желтые метелки золотарника, синие и фиолетовые гиацинты, аромат которых способен сбить с ног и перехватить дыхание, мелкие капельки цветков незабудки, головокружительный аромат ландышей, роскошные вишневые сады, овеянные розовым безумием, глицинии, в цветущие лианы которых хочется окунуться с головой, навсегда запечатлеть этот образ великолепного буйство красок и цвета.       Теперь он стал понимать. Как много всего того, что он не видел. Как много есть того, что он никогда не увидит в живую. Как часто случается так, что не ценишь то, что имеешь, и как стремительно ощущаешь потерю, когда навсегда лишаешься этого?       В погоне за тем, чего не имеешь, но жаждешь, не стоит забывать о том, чем уже владеешь. Ведь можно лишиться и этого.       Теперь для Демона это перестало быть просто пустыми словами Потерянных об утраченной жизни. Все эти ощущения и память перешли к нему от Одри.       Они теперь одно. Никто, ничто не способно обернуть это вспять. Ни Хранители, его заклятые враги, ни чудовища нижних уровней, не смеющих выползать выше, не сумеют отделить от него Одри. Твари, как клубок аспидных змей, бьются в злобном аморфном сгустке, шипят и выжидают твоей слабины. Дрю повезло не столкнуться с ними, своей природой они схожи с четырехпалыми пауками.       Сердце болезненно замирает временами. Это значило, что она куда-то уходила вглубь него. Тихое эхо зарождающего страха шептало — не исчезнет ли однажды она так насовсем?       Иногда Одри, будто полностью растворялась, забывалась в чернильной колыбели.       В самом начале их нового пути Чернильный Демон не так часто, как следовало бы, приближался к ее сосредоточию жизни, чтобы выяснить ее состояние. Он никак к этому не относился, глухое равнодушие сквозило в его сердце и текло по венам. Однако он многого не учел тогда. В особенности, как сильно повлияет на него она, когда они станут едины.       Сейчас, когда перемены вступили в свои права, потеснив старые предрассудки и боль древних шрамов, он не был бы так глух к мучениям и ужасу Одри. Но уже поздно. Стену, которой она отгородилась от него, будет сложнее преодолеть.       Надежда. Перемены трансформировали его. Перемены должны были преобразить и ее…       Раньше он любил душить надежду у других, у невольных жертв его крутого нрава и мятежного жестокого существа. Теперь он сам холил и лелеял ее, тщательно и ревностно оберегая от недоброжелателей. Иногда ему чудилась зубастая тень кары, которая вплотную приближалась, нависала над ним. Ужас тяжелой поступью шагал неподалеку, подбрасывая картины того, как уже с ним жестоко обходятся в отместку за то, что все эти годы вытворял он сам с людьми. Он страшился, что найдется кто-то на замену его роли в Цикле, кто сумеет устроить персональный ад уже ему — Чернильному Демону. Приходилось зорко следить за обстановкой в Чернильном мире и за Чернильной Машиной, душить и скручивать душу Уилсона, чтобы она не сумела переродиться и продолжала дергаться и извиваться во тьме чернильного чрева. Его криков Одри не слышала и это было правильно.       Бессилие. Ярость. Все это он испытал, когда понял, что его заперли в комнате и не собираются выпускать.       Джоуи тогда, несколько десятилетий назад, когда впервые увидел свое творение, испытал к нему неприязнь и какую-то брезгливость, как к надоедливому вредителю. Тогда Демон не понимал причины. Сейчас он ее знает. Дрю боялся за свою репутацию, за непредсказуемую реакцию инвесторов. Студии очень нужны были деньги, дела шли плохо. Но не по вине же неправильного мультяшки все так обернулось с финансами? Он не просил Джоуи оживлять его, заставлять окунутся в сложный и противоречивый реальный мир. Это была идея одержимого человека, готового идти по головам и подставлять тех, кто ему доверился. Его безумная мечта обрела такую отвратительную форму в лице Чернильного Демона, тогда еще безобидного и наивного. Как легко Дрю отказался от него, выбросил, как игрушку с производственным браком. Как просто он принял решение приносить настоящие жертвы Машине, не считаясь с чужими жизнями.       Тихая дрожь прошла по хребту. Приглушенный чужой всхлип и шмыганье носом. «Одри?» — он позвал ее. Это ведь была ее дрожь и всхлип. Он то смирился с тем, как с ним обошлись люди в начале его жизни.       Тишина. Полый мрак и тяжелая почти осязаемая глухота. Он решил не тревожить ее больше необходимого.       Узы. Что такое родная кровь? Что есть друг? Какого иметь кого-то, кого можешь пустить близко к себе? Он начал боялся за нее, когда девушка надолго замолкала и не подавала никаких признаков присутствия. Но это не то… Это не так, как хотелось бы… То, что происходило с ним и что побуждало хоть что-нибудь сделать с происходящим, лишь бы не плыть глупо по течению… Это болезненно не похоже но то, что называлось «крепкие узы», кусочки которых шныряли, как блеклые солнечные зайчики в памяти Одри.       Это стало, как опиум, как зависимость — чувствовать ее рядом. Чувствовать ее дыхание, словно она физически очень близко к нему. Почти объятие, почти касание губ.       Лихорадочная дрожь. В пространстве будто витает что-то пряное и горьковатое на кончике языка, манящее, искушающее вкусить это.       Физически они так близко, как не может никто иной. От этого становилось жарко, а во рту — сухо. Научиться видеть все в ином свете, с иной точки зрения. Смочь изредка снимать маску монстра. Это, как глоток чистой такой нужной воды, после зноя и борьбы с песчаной обжигающей бурей.       Что-то переменилось. Время стало течь иначе. Не было больше пустоты в груди, требующей больше жертв, чтобы заглушить рваные вибрации без смысла, без понятного ритма, раздражающие, не дающие долго заниматься чем-либо. К ней примешивалась скука и знание, что этому не будет конца. Только охота оттягивала неотвратимый момент, когда он вновь столкнется с этой черной дырой, затягивающей в себя абсолютно все, кроме боли и застарелого потаенного отчаяния. Никто об этом не знал, никому он об этом не говорил. Не хотел, не мог, не смел рушить устоявшийся ход событий. Проще поступать по-старому.       Но теперь в этом не было необходимости. Рука не поднималась убивать. Страдания Потерянных больше ничего не приносили ему. К тому же он уже не увидит ничего такого, чего не видел бы раньше. Все одинаково, все предсказуемо. Возможно, отныне это к лучшему.       С недавних пор в нем поселился голод иного рода. Но с ним существовать было намного проще, чем с тем.       Чувствовать. Как он мог знать, как видят мир люди? Раньше презрение давало повод не присматриваться к ним, отмахиваться от их страданий и трагедий, перечеркнувших всю жизнь. Для Демона ничего не значило чья-то жизнь. Он со своей не знал, что делать, что говорить про посторонних. Будь у него выбор — он предпочел бы не рождаться. У людей хоть была осмысленность, семья, узы родства, друзья, их вылепливало общество и давало рамки и ограниченный выбор будущего. Но ведь он все равно был! Живи они по одиночке — их ограничениями стала бы природа и отсутствие ресурсов.       Тихий, едва уловимый вдох, как шелковая лента, прошелся, мягко, сладко касаясь левого плеча и шеи.       Смысл жизни. Он никогда не задумывался что это. Для него ближе было существование, как у животных за исключением, что он был бессмертен и лишен некоторых инстинктов. Например, продолжение рода. А подкинь ему кто-то задуматься об этом — он жестоко расправился бы с тем, кто сказал бы такую чушь.       Прохлада проходится, по коже. Фантомное, иллюзорное ощущение движения ветерка, будто кто-то втягивает воздух в легкие. «Одри-и…» — само вырывается полушепотом.       Как что-то очень нужное, но хрупкое, болезненно противоречивое, но ставшее родным. Это не хочется отдавать, за это хочется бороться, отдать кровь до последней капли лишь бы никогда не покидало впредь. Рвет изнутри, но нежно укрывает ладошкой черное горячее сердце. Оно не кажется чем-то, что имеет хоть крупицу власть над тобой, пока не впустишь в разум однажды. И оно овладевает тобой. Ты не находишь сил противиться, находя усладу в том, как оно покорят тебя без видимой силы, очаровывает и вынуждает идти за ним, как на свет во тьме. И лишь высшим силам ведомо, к чему приведет этот путь в конце.       Что-то шевелиться внутри в ответ. Как робкий туман на опушке мрачного леса, непролазная чаща которого унесла ни одну жизнь. Это приятно, не холодно, как было бы от настоящего тумана, это скорее как тонкий теплый ручей, вытекающий из горячего благодатного источника.       Забота о ком-то. Когда у тебя ничего нет, что имело бы смысл кому-то передать после себя — зачем этого кого-то создавать? Как выстраивать с этим новым немертвым существом связь, если ты никогда не знал чего-то кроме боли, унижения и предательства? Тошнотворное пренебрежение, пустотное равнодушие. А затем ужас и ненависть, когда поняли, что ты не глупый болванчик и сумеешь воздать за боль.       Резкий короткий полувыдох. Немного свело скулы. Ей больно это осознавать вместе с ним? Чернильный Демон мотнул головой, но мысли все не уходили.       Что такое забота? Зачем заботиться, если все здесь — это бесконечный кошмар? Не лучше ли быстрее прекратить страдания, чем продлевать их. Разве не благо остановить это? Не страх ли одиночества говорит за тех людей, что продолжают цепляться за жизнь и не дают быстрой смерти тем, чью жизнь поддерживают? Чем это отличается от присвоения кого-либо, как игрушки? Не внешней ли шелухой является «доброта» и внимание, за фасадом которых прячется корыстный мотив?       Порыв, как от резкого фырканья. Она, словно поджала губы, и мимика ее лица выглядела бы болезненной. «Одри.       Одри.      Одри…»       Эхо во внутреннем пространстве прошлось, как мелкая приятная рябь на темной воде. «Ты хочешь что-то сказать мне, Одри?»       Он хочет коснутся ее плеча. Их связь никто не увидит. Это их место, недоступное, бесконечно далекое от других живых душ за оболочкой тела. Сюда ничто не проникнет непрошеным гостем.       Дрю вздрагивает от того, что чувствует этот контакт так, будто у нее есть тело. Она нервно вздергивает голову и отворачивается от него, скрещивает руки на груди. Он ждет. У них бескрайнее море времени. Оно закольцовано вокруг них, как змея, пожирающая саму себя.       Она тоже знает, что может долго хранить молчание. Ее не перестает удивлять его терпение, которого не должно быть, ведь оно не присуще такому, как он.       Одри была уверена, что знает достаточно о Чернильном Лорде. И теперь она, как в клетке, пребывает между жизнью и смертью. И все, что происходило с ними, когда они стали такими — череда необъяснимых поступков и абсурдного поведения. Но больше всего страшат его мысли. Они не должны быть такими… живыми, такими почти человеческими. Столько ужаса он принес им всем! — Забота людей не всегда благо. Верно. — Медленно заговорила она, смотря куда-то сквозь этот черный туман. Ее собственный голос звучал странно, как через вату, и к этому было очень трудно привыкнуть. Все это пребывание в нигде — противоестественно человеку. Она не человек, но и разумом она не чернильное творение, она не забывала о жизни среди нормальных, счастливых людей. — Но в изначальном виде — это дар. Это великая ценность, когда есть кто-то, кому ты не безразличен и он по-настоящему любит. Как отец, как мать, как вторая половинка. — Продолжала она. — Я не знаю, как отгородится от некоторых твоих мыслей… они настолько громки. Почти невыносимы. «Прости» — Ты… извиняешься? Ого. Я думала, что скорее раньше этот мир сколлапсирует ко всем чертям, чем ты снизойдешь до этого.       Он ничего на это не ответил. Пальцы с когтями продолжали поглаживать ее кожу. Она опустила голову и поморгала, думая, что хотела бы еще сказать. Было что-то, что просилось высказаться, ибо было важно. — Но в кое чем ты не прав. Есть смысл заботиться, особенно здесь, ведь смерть не окончательна и бесповоротна. Те, кого ты считаешь, следовало бы убить и прервать страдания, не все были бы согласны с тобой. Все на самом деле намного сложнее, чем видится тебе. И это выбор каждого — как поступить. Не думай, что вправе решать за всех.       Его огромная рука скользнула ниже, обмениваясь теплом с кожей от плеча до локтя. — Давно ты теплый, как я? — не выдержала она и отвлеклась от дискуссии. Одри все еще не поворачивалась, но он чувствовал, что она хотела и еще чуть-чуть и поддастся. «Скучал по твоему голосу, сладкая.» — Или это все иллюзия тепл… Что прости? — Одри опешила. Ее словно обдало холодной водой и чуть не сбило потоком мощного ветра. Она даже покачнулась, но устояла. «Прощаю» — он бы осклабился, но сейчас не чувствовал, что это будет уместно. Так непросты все эти человеческие разговоры. Особенно, когда Одри на грани войны с ним. — Ты хочешь заморочить мне голову? — высказала она предположение спустя несколько секунд тишины. Она сердито сдула растрепавшийся локон, что выбился из прически и норовил залезть в глаза — он словно отражал шаловливый характер Бенди, что где-то глубоко внутри скрывался в Чернильном Лорде. — Почему молчишь? — Одри сердито закусала губу, потому что еще пара волосинок стали щекотать ей лицо. — Да прекрати ты! Разве это в повадках ужасающего жестокого Демона?       У нее было четкое ощущение, что выбившиеся пряди — это проделки этого невыносимого гада. Он чего-то пытался добиться от нее. «Почему думаешь, что знаешь, какие повадки должны быть?» — Потому что ты творение людей, а люди опирались на то, что уже было до них. «Я хотел бы, чтобы ты повернулась ко мне.» — Может мне еще и поблагодарить тебя за что-нибудь? Или сплясать? — зло буркнула она, но все-таки неохотно повернулась.       Теперь она сверлила его грудь, не такую худую, как всё, что было ниже талии. Там все было — кожа да кости. Но вот грудные мышцы присутствовали и были внушительны в придачу с большим ростом Демона. Но Дрю смотрела туда не потому, что была впечатлена или восхищена. Просто ей нужно было куда-то смотреть, а смотреть в глаза своему пленителю она не собиралась без уговоров.       Его устраивало, что Одри не переставала проявлять характер. Это делало их… взаимодействия более естественными? Искренними? Интересными. Он даже позволил бы ей ударить себя, побить кулаками в грудь, если бы от этого ей стало легче. Они почти как на равных. Такое он никому иному не давал. Одри не ценит это так, как ему бы хотелось, но с этим ничего не поделать. Для нее ценностью являлось другое, но Демон все равно берег это, ему нравилось. Это было что-то новое для него. «За то, что послушалась — будет ответ на твой вопрос. Я стал таковым благодаря тебе.» — Отлично, откровенный шантаж… Теплый — из-за меня? Серьезно? — Она скрипнула зубами на «за то, что послушалась». «А похоже, что я шучу?»       Она закатила глаза, теснее сжала пальцы в кулаки и крепче прижала их к своим ребрам. — Что это было до этого? «Что именно?» — Мне ведь не показалось? Ты сказал, что скучал по моему голосу?       Молчаливый кивок без колебаний. — Ты… т-ты решил поиграть в новую игру? Испытываешь меня?       Даже поза ее чуть изменилась. Между ними прошлась острая, как лезвия сотен ножей, рябь недоверия, предвестник враждебности и ненависти. Почти боевая стойка. Почти вызов на дуэль, победителем которой она не выйдет. Чистое самоубийство. «Я не намерен причинять вред. И в этом решении тверд.» — Да ну? И когда это твои слова не несли какой-то тайный грозный смысл? Хоть раз то, что ты делал, принесло мне добро? Хоть раз?! «Я мог полностью подавить тебя, но я не тронул тебя. Сохранил разум, память, не подмял под себя. А ведь мог тогда. Но даже в тот роковой час я не сотворил этого с тобой.» — Ты завладел моей памятью! Листал, как какую-то пыльную брошюрку, пока маялся от безделия и избегал своего странного, непонятного голода. Ты думал, этого будет достаточно, чтобы я перестала проклинать тебя?! «Если бы я мог изменить прошлое, я бы это сделал.» — Хочешь сказать, что раскаиваешься? И вмешался бы раньше, чем Шипахой оторвал бы мне ноги? «Я не мог прийти раньше. Нельзя приближаться к сигнальным башням слишком близко. Ты их отключила, но мне еще нужно было незаметно пробраться к вам.» — Ясно. Допустим, я приму это за правду и весомый аргумент. «Твои воспоминания просочились ко мне — это было неизбежно, но я не припоминаю, чтобы относился к ним с пренебрежением. Как раз наоборот.» — Да-да, какие причудливые места она видела, сколько необычных новых эмоций, бла-бла-бла. Это было унизительно, я стала для тебя, как экзотический зверек, за которым ты следил голодным диким взглядом! «Как я уже сказал — я не причиню тебе боль. Сейчас — тем более. Ты ведь не можешь не замечать перемен? Как бы ни старалась избегать меня.» — Как благородно и по-джентльменски тьма тебя побери. Прямо таки почти галантный сэр благородных кровей покровительствует прекрасной даме! Тьфу, противно! Я понять не могу, это лицемерие? Это игра «вызови стокгольмский синдром», которая слишком затянулась? «Я не претендую на звание джентльмена. Куда уж мне.» — Это ирония? Хо-хо, страшно представить, во что ты превратишься, когда проглотишь еще нескольких человек с твердой ясной памятью. «Я не собираюсь впускать еще кого-либо к нам. Ты ведь не хочешь. И ты не выдержишь подобного.» — Ах, не выдержу?! Как мило, ты начал беспокоиться об моем ментальном здоровье… «Ты не веришь мне. Тебе нужно время на осознание.» — Черт знает что творится в твоей башке… — тяжело вздохнула она. Она ожесточенно потерла лоб, словно это могло помочь разгадать и распутать этот клубок темных тайн.       Спустя какое-то время она вновь подала голос. Его ладонь по-прежнему поглаживала одну из ее рук, Одри даже перестала замечать этого и так из-за этого напрягаться. — Почему ты вообще задумался о том, что такое забота? «Считаешь, такому монстру как я, такое не положено?» — По тебе вообще не скажешь, что ты способен философствовать, кроме как витиевато запугивать и расписывать, что сделаешь со своей новой жертвой. «Но мы уже давно вместе и ты поменяла свое мнение.»       Это не был вопрос. Он о многом знал, что происходило с Одри, как они стали единым целым. Он не докучал, а потому девушка не так часто бесилась из-за вечно нарушенного личного пространства. Он давал ей временно забывать о том, что его больше не существует в привычном понимании. Ей было привычнее общаться, как это делали люди — голосом, и он не лишал ее этого, но сам общался так, как считал необходимым. — У тебя получилось втянуть меня в дискуссию. Тебе вообще интересно мое мнение? — она почувствовала молчаливую волну одобрения и вздохнула, пытаясь думать чуть более трезво. Это никак не выходило. Она не знала чему верить, Дрю запуталась и словно висела на ниточках над пропастью. — Ты вообще делаешь все, что хочешь и не считаешься с мнением других. Так вот. Это точно никогда нельзя будет отнести к «заботе». Забота бывает проявлением любви. Только не спрашивай, что такое любовь. Ты отнял у меня все, а я тут еще лекции буду читать о всяком таком, что тебе абсолютно чуждо. «Но забота бывает и по необходимости? Бывает забота с ненавистью?» — Это… вещи несовместимые так то. — Удивленно выдала она.       Она на миг подняла глаза выше и встретилась с его бездонными, спрятанными за чернильными потеками. Ее пробрало до костей и девушка поспешила спрятаться от них, уткнувшись в привычную точку на уровне глаз. Его рука поползла обратно к плечу, а потом погладила шею. Одри не отстранилась, но невольно сглотнула. «У тех, кто возился с Чернильной Машиной, была забота по необходимости… Томас следил, чтобы я не принес неудобств, но он не относился ко мне, как Джоуи.»       Какое-то время опустилась давящая тишина. — Но это правильнее назвать иными словами, а не заботой… — тихо сказала Одри. »…Я предпочел бы из двух зол выбрать меньшее и остался бы с Томасом, если бы это было тогда в моей власти.» — Демон будто не слышал ее комментария или предпочел не отвечать. «Уолли Фрэнкс, уборщик, выполнял, как это называли люди, «свою работу», и убирал то, что из-за меня оставалось. Чернильные лужи, вываленный в коридор мусор. Он бормотал и грозился тем, что свалит от сюда. Раздражение, бессилие. Почти ненависть временами. Подобное я понимаю сейчас. За ним было забавно наблюдать, хотя тогда я немногое понимал.» — Почему ты вдруг рассказываешь это мне? «Хочу понять кого это — поделиться с кем-то этим.» — Поделиться… воспоминаниями? «И не только.» — Ты… взбудоражен? Чем? «Посмотри мне в глаза.» — Я и так полностью в твоей власти, тебе этого не достаточно? «Если бы было возможно, я дал бы тебе больше…» — Не смеши меня… Ты хотел бы дать мне свободу? Я тебя не узнаю! «А ты уверена, что хоть когда-нибудь знала меня?»       Одри пугало то, во что превращался этот безобидный в начале диалог. «Ты сейчас все усложняешь. Путаешь и себя и меня.» — Зачем я тебе? «Ты знаешь ответ. Ты давно его знаешь. Ты стала лучше понимать то, что чувствую я. То, КАК я это чувствую.» — Я… — Одри сильно-пресильно зажмурилась, затем раскрыла глаза, опустила руки и резко подняла голову. В этом движении было отчаяние, была надежда и испуг новых необратимых перемен. «Ты боишься, что станет хуже.»       Она боится нового его. Долгое время она не признавалась себе в том, что видит, как он меняется.       Одри зачаровано смотрит в демонические глаза, дрожит, но не может отвести взгляд. По их телам пробежал жар. Кончики пальцев приятно закололо у обоих, а у живота скрутился горячий узел, как лава, перетекающий раскаленной полосой. — Зачем ты это делаешь? — как-то болезненно шепчет она, в конце приглушая стон. «Это не я. На подобное я не способен» — честно признался он. Вторая рука опустилась на другое ее плечо, мягко, почти невесомо, чтобы не вызывать дискомфорт. — Да ну? — она сжимает губы до белезны и приглушенно цедит слова, как яд. Он ненадолго прикрыл глаза, обостряя все иные свои чувства.       Ее вдох. Прохлада касается этих сухих, потрескавшихся губ. Насколько он мог судить, у людей они чувствительные.       Кто бы сказал, что все обернется подобным образом? Быть может тогда он бы с самого начала говорил бы с ней иначе. Не пугал бы, когда она шла по студии, не пытался бы схватить, когда она спасалась от преследований. Не смотрел бы, как она в одиночку борется со всеми, кто нападал. Он не позволил бы ей быть на грани нервного срыва, может, он смог бы тогда стать тем, на кого можно было бы положиться. Но в тот период он был просто чернильным кошмаром, забавляющимся со всем, что подвернется под руку.       Выдох. Горячий поток вырывается, обдавая на небольшом расстоянии теплом. Внутри, где зубы, наверняка еще теплее. По загривку до самых рогов проходит холодная, обжигающая своей новизной и остротой, волна. «Я хотел бы узнать, что такое любовь. Грехи людей мне известны. Алчность. Лицемерие. Чревоугодие. Похоть… Пророк любит говорить, что Потерянные несут наказание за них. Но мне не интересно ничего из этого. Скверны было предостаточно в помыслах Создателя и без недобросовестных сотрудников.» — П-почему именно сейчас?.. — почти умоляюще произносит Одри.       Демон удержал себя и прислушался к ней. Испуг, готовый перерасти в панику. Шок, с каждой секундой осознания только усиливающийся.       Он опустился на одно колено, чтобы ей не приходилось так задирать голову. Он не готов говорить умных, красивых слов. Они не люди. Когда один человек удерживает другого против его воли — это не называют хорошим чувством, даже если это делается из добрый побуждений. Но и он до недавних пор был другим. От прошлого Чернильного Демона остались лишь фрагменты, слепленные в нечто новое, не менее монструозное. «Потому что некому объяснить мне это. Раньше я не хотел и до сих пор нет никого, кто мог бы доходчиво разъяснить… за одним исключением.» — Я надеюсь, ты не собираешься… «Нет, не буду принуждать. Подобное люди однозначно не назовут любовью. Я бы не назвал. Хочу знать ее светлую сторону. Это ведь… не только физическое влечение. Только влечение без чувств у вас имеет иное название.» — Есть любовь, как самопожертвование. — Внезапно сказала Одри. «Я сделаю предположение к чему ты начнешь клонить. Нет. Я не отпущу тебя. Ты не знаешь обо всем. Забирая тебя, я поддался интуитивному порыву, пусть облек это в запугивание и подавление твоей воли… Интуиция еще не подводила меня. Я принял верное решение.»       Демон говорил в тот судьбоносный момент, что ее существование лишено смысла, но он способен дать его ей, ведь ее путь сломан, как кости на ногах. Она уже не встанет, она теряет остатки сил. Обычная пища не помогла бы залечить подобную чудовищную рану. Одри вздрогнула, вновь вспоминая тот момент. «Но сейчас я бы сделал иначе.» — Но все равно забрал бы меня? «Конечно. Ты страдала. Истекала чернилами. Твоя смерть была близка. Шипахой поглотил часть твоих чернил и мог утянуть за собой, если бы ты умерла.» — А это звучит уже так, будто ты начал понимать концепцию сострадания. «Скажем так… Не спросив, я перенял некоторые знания от тебя.»       Одри нахмурилась и таки отвела взгляд от Демона. Она подводила неутешительные итоги. Чернильный Бенди попросил прощения, он раскаивается, делиться тем, что с ним произошло на заре его жизни. Ничего из этого он прежде не делал, никому не открывался — она четко это знает. Лгать ей сейчас Демону было бы намного сложнее, учитывая, что у них одно тело на двоих, как и душа. Если бы у нее не было души, она не вышла бы такой чертовски похожей на человека, доброй, отзывчивой и такой правильной девочкой. Как и мечтал Джоуи. Наверно, отец каким-то образом смог передать часть души ей. Либо был еще какой-то способ, но о новых жертвах во имя безумной мечты Одри не хотела и думать, ее начинало мутить.       Девушка хотела быть сильной, она не сдавалась, когда выживала в студии и пыталась добиться правды и вернуться домой. Однако наедине с собой она старалась быть честной с самой собой. Да, перемены в Демоне не заметил бы только слепой и глухой. Но она по-прежнему чувствовала себя листиком, опавшим с березы, который закружил ураган и понес Бог весть куда. Одри хотела быть твердой и знать, что сделала все от себя зависящее, даже если у нее вообще нет ни шанса на благополучный исход. Хотя бы ее совесть будет чиста и она сможет сказать: «Да, я сделала абсолютно все, что могла, а дальше все по воле Божьей». «Одри, что такое эта ваша любовь? Любовь, о которой не устают говорят и петь люди в своем мире?»       Она задержала дыхание. Легкий звон трепета разносился по всюду, но не она была его источником. Этот звук был так мелодичен, как звон колокольчиков — не слишком громкий, но и не глухой, не обреченный. Так поет надежда в нем. Он слишком хорошо знал Одри, насколько она порядочна, добра и сострадательна. Ей пришлось убивать в Цикле и это немного омрачило все, что было в ней прежде, но она по-прежнему не была надломлена и потому была так прекрасна. Сломанных людей он видел и Демон больше не хотел пополнение их рядов.        Дрю быстро облизала губы и мысленно собралась. — Доверие. Ты еще не размышлял о доверии. И честность. «Я бы хотел поделиться с тобой своими страхами. Это одно из тех вещей, что раньше не были со мной. Я ничем по-настоящему не дорожил и ни за что по-настоящему не боялся раньше.» — Да. Это имеет место быть. Как… как первый шаг.       Одри помялась на месте, но все-таки чуть улыбнулась ему.

Stay

Останься,

Until the morning light reveals my ruins

Пока рассвет не обнажит мои останки.

I was starving, now I hunger

Я умирал с голоду, теперь я жажду

To feel and let

Чувствовать и позволяю

Your curiosity dismantle me

Твоему любопытству разобрать меня на части.

Now I just need your breath

Теперь мне только нужно, чтобы твоё дыхание

Like a veil upon my skin

Окутало мою кожу, подобно вуали.

«Я хотел бы обнять тебя. Ты позволишь?» — Да. — С задержкой, но все-таки она согласилась.       Чернильный Демон приближается, аккуратно неуклюже обхватывает ее спину. Одри делает шаг и прижимается к его груди, кладя свои маленькие руки на его шипастую спину.       Они оба прижимаются друг к другу и закрывают глаза, тихо вздыхают.       Теперь он знает, что такое настоящее объятие. Без Одри его жизнь бы так круто не переменилась. Он не хочет думать, что будет с ним, если он этого лишиться.       Я люблю тебя, крошка.

Stay

Оставайся,

Hold me as I'm trying to survive

Обнимай меня, пока я пытаюсь выжить,

And wrap me in your comfort

И облеки меня в своё утешение.

My fears

Мои страхи,

I give them all to you to keep

Я отдаю их тебе, чтобы ты хранила их

Them safe for me

Подальше от меня.

Now I just need your breath

Теперь мне только нужно, чтобы твоё дыхание

Like a veil upon my skin

Окутало мою кожу, подобно вуали.