Посреди Пустоши

— Раз, два, три, четыре, пять

Не пора ли? Значит я иду искать

И всё, как в детстве

Только пара правок в правила, подметим:

Есть одна жизнь, кто плохо прятался, тот съеден

(Ха-ха-ха)

      В этот раз, в ночь после разговора с Хошино, Курокава Изана во сне не видел Пустошь. Не видел её озёра и луга, подсвеченные Луной в прошлом, не видел и единственных освещённых травинок близ лампочки над покосившейся дверью, запечатанной на семь замков сейчас, не видел тёмного неба, грозящего поглотить даже эти несчастные пару метров. Он видел прошлое, но… таким, каким оно никогда не было. Вот, перед дверью Пустоши приюта стоит Солнце Сано Шиничиро, из-за его спины робко выглядывают две светловолосые головы его младших брата и сестры. Эмма кидается ему на шею со стоящими в глазах слезами радости. — Братик Изана! Ты обещал забрать меня, но я всё понимаю. И сама заберу тебя! — Его милая младшая сестра, Эммочка, это крошечное создание из золотого песка, так рано повзрослевшая малышка обнимает его. Манджиро смотрит на него нарочито оценивающе, не торопится подходить. — Ещё один старший брат, хм? — Я Сано Шиничиро, твой брат! А этот мелкий засранец — Манджиро. Мы твоя семья, Изана. — Эй, говорил же, теперь я не Манджиро! Не слушай его, зови меня Майки, Изана. — Теперь мы будем часто-часто к тебе приходить! И точно-точно тебя заберём, братик Изана! Вот, Шиничиро учит его кататься на байке, а Майки с Эммой и Какучё смотрят, усевшись на бордюре любопытными голубями на проводе. Майки жуёт тайяки, не замечая крошек на лице, а Какучё, не особо чувствующий себя уместным в этой компании, поджав ноги старается смотреть только на Изану. Вот, ему уже пятнадцать, он носит длинные волосы ниже плеч и клетчатую рубашку поверх майки и катает троих своих младших на заднем сиденье по очереди, заставляя надевать шлем брыкающегося Манджиро. Ему пятнадцать и он, с серёжками и в той же рубахе, держа тяжёлого, но ещё такого ребёнка, Какучё на руках, ругается с приютскими, которые обижали его в отсутствие Изаны и воспитателя. Ему пятнадцать и Какучё подбегает к нему, вставшему в линию с ужасным поколением на байках, с лёгким шлемом, болтающимся не застёгнутым на голове. Он забирает Эмму после школы, а она ноет, что все подружки спрашивают, что это за крутой взрослый дядька её уводит. Он пристально смотрит на Кена Рюгуджи, которому так нравится его сестра, и хвалит понтовую татуировку мальца. Он хватает за шкирку наглого младшего брата, решившего проверить, «а правда, что братик Изана такой крутой, что его все старшие боятся», и налетевшего на него с пинками. Ему пятнадцать и для Какучё он как старший брат. Ему пятнадцать и у него есть двое младших и один старший. Ему пятнадцать и у него есть семья. Ему пятнадцать и Майки спрашивает: — А почему ты ни на кого из нас не похож, Изана-нии? — Потому что я для вас слишком хорош, — отвечает он и отворачивается, мысленно отгоняя этот вопрос прочь. Ему пятнадцать и Шиничиро сам говорит ему, что они не кровные родственники ни на йоту. На грани с пробуждением раздаётся его мысль: близкие — это семья. Потому как, что Курокава прекрасно усвоил, кровь имеет значение.       Изана просыпается, тяжело дыша. Ещё не рассвело. Кошка куда-то ушла. В этот раз он почему-то уснул в одежде и теперь лежит распластанный на диване в чёрной кофте с широким острым вырезом и таких же штанах по щиколотку. Ему всё ещё кажется, что у него длинные волосы. Слушает тишину, потому что за окном никто не ходит, он на десятом этаже без балкона, на котором могли бы усесться голуби ранним утром, и живёт не у дороги, чтобы слышать шум проезжающих редких машин. Но среди этой звенящей тишины одинокой квартиры он слышит… слышит чьи-то завывания слева от себя, там, за спинкой раскладного дивана. Голоса, сливающиеся в один, приглушённо стонут, то женские, то мужские, то явно не сломанные подростковые. Они замолкают, становясь приближающимся шипением. Изана хочет заткнуть уши и спрятаться под одеяло, но дрожит и не двигается. А потом видит приблизившийся тёмный туман, вылезший огромной человеческой фигурой с мощными руками, заслоняющей ему потолок туманностью с большими круглыми глазами с вперившимися в него зрачками-точками. Оно хрипло смеётся зубами, светящимися на фоне черноты, опираясь на спинку дивана и поднимает руку, тянется к нему. Курокава резко вскакивает и, споткнувшись об свои ноги, лицом к этому монстру, сидя отползает назад, хватая ртом воздух и ударяясь затылком об журнальный стол. Подбирается и, неловко войдя в поворот несётся в прихожую. Прячется в шкаф, держа дверцы изнутри. Загнанно дышит и слышит похожий хриплый голос сзади себя, там, откуда явно не может дойти голос человека. — Не спрячешься!— Это смеётся скрипуче, гадко, и Изана вылетает из шкафа, вскрикнув. Снова сидя отползает к стенке, потому что тьма, бежавшая за ним, теперь заслоняет вход в шкаф, служивший ему укрытием на несколько секунд. Оно смотрит на него и медленно приближается к беловолосому, пытающемуся вжаться в стену, приобретая более человеческие размеры, странно согнув спину под углом. И Изана понимает, чувствует кожей, что эта тьма имеет его собственную форму. Она, уже полностью идентичная его фигуре, его телу, покрытому мраком, подбирается к его согнутым ногам, просачивается «торсом» меж них, упираясь «руками» по обоим бокам, воздух как будто уплотнился. Помимо глаз в белых ресницах выделяется и самый обычный рот, такой же, как его собственный. Голос хриплый, просачивающийся в самые уши, говорит с паузами, медленно, а смеётся переходя с хрипа на скрип. — Он пожрёт тебя. Я нашёл тебя и больше не отпущу. Кто плохо прятался, тот съеден, ха-ха-ха-хаааа! — Мяу! — Кошка, на которую оборачивается и Изана, и тьма, подбегает к нему трусцой и укладывает лапы на его живот. Тьма сверлит теперь сиреневыми, единственным цветным пятном, глазами кошку, угрожающе будто молча. Изана резко хватает кошку в объятия. Сгустку тьмы эта деталь не нравится, оно продолжает нависать над ним, глядящим на нечто, но само смотрит на кошку. — Хаааа… Ха-ха-ха-ха! — Оно смеётся его голосом и резко подаётся вперёд, пытаясь слиться с его лицом своим «лицом», «сердцем» к сердцу, но… проходит насквозь полголовы и начинает растекаться. Изана смотрит под углом в то место, где недавно были «глаза», пока туман полностью не исчез, крепко-крепко прижимая кошку к груди. — Кха. Ха-ха, — кашель сменяется надрывным плачем. Курокава Изана, так долго не плакавший, будто лишившись возможности лить слёзы, жмурится, сильно смежает веки и рыдает в голос, кричит с кошкой в руках, громко, протяжно мяукающей и успокаивающей его по-своему, головой ласкаясь об грудь.       Изане восемнадцать и всё, что у него есть, это подработка, эфемерный план и кошка. Изане восемнадцать и все, с кем ему доводится разговаривать, это сомнительные бандиты, бесноватая девчонка, боящаяся смотреть ему в глаза, хмырь, привязавшийся не пойми зачем, Какучё, видящий в нём короля, которому обязан жизнью и вовек будет верным орудием (а не брата, как во сне), Кисаки, который его использует для того самого эфемерного плана, да кошка. Изане восемнадцать и он хочет съесть на обед облако. Изане восемнадцать и он встретится со своим «младшим братом» только через месяц, двадцатого февраля, чтобы в течение следующих двух дней объявить ему войну. Изане восемнадцать и он не исполнил своё обещание, не забрал свою «сестру». Сначала потому что понял, что мир, в который он может её забрать, не идёт ни в какое сравнение с тем, в котором она живёт. Шиничиро ведь так и не устроил им встречу, значит… Эмма не хотела его видеть. Оно и понятно, зачем напоминать себе о прошлом, в котором она была несчастна? Потом ещё и потому что узнал, что она ему и не сестра вовсе. Ему восемнадцать и он чувствует себя слабейшим, немощным существом, не способным понять и решить хоть что-то. От того, что ему нечего решать. От того, что у него не хватает сил и смелости признать. И от того, что ему нечего желать, кроме спасения. Которого не будет. Незачем желать невозможного. — Меня вообще можно спасти?.. Изане восемнадцать и ответ очевиден.

***

      В школу он приходит размытым приливом, едва не опаздывающим, еле шевелящим руками и ногами и почти не моргающим. А зачем, напомните, он пришёл?.. -…Изана? — Для чего он сюда пришёл? Чтобы не находиться в собственной квартире? Чтобы посидеть среди толпы людей и думать, что здесь тьма его не достанет? Чтобы потом мёртвым грузом упасть на диван и звать кошку, пока она не придёт полежать вместе с ним? — И-имаи, — чтобы терпеть хмыря, чьи объятия сейчас будут особенно болезненными? Чтобы высидеть скучные уроки, не подавая признаков жизни? Чтобы час шланговаться по территории школы, не имея никакого желания наполнять желудок и вообще что-либо делать? — О-он не отвечает и смотрит в одну точку… П-похоже он не моргает. — Добро пожаловать в мой мир, кролечка. — Изана! — М? Дбртр…. — Что? — Дбр`трмкв…. — Что, ещё раз? — …Доброе… Утро. Микава. — Изана, ты… в порядке? — Харука чуть приподняла руку в направлении его плеча и брови её сложились домиком. Ответа не последовало. Она отдёрнула руку и ушла к пришедшим подругам. На уроках он сидел хмурый, а на переменах поймать его не удалось даже Имаи. В цветочном он молчал, сидя в дальнем углу стола с поджатыми к груди коленями, и Микава по наитию взяла работу на себя. Они молча собирали заказанные букеты. Домой он шёл также молча и так и не смог уснуть. — Котик, это странно даже для тебя, — Имаи, сидящий на стуле перед Изаной, скрестил руки на его спинке и нахмурился. — Это что было? — Ты о чём вообще? — Изана в свою очередь решает тесты в методичке по английскому, опираясь подбородком на руку. И ведёт себя так, будто вчерашнего дня не существовало и Такахаши вообще его обманывает. И не он это вовсе на день будто покинул своё тело. И вообще. Всё пиздят. — … — От Ризуса исходили ощутимые волны недовольства и, кажется, приглушённое рычание, схожее с тем звуком, какой мог бы издать кот, обозлёно мычащий под нос. Такое лицо у него делалось тогда, когда он по-настоящему злился и обижался, но молчал. Поднятые брови, сощуренные глаза и сжатые в точку губы, из-за чего циркуляры с острыми концами выпирают сильнее. Недовольный. И очень обиженный. На что, Изана не знает, но его это волнует в наименьшей степени. Он и правда за день вернулся к прежнему поведению. Не состоянию. Поведению. И Имаи это чувствует, а от того злится ещё сильнее. Чувствовать-то он чувствует, но ясности это никак не вносит. — Ну только стоило нормально поговорить, на следующий день тебе как рот зашили! Отобрал его пособие и уложил свою голову вместо него, глядя в сиреневые пустые глаза исподлобья. — Эй! Мы так не договаривались! Где мой котик? Кто припёр бумажную куклу в здание? — Несколько раз ткнул его пальцем в грудь. — Я тебя спрашиваю, пустоглазый! — Ведёшь себя как капризный ребёнок. — Кто бы говорил! — Не выдерживает, подрывается с места, нависая тенью над Изаной. — Ходил, блять, как… не знаю кто! Агх! А теперь ведёшь себя как обычно! Пустоглазое! Уёбище! — Хватит меня трясти. Трясучки отобью и сожрать заставлю. — Не верю! Сплошные дежурные фразочки! Куда свою выёбистость дел, а?! — Воротник он всё-таки отпускает, но довольным не остаётся. Подходит сзади и хватает под руки, отчего те безвольно свисают. В таком захвате приподнимает тушку Курокавы, отрывая от стула, так, что белая макушка упирается ему в челюсть и позвякивает серёжками. Хмурится и больно сжимает «котика», через время ослабляя хват и успокаиваясь. Девочки, стоящие у парты слева от них о чём-то разговаривают, но Микава поглядывает на них с самого начала. Имаи смотрит сначала на неподвижного Изану, потом на неё. — Эй, Микава, кролечка, глянь. — Да какая я тебе кролечка, — исподлобья смотрит на Такахаши, пусть и боится делать это прямо. — Смотри, ну кот натуральный. Наглый и мелкий, — беловолосый и правда застыл как пушистый кот, подхваченный под передние лапы, как Симба. И лицо имел соответствующее, нечитаемое. Правда, этот кот вилял бы хвостом, пусть и с самым отстранённым лицом на свете. А потом исцарапал бы чьи-то любимые кожаные ботинки. — Пусти. — Не пущу. У тебя рубашка цветами пахнет. — И к чему это? Может, не будешь нюхать людей? — Изана чуть поворачивает голову, щекоча Имаи. И его отпускают, правда, теперь захватив в плен его плечи, поставив подбородок на чужую макушку. Он сдался на этот раз. Но только на этот. — Эхх. Мне сегодня снился пушистый белый кот, который всё время от меня убегал по станции метро в Синдзюку. Он был резвый, пиздец, довёл меня до края платформы и убёг за спину. А когда я повернулся, кот стал тобой и сбросил меня под поезд. — Хех, — Изана усмехнулся чему-то своему. И Такахаши воспринял это как: «- Будешь доёбываться, и это станет вещим сном». — Коты хорошие. — Ага. Особенно на вкус. — Э?! — Курокава резко пригнулся и обернулся на него лицом, полным удивления, смешанного с огорчением. — Почему твоя одежда пахнет цветами? Особенно на руках. Это не духи, тут разница, — опирается руками на спинку стула. — Ты ел котов?! — А ты нет? — Имаи, может быть, имел в виду желейных котов. А может и нет, это он ещё не придумал. — Почему ты ел кота?! — А почему ты пахнешь цветочками? — Да тьфу на эти цветы! Тебе чем кот не угодил?! — Желейные коты, котик, для того и созданы, чтобы их есть. И они смешные. Тебя я бы тоже съел, ты смешной. -… — Так что там про цветы? Какого чёрта ты ими пахнешь? — Пошёл нахуй. — Неа, — вместо тысячи слов Изана просто отвернулся в поисках своего пособия, которое Имаи спрятал, быстро, но спрятал. — Долго искать будешь, — молчание. — Скажи, почему ты пахнешь цветами, и я отдам тебе книженцию. — Ну ёпт твою мать… Ладно. Мне лень его искать, — откидывается на спинку, врезается в Имаи, но как-то исправлять ситуацию не намерен. — У тебя такой чувствительный нос? — Ммм, у меня в целом развитые пять чувств и внимательность к окружению. — Нюхач… Я подрабатываю в цветочном магазине и иногда сижу там в этой рубашке. Вчера по локоть был в воде из-под лилий и пион. Удивляюсь, как ты вообще смог это заметить. Жуть. — Пфф, ха-ха-ха! — Чё ты ржёшь?! Верни тетрадку. Своим смехом, спонтанным и нескончаемым, как оказалось, Такахаши привлёк внимание многих, включая девочек, стоящих вокруг парты Микавы. — Эй, ты сказал, что вернёшь английский. — ХА! — Локтём в печень, синяк обеспечен. — АКХАХАХАХААА! — Да блять. — Изана, почему- — Он узнал, что я работаю в цветочном. — ХААА! — И теперь?.. — Жду, пока он проржётся и вернёт мой английский. — Он спрятал его в рюкзак Кёске. — Кто? — Он сидит спереди. -… — Хаха… А ты, кролечка, совсем не удивлена, а? — Имаи резко останавливается и, ухмыляясь, с подвохом так, поднимает бровь. — А что тут удивительного? — Даже не знаю. Может, то, что отпетый преступник работает с цветами и пахнет как клумба? То, что подработки правилами школы запрещены? То, что это только подтверждает тот факт, что наш котик ещё тот нарушитель? Или- — Преступник?.. Куда удивительнее то, что ты знаешь школьные правила, — хмуро отвечает Микава, скрестив руки на груди, вперяясь в столешницу глазами. Она по тем самым правилам должна дежурить с Имаи по пятницам, но поменялась днями с Сато, которой он нравится. Сам Такахаши на дежурство не приходит. Как этот хмырь вообще может кому-то в школе нравиться, она понимает, но не одобряет, хотя и очень плохим человеком его не считала. Страшным, да, но не плохим, и на то у неё имелись свои причины. Подпускать его к Изане не хотелось, но и он не ромашка. И с чего это не хотелось? А вдруг в неприятности ввяжется, и кто с ней на сменах сидеть будет?.. — Чтобы нарушать правила, их надо знать. Кроме ПДД, — Имаи сам крутил шестерёнками в голове. Но снова не мог их закрутить в нужную сторону. — Меня, знаешь, вот что интересует- — Фу-фу, какая смена настроения. Слышь, хуепутало, готовься получать по ебалу. — Та за шо?! — На самом деле этот смех был продуктом внутреннего мини замыкания. Имаи представил себе Изану в окружении цветов, полочек с плюшевыми игрушками и упаковками, почему-то держащим в руках охапку белых лилий с отсутствующим лицом. И тот факт, что это не показалось ему чем-то сверхъестественным и заставил его… сделать это. Не так уж и смешно было. В этом и проблема. Смех и плачь у человека задействуют одни и те же группы лицевых мышц. И Такахаши не знал, плакать ему от непонятного ноющего ощущения, или смеяться.

***

— Эй, а где девушка? — В магазин зашёл мужчина лет двадцати восьми, которого Изана, сидящий в той самой чёрной кофте с широким острым вырезом, до этого видел пару раз. Тут постоянные клиенты не частое дело, но возможное. И он был одним из них. Мужчину этого он временами видел на улице в окрестностях школы и дома. Как он его запомнил? Ощущение от его присутствия было настораживающим, может, потому что он несколько раз перепутал его с Хикару и менял направление движения. Может, потому что даже через стойкий запах в магазине тянуло треклятыми сигаретами «hi-lite», но цветы он покупал дорогие и много. Приходил раз в неделю минимум. Какое там сегодня число? Среда, первое февраля. Ещё чуть-чуть, и Изана проработал месяц в окружении цветов, светло-зелёных стен маленького киоска и Микавы. — Я на месте и готов вам помочь. — Девушка где? — Да, с Харукой он вёл себя вежливее. — Я пришёл за цветами от милой девушки, где она?! — У нас обычный цветочный магазин и обучают нас одинаково. Есть возражения — пиши жалобу. — Да что ты можешь понимать в цветах так, как это делает она! Это женское дело, мне советы от какого-то белобрысого урода не нужны, — мужчина багровеет лбом и сжимает кулаки. Изана поднимается со стула и опирается руками на стол, перенося вес вперёд. — Ты не в борделе, тут, кто есть, тот и работает. Или у тебя к ней более личное дело, а, дядь? Ей так-то нет двадцати, — раздражение свербит в груди и делает глаза ещё более страшными. Энергия в момент переполнила его, как не было тех двух дней без сна и малого питания. Зрачки сузились до фиолетовых точек в светлых глазах. Как года три назад, ах, молодость.– Хочешь цветы, так говори, какие, или для кого, а там посмотришь. — Как с взрослыми разговариваешь, а?! Молоко на губах не обсохло! — На послушных маленьких девочек глазеют в других местах. А здесь есть только я, прости уж, что не приглянулся, — лёгкая улыбка становится хриплым оскалом. — Чтоб ноги твоей здесь не было, усёк? — Это с какой стати?! Да вы благодарны должны быть за одно то, что я эти цветы покупаю, а не на полях рву на халяву! — Ну так шуруй в поле, к матери-природе, ценитель хуев, — пальцы дергано сжимаются, плечи напрягаются в ответ на чужие капризы. Изана слышит открывающуюся дверь. Мужчина оборачивается на вошедшую хмурую Микаву, в два шага подошедшую к ним, и хватает за правое запястье: — Ой, девушка, наконец-то вы пришли. Этот грубиян ничем мне не поможет, надеюсь, вы сможете достойно оказать мне услугу, — заискивающе улыбается, уже двумя руками держа её. Харука замерла, испуганно смотря на посетителя снизу вверх. — П-прошу простить, но что здесь происходит? — Заикается, брови ломано поднимаются, смотрит на Изану. Прямо в глаза, неосознанно. И у него срывается что-то с цепи внутри, срывается не сразу, а в тот момент, когда он схватил чужую руку своей, заставляя разжать хват. На него смотрят две пары глаз с примесями в испуге. У одной это ещё большее непонимание, у другой — возмущение. — Руки, — правой рукой сжимает запястье мужчины. Он дёргает его на себя, но понимает… что не может сдвинуться до тех пор, пока его не отпустят. Скорее от животного страха перед неестественными сиреневыми глазами этого человека. Будто одними ими он может парализовать насмерть, отравить в нём всё живое. Заполонить собой всё. — Вали. И он валит, оглядываясь на двух флористов перед дверью. Микава снимает куртку, стараясь не смотреть на Изану, потому что… «- Хотела бы я уметь сделать также». — Ты сегодня рано, — говорит он, вернувшись к прошлому совершенно спокойному, разве что малость уставшему, лицу. — Изана, что здесь случилось? — Лучше бы ты пришла позже. Этот мужик спрашивал, где ты, и отказывался работать со мной, — облокотил голову на руку и из-под прикрытых ресниц сморит на действия Микавы. Ощущение у него было таким, будто он считает овец перед сном, таким желанным в последнее время. Но он никак не мог заснуть в своей квартире, даже с помощью снотворного. — Странно, раньше же был спокойным… А зачем я ему понадобилась?.. — Хмурит брови и садится рядом, скрестив руки на груди. Она снова пришла в школьной форме, но без сумки. Похоже, выбежала из дома в чём была, даже телефон не взяла с собой. — Да мало ли зачем. Говорил, что пришёл за цветами от милой девушки, а я тут вообще мимо, — Микаву передёрнуло. Она отвела глаза от стола ещё дальше в сторону и перекрестила щиколотки под стулом. Будь её воля, вовсе сжалась бы в комок. — Изана, можно вопрос? — Валяй. Но я тоже у тебя кое-что спрошу. -…Хорошо, — от этого «кое-что спрошу» стало страшнее, но разве ей не стоило бы привыкнуть? — Почему ты решил подрабатывать именно в цветочном? Есть же такой большой выбор, да и, разве тебя не задевает, что… многие считают это немужской профессией? — Кто там и что считает, не мои проблемы. Я тут вообще случайно оказался, меня Айзава на улице поймала. Ей нужно было набрать людей, не знаю, что было в её голове, и почему именно я. Может быть, из-за странной рожи, людям много чего в голову взбредает. Обучение короткое, за неделю каникул прошёл, можно работать по вечерам, смены короткие для школьников. Сплошные плюсы. — Ты просто встретил случайного человека и пошёл к нему на работу? И тебя это вообще не смутило?! — Ладно, ей стоило понимать, что у этого человека, наверно, нет чувства страха и такта. Хотя у неё были сомнения, но, наверно, он совсем не боится незнакомцев. — Ну да. — Пи- кхм. — Моя очередь. -…Ага.       Игра «вопрос-ответ» с Микавой Изане, пожалуй, нравилась, как единственный способ о ней что-то узнать. Эта девушка ведь всё время пыталась быть кем потише и не связываться с такими, как он, это кожей чувствуется. Но она не могла всё время сдерживать свою бойкую натуру. В такие моменты Харука очень напоминала ему его сестру, маленькое любопытное создание, с которым в своё время было очень сложно построить жизнь. Она тоже старалась быть тише. Не приносить маме неудобств, не показывать того, как ей грустно. Совсем маленькая, она пыталась её понять. Маленькие дети живут для своих родителей, так думал Изана, глядя на себя с сестрой из прошлого. Всё, что они делают, они делают для того, чтобы маме было лучше, удобнее. Всё ради неё. Только потом они начинают жить для себя. Изана вот лет с пяти, когда Эмме был год, жил для себя. И для неё, потому что это нечто, маленькое и неуклюжее, как из золотого песка, хотелось защищать. В детстве он робко думал, что, когда создаст своё королевство, где не будет всех этих глупых взрослых, сестра обязательно будет счастлива. Он мог учить Эмму чему-то, играть с ней и разговаривать. И только рядом с ним она могла быть неудобной. Задавала вопросы, показывала, что хочет играть, что хочет плакать. Он и представить себе не может, что она делала, когда его забрали. Наверно, там, рядом с Шиничиро и Манджиро, у неё получилось стать просто ребёнком, которому не нужно беспокоиться о маме. Микава, наверно, не похожа на Эмму, Изана не знает, кем выросла его «сестра», но одноклассница точно так же, как она из прошлого, задаёт ему вопросы, искренне чего-то не понимая, сквозь страх перед чем-то, но спрашивает. Смешная она. — Откуда этот след на запястье? — Глаза Микавы расширились, она машинально схватила свою руку, опоясанную свежим, наливающимся синяком. — Н-ну… Придётся найти какой-нибудь широкий браслет, хех, — она энергично почесала затылок с собранными волосами, зажмурившись. Изана в состоянии сонливости речь фильтровал туго. — Зачем? Какая разница-то? И ты соврёшь, если скажешь, что не хочешь об этом говорить, — кажется, что-то похожее с ним уже случалось. Микава замерла и снова, второй раз за последние пять минут, посмотрела ему в глаза. Но это продлилось недолго. — С чего ты взял? Вот тебе бы хотелось рассказывать мне, что случилось в понедельник и почему Имаи называет тебя преступником, а? Мы не друзья, с чего бы мне этим делиться? — Нахмурилась, но сил кричать или особо активно отпираться не нашла. На сегодня её конфликтный потенциал исчерпан. Осталась только горечь, которую можно облечь в слова, периодически повышая тон, только и всего. — Ты и с друзьями не делишься. Я бы мог тебе рассказать, мне не сложно. Но разве ты не боишься таких людей, как Имаи? Я хуже. И ты хочешь об этом поговорить. Обмануть меня не получится. — Да зачем тебе-то знать?! Даже если мне хочется поговорить о чём-то, это не значит… что это уместно! Что я не поставлю в неловкое положение других людей, что они не начнут странно на меня смотреть, что… — Карие медовые глаза, наполнившиеся печалью, встретились с сиреневыми снова. — Ну вот опять! Ты как будто вытягиваешь из меня слова! — Ду. Ра. — Чего?! — Причина какого-то там кровоподтёка меня не удивит. — Тогда зачем её знать? Тебе это всё равно ничего не даст! — Изане казалось, что его спрашивают о чём-то более значимом, будто его ответ чего-то на самом деле стоит. Будто Харука ищет у него слов, способных что-то прояснить в её голове. — А почему бы и нет? Пришло в голову, и спросил, да и мне нравится, когда ты что-то рассказываешь, — но он этого «важного» не увидел, не понял, или проигнорировал. Не его это дело, да и сейчас Курокава не сможет оценить что-то сложное по достоинству. Микаву это чем-то расстроило, она тяжело вздохнула, сдулась как воздушный шарик. — Какой-то ты сегодня очень разговорчивый. — Это потому что я хочу спать, и рот сам по себе открывается. — Хмм, — в голове её завертелись шестерёнки. Теперь Изана понимает, почему Имаи называет её кролечкой. Один в один, только что ушей торчащих кверху нет. — Во-первых, тебе надо выспаться. Серьёзно, в понедельник экзамены вступительные начнутся, ты в таком состоянии ни подготовишься нормально, ни отдохнёшь после триместровых. А ещё… — Хм? — Это значит, что тебя можно спросить… — Микаву эта мысль порадовала, перед ней же человек-вечный-молчун, который говорит о чём угодно, кроме того, что его на самом деле касается, и отвечает через «не хочу», а спросить перспективного собеседника хочется о многом. — И ты с большой вероятностью мне ответишь! — Да ещё чего. — … — Её лицо застыло камнем, изваянием воодушевлённой улыбки и пошло трещинами. — Может, и расскажу что-нибудь интересное, но я бы хотел послушать. И поспать. — Ты можешь просто лечь спать нормально? За чем таким ты так поздно сидишь? — В доме заснуть не смогу. — Проблемы в семье? — Она пыталась узнать хоть что-то. Хорошая попытка. — У кого они точно есть, так это у тебя. — С чего ты взял? — Попытка была хорошей, но увы и ах. Микава насторожилась, а Изана стал звучать ещё более сонливо. — Я много разных людей повидал. «- Ты сам о своей семье не рассказываешь совсем. Хотя это бы многое прояснило». — Странно, конечно, но… Мне интересно теперь, что ещё ты там насчитал, чего даже мои подруги не знают, — всё-таки, этот странноватый человек звучит совсем не так, как все, с кем она когда-либо общалась. Может, потому что маргинал, далёкий от всяческих норм. «А почему бы и нет», да?       Она давно не слышала, что люди о ней думают, и очень редко делилась с кем-то тем, что думает о них сама. Не принято это. Люди говорят друг о друге только вне личного диалога. В лицо почти не говорят ничего… настоящего. Харука старалась создать конкретную, удобную, любимую, приемлемую «себя», и она уверена, что это работает. На всех. Кроме этого человека. — Не сравнивай меня с ними. Я хотя бы зрячий, — Изана вот сам себя не очень понимает. Он просто хочет спать и, наверно, где-то в глубине души он хотел себе какого-нибудь человека. Хоть какого-нибудь, может, друга, с которым он не будет чувствовать себя одиноким. Но дружба и доверие для него — детские сказки. И Микаве он точно не доверяет, даже если она относится к нему лучше многих. И дружить с ней не будет. Ему никто не нужен, только Манджиро, которого он скоро опустошит. Просто больше не с кем поговорить, да. Именно. Всего лишь одна из немногих людей, к которым он почему-то хорошо относится, ничего необычного. Всего лишь единственный нормальный собеседник. — И «подруги» твои о тебе думают и то менее продуктивно, чем обалдуй Такахаши. Вроде обычно для старшеклассников, но даже жаль, что у гопарей, и тех общение поближе, чем у «нормальных» людей. — Эээ? — Вот это неожиданное заявление. А ещё всё это время она нормально смотрела ему в лицо и не заметила этого. — Ему хватило пары перетирок, чтобы начать о чём-то думать и не отмахиваться от этого. И не просто так он тебя кролечкой называет, зуб даю, у этого хмыря вечно что-то на уме. А эти твои выглядят каждый раз так, будто ничего дальше своего носа не видят, — в какой-то степени они сейчас друг другу выговариваются, хотя Изану Микава вообще не тревожит. И Такахаши с подружками её тоже его мысли не занимают. По его собственному мнению, он бредит. — Ну… Хех, — Харука как-то странно ухмыльнулась, но Курокава эту эмоцию не понял. — Ты вечно что-то умалчиваешь и не смотришь ни мне, ни хмырю в глаза. И друзьям своим тоже не часто. Иногда тебе кто-то звонит под конец смены, ты потом звонишь кому-то ещё и не идёшь домой. В столовой ешь обычный рис или покупной обед, ходишь всегда в школьной форме, куртка тебе коротковата, — почему он вообще замечает такие детали? Изана думает, что потому что сам когда-то был таким же. — Ты часто приходишь раньше, сегодня особенно, без сумки и со следом на запястье. Где-то через полчаса синяк будет, пока только кровоподтёк, значит, сильно сдавили и, наверно, прокрутили руку? Пыталась быстрее уйти из дома, а? Или я не прав и ты сразу от очень настойчивого парня, к которому обычно уходишь оттуда? — Но он наоборот спешил домой, к сестре. В дошкольном возрасте друзей у него не было. Потом он понял, что у него их не может быть вообще, есть только родственники и слуги. Сейчас он думает, что бывают ещё те, кто тебя использует, и кошки, что почти одно и то же. Ещё бывают те, с кем просто сводят обстоятельства. Микава, к примеру, из таких. У неё, кстати, в животе всё свернулось в ком боли и задрожали болезненно руки и плечи. Потому что сказанное после «или» было бы правдой четыре года назад. Хорошо, что не сейчас. — Нет, не от парня. У меня его нет. И ухожу я обычно к Сакагучи… Ну и что с того?.. — Приступы откровенности у Изаны иногда случались и ничего хорошего, то есть, понятного, не приносили. Вывод услышать страшно, но ощущение у неё было такое, будто если он скажет, это будет важно. — И то. Ты учишься не в той школе, в которой могла бы, не имей твоя семья денег совсем. Но они о тебе совершенно не парятся. Поэтому ты работаешь здесь, хочешь меньше времени с ними проводить, да и наверняка они на тебя по своей воле лишний раз не потратятся. И, наверно, у тебя есть младшая сестра, — голос у него был тихим, льющимся размеренно и, не вызывай его слова такое напряжение в душе Микавы, казался бы убаюкивающим. Как о погоде говорит. — Кстати, можешь не переживать о своей репутации в моих глазах или о чём ты там обычно волнуешься. Просто предположил, что если не отец мог так за руку схватить, то какой-то другой мужик, и не незнакомый. След свежий совсем, оставили недавно, а будь это кто-то на улице, ты бы бежала от него к магазину. — Ты- Да как так-то?! — Что? — Обычно на такое… не обращают внимания. Ты детектив что ли? Жутковато. — На такое не обращают внимания те, кто никогда сам не сталкивался с этим… — Говорить о чём-то таком, когда это касается кого-то ещё, сложновато даже в полу осознанном состоянии. Ком образовывается в животе, но язык не зря без костей, даже у него. Если так подумать, о том, что произошло на самом деле, не знает ни одна живая душа. Он мастерски умалчивает. — Тот мир, в котором живёшь ты, ближе к моему, чем к безбедному миру старшеклассников, которых волнуют только экзамены и сплетни. Поэтому я тебя вижу. Эти слова кольнули что-то в душе Микавы, затронули её, заставив глаза расшириться и рот приоткрыться. Как вовремя вошёл в магазин человек, за которого она схватилась как за спасительную соломинку. А его слова… так и не достигли её, остались где-то на периферии и обязательно когда-нибудь ещё всплывут. Пока что скромный букет из нарциссов важнее. — Приходите ещё!.. Кхм. Ты столько всего сказал, что аж немного неловко… — Сказал я, а неловко тебе? — Ну. Очень… Странно слышать, что думает человек, с которым ты плохо знаком, хотя я сама спросила… — Курокава в ответ наклонил голову к плечу, звякнув серёжками. — Особенно, когда он оказывается очень внимательным и подкованным в вопросах травм. Люди обычно не говорят об этом, но я не против такого обмена мнениями. Это… не то чтобы важно, но интересно, когда по-честному. — Угу, валяй. — Ты выглядишь так… пофигистично. — Я же говорил, что хочу спать. И послушать, всё равно, что. — Боже… Ладно. Но э-это, не принимай близко к сердцу, у меня ведь нет знакомых, похожих на тебя, чтобы было, с кем сравнить… — Неловко как-то, но интересно всё равно, Харука ведь никогда не вела таких бесед. Они оба так отвлекаются от мыслей о другом. — Я для этого слишком крут, — дежавю. — Пфф! Какое самомнение! — Хех, а то, — сонно ухмыляется. Не один он понимает Имаи, Микава вот тоже с ним согласна, потому что Изана самый настоящий кот. И ох уж эти белые ресницы, ей бы такие длинные и густые, подвитые, кукольные совсем. — Я… могу сказать, что тебе тяжело. Да и внешность твоя… нет, не плохая и не неправильная, просто наверняка приносит много проблем. И не только со здоровьем. Мне кажется, что-то серьёзное случилось когда-то, или с самого начала никогда не было хорошо, и это сделало тебя… таким. Спонтанным, рассеянным в школе, будто рассыпающимся на песчинки. Ты грубый и просто местами злой, но совсем не скрываешься. Не прячешь своё состояние от других и не делаешь вид, что всё в порядке. Не пытаешься быть правильным, но и не привлекаешь внимание желанием быть не таким, как все. Хотя местами ведёшь себя по-детски, дурачишься. Ты это просто ты. Похоже, тебе и в правду всё равно на чужое мнение. Ты сильный, но, наверно, не выбирал таким быть, и уже устал… — Микава очнулась и с лёгким испугом посмотрела на Изану исподлобья, готовясь принять удар. Он широко открытыми глазами смотрел в её сторону, внимательно, даже оторвав голову от руки, но не перебивал, и будто задержал дыхание. Она сглотнула и ушла от темы его состояния, как с хрупкого весеннего льда, начиная тараторить. — Избегаешь людных мест, говорил что-то про давление, возможно, ты метеозависим, или имеешь проблемы с сердцем, а с ними вот никак нельзя проявлять высокую активность! Ты всё время говоришь, что ты страшный человек, между делом, будто и не угрожая, и говорил, что тебя знает пол парней Йокогамы, наверно, известный янки в прошлом, или даже сейчас им остаёшься. Может быть, у тебя есть мотоцикл… Я бы подумала, что ты единственный ребёнок в семье, но тогда не стыкуется с тем, что ты распознал во мне старшую сестру… а аргумент ли это? А! Вот видишь! Путаница сплошная! — Микава снова разговорилась, так ещё и повод для шутки дала. Опять. — Ха…. — Да не молчи ты! Страху нагоняешь! Всё настолько плохо? Я наговорила лишнего? — Внутренний крик с плачем её достиг бы небес. Лицо Изаны, неопределённо поведшего плечами, почему-то вызвало в ней ещё больше грусти. — Нет, мы же договорились о честности, просто… Да, такое правда странно слышать. Хошино что-то похожее говорила. И о том, что что-то случилось, она тоже сказала, как это вам в головы приходит, вообще не чаю, до вас двоих об этом никто не спрашивал. Я не… я просто сплю плохо, вот и выгляжу херово, я не… чёрт, — Микава несколько ошиблась. Ему не было настолько всё равно на чужое мнение. Курокава не хотел выглядеть так очевидно слабым. Точнее, он не ожидал, что кто-то заметит, как ему плохо, но не попытается напасть или задавить жалостью. Он бы с этим справился, поэтому и не скрывал своего состояния. Какая разница, если с любыми последствиями он справится? Но сейчас он не понимает, что имела в виду собеседница, и не может даже предположить, что она собирается с этим делать. Ему почти страшно. — Ничего не подтвердил и ничего не опроверг… Ладно, твоё право, но никто не рождается злым. И ты такой не всегда, иначе я бы с тобой вообще не разговаривала, — она попыталась улыбнуться и притворилась сама перед собой, что не слышала того шёпота, так похожего на крик отчаяния, но пометку в уме сделала. Изана хмыкнул и, прикрыв пустующие грустные глаза, снова принял спокойный вид. — Хех. — И не говори… Так у тебя есть мотоцикл? — Ага, катаюсь на нём, когда хочу развеяться не пешком. — Вааау! — Микава аж подалась вперёд к Курокаве. — А какая модель? — Ты шаришь? — Он удивился в какой-то степени и эти слова пришибли Харуку к земле. Как будто она спрыгнула с девятого этажа с зонтиком, решив, что на самом деле родственница Мэри Поппинс, и разбилась об асфальт. Закономерно, но так обидно, она-то думала, что полетит. — Эм. Ну. Я-я, — он выразительно посмотрел на неё, засучившую руками по коленкам, призывая говорить. — Девушки таким не интересуются, так что… считай, нет, просто так спросила, — её голос с каждым словом становился тише, пока она не замолчала вовсе, опечаленно опустив взгляд. Изана же, будь он в обычном своём состоянии, разозлился бы немного, и выдал бы что-то в духе того, что когда-то сказал Какучё. Но сил у него на это не хватит, их хватает только на выражение чего-то словами. На взаимодействие настоящее и мощное ему нужна энергия и хотя бы час сна. — Кто сказал тебе такое? — Произнёс Курокава на выдохе, устало прикрывая глаза. — Знаешь, много кто… Все так говорят, мама, сверстницы, поэтому мне не стоит об этом и заикаться. Это же… неправильно, — Микава подогнула колени под себя, поворачиваясь профилем и уткнувшись носом в сгиб локтя. Изана полулёжа на столе смотрел на её лицо из-под чёлки. — Бредятина. Хуйня эти твои «много кто». — Да кто бы говорил. — Именно я и могу это говорить. Как ужаснейший из ужасных людей, я точно могу сказать, над кем возвышаюсь. — Пфф, ха-ха. Изана, тебе в самом деле нужно выспаться, — усталая улыбка приукрасила грустное лицо при взгляде на сонное недоразумение рядом. — Ты завтра вспомнишь хоть, что говорил? — Я всегда всё помню. — Ты поэтому так учишься? Память хорошая? — Нет. Просто я не буду барахтаться внизу, как бы ни хотелось забить на всё. — Ты волевой человек. — Хм. Они проговорили тихими голосами весь вечер, а на улице Микава заметила, как медленно, хоть и стройно, Изана ходит и как закрываются его глаза…

***

      В эту ночь Курокава Изана снова не спал. Считал овец, считал кошек, прыгающих через турникеты светлого метро, и очень старался игнорировать похрипывающую тьму, облокотившуюся на спинку дивана с ухмылкой, подпирая «рукой» «голову». Смотрел бы он на часы, знал бы, что тьма ушла в час, но в его квартире время показывал только телефон, и всё оставшееся время его максимумом оказывалось недвижимое состояние под одеялом. Он не спал, он от бессонницы курил в форточку, сидя на подоконнике на кухне и гладил спящую кошку, когда сам не мог уснуть на диване. Он заваривал чай с шалфеем и мелиссой, он пытался поменять положение и укладывался ногами к подушке. Ничего не помогало. В школу он шёл опрятный, как всегда, но лицо его было изрядно помятым.       Наверно, за почти месяц пребывания в школе, Изана привык к тому, что он приходит в просторный зал столовой, садится на скамью дальнего стола, и к нему через пару минут приходит Микава с подружками (он запомнил только Сакагучи и Сато, но знал, что есть ещё одна), а ещё через минуту сзади налетит хмырь. Потом они разойдутся по школе, Ризус увяжется за ним, остальные, наверно, пойдут по делам или будут стоять в коридоре или классе. Все участники к этому тоже привыкли, что девочки, в массе своей побаивавшиеся Имаи сначала, что он сам, давненько не обедавший со своими товарищами. Они, конечно, ворчали на него, мол, хвостиком за Изаной увивается, но поделать ничего не могли, знали же, что он у них порывистый эгоист. Микава потихоньку смелела в общении с Такахаши, и была единственной, кто мог с ним переругиваться и не получить за это. Имаи девочек не трогает, но почему-то некоторые предполагают обратное. — Так, не, не, не, кролечка, экзамены это, конечно, важно, но идея — бред, — заявил хмырь, сидящий слева от Изаны впритык. Рядом с ними никто не сидел, это тоже своего рода привычка. Изана в пол уха слушал его, параллельно поедающего свой обед. — Это бред только для тех, у кого крышу срывает двадцать четыре на семь. Работать над уроками в библиотеке далеко не плохо, наоборот, куча всего под рукой, и помочь друг другу всегда можно! — Да если я своих придурков потащу в библиотеку, они начнут искать мангу и порнуху и разъебут стеллажи! Зуб даю, никто там заниматься не будет! И меня выгонят вместе с ними! — Тогда на кой тащить их с собой? Иди сам, или Изану возьми, он не шумный сам по себе. — Я и так на подготовительные курсы хожу, куда мне. Да и согласился бы он со мной хотя бы разговаривать нормально… — Пробурчал он с по-настоящему обиженным лицом, зная, что предмет обсуждений их и не слышит, только притворяется бодрствующим. — Всё настолько плохо? — Микава покосилась на Изану напротив, смотрящего в точку где-то на столе с закрывающимися глазами. — Мне кажется, ты ему в каком-то смысле нравишься. Он просто гордый очень. — Что-то многовато тебе о нём кажется, кролечка… — Насторожился. Его подозрительной напряжённости она не понимает, но Имаи всегда был с заскоками. — Да, Микава, скажи честно, тебе Изана нравится, м? — Подключилась к разговору Сакагучи. Изана в мыслях называл её «та-которая-из-Кюсю» из-за присказок, хотя и не задумывался о том, что она может быть из Фукуоки. Она ближе всех из друзей для Харуки, наверно, потому что они провели не одну ночёвку вместе. И такого финта ушами стоило ожидать, подруга любила иногда подразнить её. Но, конечно, не знала, какие воспоминания из-за этого всплывали у неё в голове. Живот свело. Она ведь всё делала правильно, когда отказалась от общения с противоположным полом, и не зря так многого себя лишила. Как хорошо, что сам Изана этого, наверно, не слышит, не хотелось бы портить сложившееся из хрупких деталей общение. Да, допускать эту мысль в белую (бедовую) голову совершенно не хотелось. — Пф, ещё чего. Я всяких хулиганов не люблю. Этот хорошо, что в основном тихий. — Знаешь, для отъявленного бандита он слишком спокойный, может, подумаешь, а? — А по-моему он просто мёрзнет и хочет спать, вот и не дёргается, отстань. Послышалось шуршание с места напротив. Это Изана облокотился на Имаи и… заснул. Сидя. Сам человек-подушка, чьё плечо оккупировали, замер с приподнятыми руками и широко открытыми глазами, даже рот приоткрылся, настолько он был удивлён. Все замолчали. Теперь, когда всё внимание на себя не забирали сиреневые ворота Пустоши, Микава могла наконец увидеть его лицо. Резковатое, но по-своему красивое. Синяки на чуть смугловатой коже под белыми ресницам, широкие прямые высокие брови над круглыми закрытыми глазами, чуть большеватый рот с суховатыми губами средней пухлости и нос с горбинкой. Не слишком выразительные скулы, чья линия всё же прослеживалась из-за худобы, тонкая шея, острое треугольное лицо с чуть высоковатым лбом, подёрнутое недосыпом. Самым выразительным на этом лице были глаза, большие и сиреневым цветом в белом ореоле перетягивающие на себя внимание. Обычно ни на что, кроме них, она не смотрела, так как вообще в лицо ему старалась не глядеть, только иногда, забывшись, могла кинуть взгляд на него. И всегда рассмотреть мешали эти озёра, Пустошью затягивающие весь мир. — Имаи… — Микава Харука подняла на него глаза впервые. — Понимаю, что это, наверно, неудобно, но… пожалуйста, позволь ему поспать так хотя бы до конца перерыва. Он же иначе совсем не спит. — Конечно, — Имаи попытался посмотреть на лицо Изаны, но он заворочался и вяло схватил его ещё и руками за полочки рубашки, уткнувшись носом куда-то в пуговицы. Ризус дёрнулся, но больше не рыпался, сел в пол-оборота для удобства и говорил очень тихо. — Прям, совсем не спит? Откуда знаешь? — Он успокоился под стать голосу и постарался выровнять дыхание. — Ну… он как-то говорил, что не может заснуть дома, — подавлено отвернулась Микава. Через минуту разговор возобновился, пусть и тише, но зато более мирно. — И всё-таки вы общаетесь вне школы, и не отнекивайся, кролечка, — сказал Такахаши уже без того же напряжения, будто смирившись с этой мыслью. Они оба, и он, и Микава, шевелили шестерёнками, и делали в этом какие-никакие успехи. Единственным за этим столом, кто этого не делал вообще, был спящий Изана. — Я живу рядом, пересекаемся по пути домой, если не задерживаюсь после занятий, — Харука ещё ни разу не видела Изану по-настоящему расслабленным, а не просто вырубающимся на ходу. Почему-то такое его состояние вызывало одновременно облегчение и тревогу. В этом, она думала, и заключается её проблема рядом с ним. Курокава вводил её в замешательство, он был непредсказуем и опасен, но что-то заставляло её об этом подзабывать, когда он не выглядел злым. А злым он почти никогда не выглядел, только раздражался на что-то иногда. Всё остальное время был спокойным приятным собеседником, смешил чем-то изредка и выдавал что-то по-настоящему странное, когда был в неосознанном состоянии, будто в коматозе. Был грубоват, но как таковых скверных поступков не делал. И этим раздражал её, не способную из-за этого сформировать конкретное мнение о нём. Мысли посещали похожие на «так ты мудак или нет, ты определись хоть», не смотря на то, что с суждением стоило определиться ей. Общаться с Изаной вроде и приятно, но он не мог быть ей другом. Потому что парень. И, как бы грустно это ни было, дружить с парнями не возможно, тут либо ты им нравишься, либо они тебе. Это Микава знала (её в этом очень долго убеждали) и боялась, боялась, что случайно понравится кому-то, но в тоже время старалась вести себя как старшеклассница типичная. А старшеклассница типичная напротив, хочет внимания. Она рассчитывала на то, что именно из-за обычности, нормальности, мимо неё будут проходить не глядя, а она сможет завести друзей среди таких же обычных, нормальных девушек. И тогда ничего не будет, как раньше. Харука очень ответственно к этому подошла — с самого начала старшей школы старалась не выделяться, общалась только с девочками, изучила их интересы, читала и смотрела то, что ей говорили. Этакая монахиня в миру. Но, пока никто из её подруг не видел, листала журналы о мотоциклах в книжном, останавливалась перед витринами с телевизорами, на которых показывали гонки, и фотографировала. Фотографировала всё то, о чём никогда и ни с кем не могла поговорить, и то, что просто находила красивым. А потом показывала эти фотографии и чувствовала… что по-настоящему говорит с людьми. — Почему тебя это так интересует? — Понравиться Имаи или заработать его ненависть ей тоже очень не хотелось, но раз у него есть девушка, а к другим он относится пока спокойно, то всё, наверное, в порядке. Должно было быть в порядке по другой причине, но хорошо всё равно не было. Микава думала, что ей следовало бы заткнуться и снова притворяться стенкой, когда хмырь маячил на горизонте. Иногда (часто, она просто этого не замечает) в ней просыпалась неуёмная раздражительность по отношению к любым парням, а особенно к таким… как Имаи и Изана. К хулиганам, к «неправильным», которым можно всё. Но сейчас ей просто нужно, чтобы один конкретный маргинал выспался. Такахаши в ответ хмуро-опечаленно отвернулся, фыркнув. Ему неудобно, это правда, есть сложно левой-то рукой, он убирает недоеденный обед кое-как. Да и «котик» так-то совсем не котик и весит как здоровый пацан, а тут качнись в сторону только, и это нечто проснётся. Сам факт того, что Изана умудрился найти в нём подушку, вызывал у него смешанные чувства. С одной стороны, неужели он настолько не видит в нём угрозу, что готов на нём спать? С другой стороны, а разве не этого он добивался? Чтобы пробраться в Пустошь через тьму нужно доверие или экстремальные обстоятельства, коих не намечалось. А Изане хорошо, ему сейчас вообще лучше всех. Ему тепло, это раз, он спит впервые за всё время с разговора в медпункте, это два, и ему не снится кошмар, это три, просто блаженное ничего, или набор чего-то случайного, такого при этом спокойного, что складывается впечатление, будто ничего и не снилось. Да, главное, тут тепло, а где это самое «тут», его в моменте не интересует. Хоть в жерле вулкана, зато умрёт счастливо поспав. — Почему они не сделают лавочкам спинки? — Имаи изо всех сил не повышает голос на децибел больше грубо-тихого, в смятении раздражаясь. — А они должны? — Я устал его подпирать. Лежит, бессовестный котяра, и его вообще не колышет. Руки затекли, спина затекла, ноги затекли, пиздец… — Он такой тяжёлый? — Микава скептически поднимает бровь, складывая палочки. — Вообще нет, но нести брыкающимся или держать его так всё равно не легко. — Слабо верится, ты хоть раз видел как он ест? — Нет, но это не многое меняет. — Ладно. Пора его будить, урок через пять минут начнётся, а мы и без того тут засиделись дольше обычного, — все собрали вещи, а Имаи со сложным выражением лица косился на макушку Изаны. — Вот прям пора? — Сам же жаловался, что тяжело. И чего молчим? — Кролечка, давай лучше ты, — что-то в его взгляде отдалось настороженностью в голове Микавы. — Это ещё почему? — Предложение ей не нравится, особенно то, как на него отреагировали Сакагучи с Сато. Шимура (та самая, чьего имени не помнит Изана) на это напротив, чуть нахмурилась. — Ну… Я не хочу. — Серьёзно? Ты боишься сонного Изаны?.. — Столько непонимания и сарказма она вложила в этот вопрос, что лицо Такахаши перекосило. — Ничего я не боюсь… Просто разбуди его, окей? — Лааадно, — она подняла брови. — Что? — Если это напрягает тебя, думаешь, мне повезёт больше? — Меня это не напрягает. И он, знаешь, как кот. И к твоему голосу он, наверно… привык. — Не говори о человеке как о животном. — Ага, ты только разбуди его. — Пф! — Микава широкими шагами обогнула стол, сжав кулаки. Вдох-выдох. — Изанааа. — … — Проснись, на естествознание опоздаешь, — подошла ближе, согнувшись в пояснице, и стала говорить громче. — М. — Изана! — `Атвлим`кв. — Давааай, осталось немного, и пойдёшь домой спать. — Это он так из-за экзаменов? — Спросила Шимура. — Нет, просто… бессонница, наверно. Изана, пожалуйста, проснись, — пришлось ткнуть его пальцем в лопатку. Микава старалась его не касаться с тех пор, как он дёрнулся от простого хлопка по плечу. В этот раз он и не пошевельнулся, только пробурчал что-то в чужую рубашку. Выражение лица у Имаи посветлело, но по-прежнему было сложно трактуемым. — Ладно… в целом, тут следят за такими вещами. Изана, давай отведём тебя в медпункт, там отлежишь урок. — …А там будет тепло? — Речь стала более ясной, хоть и приглушённой, в отличие от логики в словах. Глаза он не открывал. — Пледом накроют, и будет тепло, — устало, но несколько умилённо ответили ему. Всё-таки сонный он приятнее, чем просто отстранённый. — Нет! — Изана обхватил хмыря за пояс и сильнее ткнулся в грудь, от чего у него дыхание перехватило. — Там не будет тепло! — Голос звучит даже обиженно и трагично печально, как будто его ранним утром воскресенья отдирают от кровати. Наблюдать за этим едва знакомым людям было неловко. Это что-то личное. Поэтому троица мялась у противоположного края стола в почти пустой столовой, впрочем, любопытно поглядывая в их сторону и слушая. — Хорошо, тогда где тепло, если не под одеялом? — Лёгкое раздражение в голосе Харуки всё-таки есть, как и тоска. Ведь Изана и дома, наверно, тёплого места не находит. — Тут тепло. — … — Изана… а ты знаешь, где это «тут»? — Лица Микавы и Такахаши перекосило. Харуке просто было неудобно от того, насколько сильно устал мозг Курокавы, что он не осознаёт происходящее до такой степени. Имаи стушевался и покраснел, о, как он надеялся, что этого никто не видит, как молился всем богам о таком благословении. Беловолосый чуть нахмурился ему в рубашку. — А что? — Ты лежишь на Имаи минут сорок. — …

***

      Микава Харука вылетела за дверь квартиры, быстрым шагом вышла из подъезда и, стараясь не расплакаться посреди улицы, остановилась. Пнула ногой камень, отдышалась и медленно пошла к цветочному магазину с полной вещей сумкой через плечо. Шагать ей пятнадцать минут, но она старается увеличить это время, несмотря на то, что в половину восьмого уже темно и она идёт не по окружной людной дороге, а по дворам, освящённым только редкими фонарями и светом окон. Оказаться среди людей сейчас хочется меньше всего. Харука обнимает себя руками и смотрит только под ноги на сменяющиеся холодные белые круги света. Она ещё совсем девочкой не понимала, что делает не так. Не понимала и сейчас, чем таким не угодила этому миру, что он послал ей отчима. Почему именно она ему так не понравилась, Микава тоже не знает, ведь младшую сестру он никогда не трогал, только прикрикнуть мог что-нибудь из разряда «пошла прочь». Может быть, потому что та всё-таки была его дочерью. Может быть, потому что ей было всего десять лет. Зачем отчим так много пьёт по вечерам и так злит маму в редкие дни выходных у обоих, она тоже не знает, но думает, что это всё потому что он мужлан и жизни не заслуживает. Она может и знала, что не все мужчины такие, но вот те, что сейчас шумно идут сзади… — Какие ножки! — Внутренности скрутило. Харука надеется, что это просто фрагмент их диалога и к ней не имеет никакого отношения. До магазина осталось немного, пройти ещё один дом, и покажутся мусорные контейнеры в минуте от него. Ещё пару минут не подавать виду, что её всё до чёртиков пугает, и можно будет выдохнуть на ту секунду, что она отвернётся от Изаны закрыть дверь. Гогот за спиной пугает своим приближением. Курокава Изана в тишине подметает пол, собирая метлой обрезки лент и стеблей цветов. Занять руки хочется чем угодно, паршивое настроение сыграло роль. Через десять минут должна прийти Микава, а свой законный перерыв перед второй сменой можно потратить на порядок и вынести мусор, скопившийся ещё за смену Айзавы, передающей ему бразды правления в киоске. — Эй, эй, девчуля! — Её нагоняют слишком быстро. — Что такая красивая делает тут одна, а? — Свет фонаря позади слабо освещает переулок, в котором её окружают. — Компания не нужна? — Переулок пуст. Вокруг никого нет и задняя сторона мусорки расплывается перед глазами. — Ей комплименты делают, а она молчит?! Нос воротишь?! — К стенке отбрасывают совсем не легко и больно бьют под рёбра. — Давай-ка найдём, как тебе заслужить прощение! — Ноги подкашиваются. Микава только молча хватает ртом воздух, когда у неё вырывают сумку из непослушных рук. Пока трое пытаются найти в сумке что-то ценное, другие трое находят его. Её тело. Сердце колотится как бешенное, стук отдаётся в висках, конечности дрожат. Она может только бегать глазами к заветному выходу безо всякой надежды. Вот он. Конец. Изана выходит вынести пакет мусора с намерением вернуться и в тишине дождаться конца смен. Закидывает его в бак и слышит голоса. Смотрит в их сторону, а там, едва за пределами круга света в переулке шесть рослых молодых мужчин с начёсами на головах в одинаковых серых куртках. И розовая курточка у них в ногах. Что ж, первая реакция самая честная. Он сорвался с места. Лицо ближайшего к нему через секунду встретилось с асфальтом и превратилось в его подобие. Курокава быстро оценивает ситуацию и цепляется взглядом за сменщицу. Что-то в нём снова срывается в тот момент, когда ещё один, тот, что снимал с неё юбку, прижимая другой рукой к стене, с болезненным криком получил ногой по гениталиям с размаху и упал ниц с разбитым об колено лицом. Изана наступил на его руки, впериваясь в оставшихся четверых. Его-то, в чёрной водолазке и тёмном фартучке заметили не сразу, даже несмотря на светлые волосы. Тут же такое дело. — Э-это же… — Э, мужик, рамсы попутал?! — Не видит выражения её лица за спиной. Злые большие сиреневые глаза заполняют собой всё чужое поле зрения. Настроение у него хуёвейшее. И за это отвечает следующий маргинал с жёлтым ирокезом. Отвечает за это животом и виском. Ещё одни отвечают своими челюстями и шеями. Хватаются за отбитые почки, за выпадающие зубы, за заплывшие глаза. Тот, кого Изана увидел ближе всех к Харуке, наверно, больше не сможет иметь детей. И есть ещё полгода. Может быть, ему будет больно дышать из-за сломанных рёбер и носа. А тот, в чьих руках он нашёл её потрёпанную сумку, в ближайшие месяцы будет восстанавливать пальцы. Те, кому он не подбивал колени, поднимают неходячих и отвлекают его более целым товарищем. Курокава приподнимает голову и смотрит в их разбитые все до одного лица Пустошью. — Не спрячетесь. Я нашёл вас. И больше не отпущу, — голос у него хоть и был страшно тихим, оказался услышан всеми. Убегают — наскоро ковыляют прочь из переулка. Микава Харука смотрит на него, повёрнутого к ней окровавленным лицом и стоящего чуть поодаль, большими напуганными глазами, и видит его глаза очень чётко, всё ещё в ожидании конца. — Дура! — Подаётся вперёд к застывшей сменщице, делая шаг вперёд. — Когда за тобой идут, надо бежать! — Берёт её жёстко за плечи в раскрытой рубашке с выдернутыми пуговицами, не скрываемой валяющейся в ногах курткой и сползшей жилеткой, чуть встряхивая, заставляя крупно вздрогнуть. Лицо у него на диво эмоциональное, вены на лбу вздулись, а глаза метают молнии из-под нахмуренных белых бровей. — Когда тебя щас выебут шестеро, надо орать! Драть глотку! Хвататься за жизнь, дура! Но конец не приходит и Изана, которого настолько злым она ещё не видела, чертыхается, поправляет её жилетку, закрывая рубашку, поднимает розовую, рванную теперь на спине одёжку и кладёт ей на плечи. Собирает разбросанные учебники обратно в сумку и, тяжело выдыхая, закидывает её на плечо. — Идём. И разворачивается в сторону киоска. Микава отмирает и шмыгает носом, держа идущего впереди одноклассника за длинный рукав водолазки.       В цветочный магазин они заходят молча. Микава, которую постепенно выводили (пытались вывести) из состояния шока уговорами обработать, что можно, глядя в карманное зеркало, промыла разбитую губу и содранную кожу на лице водой (единственное на виду и то, что можно сделать, не снимая одежду), и теперь слабо обнимает себя повреждёнными руками, сжимаясь на стуле. Она не плакала, всё ещё напряжённая как перегруженная током сеть и трясущаяся. Изана её не трогает и они не разговаривают. В этот раз он в ответе за всех покупателей, коих совсем мало. — Эй. Харука не реагирует, но он знает, она его слышит. — Закроемся сегодня раньше, — всё равно Айзава давно бросила самолично закрывать магазин и этим занимается Изана. — Придёшь домой, обработай. Потом пойдёшь к врачу. — Я… не пойду сегодня домой, — сжимается ещё сильнее, скрещивая ноги под стулом, и отводит голову. — Тогда звони сейчас кому ты там обычно звонишь, — «Я подвезу куда надо» хочет он сказать, но слова не срываются с языка. Ему бы ещё самому найти для них повод. Он же не обязан этого делать. Не обязан был ей вообще ничем. И ничего ему от неё не надо, тогда зачем?.. — Ага, — она набирает номер на розовом телефоне и слушает гудки, прежде чем распознает знакомое жизнерадостное: «- Алло?» — Привет, — её голос слабый, но Микава старается звучать хорошо, даже приподнимает уголки губ, как бы в подтверждение. — Слушай, я могу прийти как обычно? Я говорила, что, наверно, загляну к тебе сегодня, так вот, я могу, ха-ха. «- А… насчёт этого. Я сейчас с Йоду сижу в караоке, мы потом ко мне пойдём, так что не сегодня, хи. Давай в следующий раз, м? Когда ты свободна?» — Да… не знаю даже. Посмотрим. Ну, повеселись там, и не налегай на спиртное, а то завтра в школу… Угу. Пока, — Харука поджимает под себя ноги, обнимая их трясущимися руками. — Мне… сегодня некуда идти. — А? — Изана отрывает голову от руки, на которую опирался. — Почему? — Ну… Домой мне путь заказан. Сакагучи… гуляет, ночью я буду лишней… Изана? -? –Ей уже почти ничего не страшно. — Можно я пойду с тобой?.. — Не жмурится, только косится хмуро в противоположную сторону. У Курокавы поднялись брови и где-то в недрах живота заворошилось… недовольство. — И как ты это себе представляешь? Почему ко мне, а не к какой-нибудь Сато? — Я не могу позволить им узнать об… обо всём. О семье, о сегодняшнем… Не могу, — она вконец затихла и свернулась калачиком, спрятав лицо в локтях. — И ты после всего хочешь прийти домой к мужчине, преступнику и просто такому же гопнику, как те шестеро животных, вместо того чтобы рассказать всё начистую своим «подружкам» и попросить помощи? — Скепсиса Микава чудом не услышала. Глубоко проигнорировала. — Угум. — Ещё раз, как ты себе это представляешь? — Спать я могу где угодно, хоть на коврике в ванной. Есть мне не обязательно. Если позволят, одолжу у твоей мамы одежду на ночь, а с утра сделаю вид, что ничего необычного не произошло и пойду в школу, — она надеялась, что на этой ноте он предложит другой вариант, хоть какой-нибудь, лишь бы не проводить рядом с ней несколько часов. — Хах… Ладно. Пойдёшь со мной, — в голосе его звенело, щерясь, что-то нехорошее, будто Изана принимал вызов с полной готовностью победить. Харуке это не понравилось, она нахмурилась. — …Спасибо. Как мне тебя отблагодарить? — С настороженностью косится на одноклассника. — Это придумаем, если потом решишь, что моя квартира лучше сплетен, или чего ты там боишься. — Я не только про это… — Отводит глаза, Микаве очень неприятно это говорить, как она делала когда-то давно. — Ты считай меня спас. За такое нужно платить… — Не говори так, будто я… — Сделал это по доброте душевной? А для чего тогда? — Ладно. Забей. — Как это — забей?! — Оборачивается недоумённо нахмурив тёмные брови. Изана выглядит задумавшимся. — Тебя самого могли избить похуже того… что они собирались сделать со мной! Но ты же- — Они бы не смогли меня избить, даже будь их в десять раз больше. — Не бахвалься! Ты спал-то полчаса! И их было шесть, а ты один, к тому же явно младше! — Правда, около часа, этого ему хватило для рывка. Настроение было ни к чёрту, но спасибо тёплому Имаи за сон, в который он провалился не единожды за день рядом с ним. Несколько микро-снов подряд были незаметны для хмыря, но Курокава их почувствовал. Ну, в этом он пытался себя убедить. — Сегодня час. — Это не сильно меняет дело… мне стоит сказать тебе спасибо тысячи раз… -Говорю же, не спеши с этим. Домой к Изане, снова несущему её сумку (потому что уверен, что по спине она получила знатно, он бы и саму сменщицу мог бы понести, но это может принести больше боли и от этой мысли он отмахивается, с каких это пор он добряком заделался), они идут в тишине. Только Микава оглядывается по сторонам и прислушивается к их собственным шагам. Проходя мимо своего подъезда она чувствует… что любое её действие не принесёт хороших результатов, но из всех зол она выбирает меньшее. Каким бы страшным иногда не был одноклассник, чтобы он не решил с ней сделать, Харука была готова ко всему. Лучше один, чем шесть. Подъезд его дома, такого же, как её, только на пять этажей выше, встречает её прохладой и холодным светом лампочки. Медленно поднимаются на десятый этаж на лифте. Изана с каким-то напряжением открывает дверь своей квартиры и пропускает мнущуюся Микаву вперёд. Первое, что она видит, это полка для обуви. На которой вся обувь принадлежит Курокаве. Дверь захлопывается. — Добро пожаловать, — он подходит сзади, наклоняясь к её левому плечу и говорит нарочито медленно, почти задумчиво. — Я живу один, не придётся никому ничего объяснять, да? Кстати, ситуация пробудила воспоминания. Ты спрашивала, почему хмырь говорит, что я преступник, — живот Микавы сводит, плечи дрожат. Не просто так он вспомнил об этом. Главное, как вовремя. — Так вот, я дважды сидел в колонии. Управление ОПГ, многочисленные избиения, способствование распространению наркотиков, угрозы и доведение человека до самоубийства. Он о большей части этого не знает, — обходит её полукругом и смотрит сиреневыми злющими глазами, но с прежней лёгкой улыбкой на губах в её медово-карие, напуганные, но не менее агрессивные. Даже почти готовые к этим словам глаза. — Ты по собственной воле заперла себя с этим человеком. И что будешь делать теперь? Одно дело, ты бы просто общалась со мной, попросила бы отвезти в больницу, но нет. — Голос у него хрипит на последней фразе и он хмурится, прикрикивая. — Ты вообще головой своей не думаешь?! — Думаю! — Микава взрывается со стоящими в глазах слезами. — Я знаю, что ты опасный тип! Но ты лучше, чем толпа! Лучше, чем мой отчим! — Всхлипывает с ворохом угрей в животе, но глаз не отводит. — Они всегда говорят, что я сама во всём виновата, потому что не правильная! — Изана смотрит хмуро сощурившись. Она тяжело дышит и сжимает кулаки, смотря под ноги. В груди и руках горела пламенем злость, разливаясь напряжением, ядом, и травя мысли беспомощностью. Пока что сдерживает слёзы, но это становится сложнее с каждой секундой и они наворачиваются на глаза. Голова трещит, мысли путаются, голос на пару секунд становится совсем тихим. Надо терпеть. Ради своего же блага. — Я даже не хотела оказаться у тебя дома! И так каждый раз… — Вскидывается и хватает его за ворот водолазки рывком, тут же жмурясь от боли. Терпеть не получится. Хотелось вцепиться в его волосы и рвать, хотелось бить, хотелось двигаться. Перед глазами у неё плывёт, слёзы покатились по щекам, адреналин в крови кипел, голос рычал, а Изана… смотрел на неё молча и напряжённо, не дёргаясь. Чем злил ещё больше. Конечно, он спокоен, он же сильнее. — Да делай ты, что хочешь! Мне всё равно! Лучше- — Один, чем шесть, — хлопок! Слова ощутились резкой пощёчиной. Глаза её распахнулись и руки сжали воротник крепче. Она затряслась пуще прежнего, поверхностно дыша и чувствуя усилившуюся боль в спине и сердце, кровь будто отлила от рук, оставляя их слабыми, но крепко сжатыми, как окоченевшими. В детстве мать говорила Микаве: «- Никогда не давай никому пощёчин. Пощёчина — это оскорбление для двоих. Для человека, получившего её, потому что получить по лицу последнее дело, и для того, кто её дал, показав, до чего опустился». И сейчас это была пощёчина. Её уличили. Но этим Изана признаёт вслух, что его приняли… — Я не идиот, Микава. Когда они ушли, — его глаза показались самым страшным бушующим морем, которое она когда-либо видела. В нём плескалось всё то, что она боялась видеть. Отвращение, холодная, жгучая злость, и какая-то мысль. Мысль, которую оба имели в своих головах, но если Харука от страха её не озвучивала, то Изана был прямее. — Ты не испытала облегчения. Ты смотрела на меня, поняла, кто я, и ни на секунду не поверила в то, что опасности нет. … за потенциального насильника. — Ты же догадывалась, что я живу один. Как минимум, когда услышала моё «забей», ты уже поняла. Но всё равно пошла со мной. Ты не верила мне, не смотря на то, что знаешь. Ты вообще никому не веришь. Даже если пытаешься сделать вид, — она судорожно втянула воздух сквозь зубы, понимая, что он прав. И что это может грозить ей более серьёзными проблемами, чем она могла ожидать. — Ты прекрасно понимала, что я могу с тобой сделать, но пошла за мной, хотя, согласись, было страшно. И если ты вдруг подумала, что я буду хотя бы чуть снисходительнее, если не будешь рыпаться, то прости уж. Вот и всё. Конец. Её разоблачили. Она отпускает водолазку. Изана ведь понял её план от и до. Понял, что такой «доверчивостью» после того, как не услышала того, чего ждала, она хотела заработать шанс. Он медленно наклонился к её лицу и у неё не было сил отвести взгляд или зажмуриться. Терять больше нечего. Сердце бешено колотится, живот дико свело. Хозяин Пустоши кладёт правую руку на тёмно-русую макушку. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Микава моргает и её слезящиеся глаза делаются ещё больше. Громко шмыгает носом посреди воцарившейся тишины. Сиреневые глаза напротив, оказывается, уже не злые, они очень серьёзные и уставшие, совсем не юношеские, тоскующие по чему-то, чего она никогда не видела. — …Правда? — Да. Усыплять твою бдительность, кстати, уже не имеет смысла, ты всё равно в моей квартире. Глаза у неё сузились, потекло много крупных слёз. Рот растянулся в стороны, Микава часто зашмыгала носом, чувствуя облегчение и вину одновременно. Изана дважды похлопал по её голове и выдохнул, прикрыв глаза на секунду. — Раздевайся, чего на пороге стоять. Я всё ещё думаю, что тебе стоило идти к кому-нибудь из подруг, но ничего, разберёмся. Он поставил её сумку на полку и сам начал разуваться, повесил ветровку в шкаф и достал одну пару тапочек. Сам по квартире он ходил в носках. Харука едва шевелила руками, снимая школьные лоферы, не поднимала голову, продолжая тихо плакать, но старалась стиснув зубы таки снять куртку. Курокава, глядя на это, подошёл и сам помог. Старшеклассница потупилась ещё сильнее. — Рубашке пиздец. Куртке тоже. Как в школу завтра идти будешь? В ответ молчание. — Я бы вообще не шёл, иди к врачу вместо этого. — Не могу. Пропускать нельзя, — пробурчала очень тихо, стараясь прятать глаза. — Это не настолько важно. Почему? — Домой позвонят, забыл? Изана не ответил. Он как раз забыл. Он вообще много чего сейчас мог забыть, или просто не хотел помнить. « — Что я здесь делаю?..» Такой вопрос вертелся в его голове. Да, действительно, что же он делает в своей квартире? « — Хочу домой» — тоже было навязчивой мыслью. Но вот в чём дело — он уже дома. Курокава тяжело выдохнул, хмуро закрыв глаза и потерев переносицу. Постоял так пару секунд. Подумал. Подумал ещё. — Ссадины кроме той, что на лице, есть? — В ответ заторможено пожали плечами. Он мысленно крыл ругательствами всё, ситуацию, в которой оказался, мудаков, которым ну очень зудело именно в этот вечер в этом месте, свою усталость, Микаву с её побитостью и почему-то планировку квартиры. — Куда и как били? Что сделали, что… блядь. Она только сильнее заплакала, хотя и старалась держать рот закрытым, но получалось плохо. Боль не давала покоя, хотелось просто лежать и рыдать в подушку как в детстве, пока не надоест. Ей быстро надоедало раньше.       Сейчас, наверно, как думал Изана, надо было промыть раны в душе и обработать перекисью. Потом залить всё мазью и дать ей обезбол. Уложить спать и каким-то образом решить вопрос с одеждой. Утром, когда корочка схватится на ссадинах, заклеить пластырем или замотать бинтом. Угнетающая картина. Столько всего надо сделать… А должен ли он всем этим заниматься?.. Харука до сих пор не выплакалась. Смотреть на это было всё равно что бередить старые раны. Множество старых ран, которые никто до этого момента не трогал.       Успокаиванием кого-либо Курокава не занимался лет десять. Он снова тяжело вздохнул. Ну сколько можно-то? Сделал то, что таки пробилось в его голову — обнял одноклассницу, оставив одну руку на лопатках а вторую на затылке. Она дёргано сгорбилась с громким всхлипом и Изана понял, что рука у него касается пропитывающейся кровью жилетки. А вот и ещё одна травма. Переместил ладонь на поясницу и притянул хнычащее маленькое существо, коим сейчас она для него была, устраивая голову щекой на чужой макушке. Какая же она маленькая, так легко обхватить поперёк руками, что ему это кажется странным и пугающим. Девушка затихла. — Испугалась? Микава громко шмыгнула носом и кивнула. Он похлопал её по голове, чувствуя, как возобновляется плач, и вместе с ним что-то у него в груди трещит и ломается, печёт и приобретает кривую форму, режущую брюшную полость растягивающимися по торсу краями, как холодеют в локтях дрожащие руки и болят глаза. Сейчас у него всё по-настоящему болело за кого-то другого, оплакивало чужие страдания, откликалось на крик о помощи. Откликалось тому раненому ребёнку, которого он видел в чужой душе и которого не хотел видеть плачущим. Так быть не должно. У него нет на это ровно никаких причин. Никаких, кроме той его предательски быстрой привыкаемости к людям. Никаких причин, кроме собственной боли, которую он не хотел видеть в ком-то другом. Проблема только в том, что обычно он как раз очень хотел видеть свою боль в других. Он же… буквально ради этого создал Поднебесье. Чтобы погрузить Майки в темноту. Заставить почувствовать его боль и порадоваться тому, что его поймут. Тогда почему сейчас боль Микавы, такая же, как его, порождённая незащищённостью и страхом, не приносит ему злорадного удовольствия? — Натерпелась ты конечно. Всё уже почти закончилось, но осталось ещё немного. Нужно всё промыть и обработать. Сама ты это не сделаешь, так что придётся потерпеть ещё и меня, — … Наверно, дело в том, что Харука ему ничего плохого не сделала. В целом, она ему по-своему нравилась и заслужила хорошее отношение к себе… много чем. Его будто швыряет назад, в прошлое, когда он сам был маленьким и беспомощным посреди толпы старших школьников, которым он не понравился. Никого потом рядом не было. Только он и чистое небо, смеющееся над ним своей безоблачностью. И потом тоже никого, кому можно было сказать. Сказать, как страшно обидно за себя, как хочется быть больше и сильнее. Как хочется, чтобы их всех не существовало. Сказать, как он устал и как ему больно. Сейчас Курокава говорит ломано, отрывисто, но уверенно, стараясь по-честному обрисовать ситуацию. А что ещё оставалось делать? — Меня ещё долго придётся терпеть, я не смогу оставить тебя одну, тут всего один диван. У меня даже футона нет, придётся потесниться. Знаю, будет неприятно, но… ты в безопасности. — Изанааа, — слова размывает затапливающей глотку виной, жгучим, болезненным стыдом. Харука говорит надрывно, но задушено, будто сил на крик нет и она может только громко шептать. — Прости меня, пожалуйста. — Э? За что простить? — Изану посетило странное ощущение, недоумение, будто его резко выдернули откуда-то из толщи воды. Какое «прости»? — Ты уже так много сделал, а я, — шмыгает носом и пытается отодвинуть лицо от его плеча. — Только мешаться тебе буду, а как отблагодарить… да ещё и такое про тебя подумала, а ты мне вообще ничего плохого не делал, только наоборот, — шмыгнула ещё пару раз, пытаясь вытереть кулаком слёзы. Изана, правда, не спешил её отпускать, смотря с подозрительным недоумением на чужое опухшее лицо. — Неприятно, наверно, впускать домой не пойми кого, да и возиться со мной ещё, а я ною тут… Спасибо, правда… и прости, пожалуйста, что такая никчёмная. Ему резко захотелось закурить что-нибудь. Побиться головой об стену. А ещё воскликнуть что-то из разряда «о, Боже!», вот только он не верил в Бога. Из всего этого он не сделал ничего, только с тяжёлым вздохом, которым по счёту за вечер, посмотрел сначала на потолок, потом на одноклассницу, подняв брови. — Микава. Если бы ты не сомневалась во мне, я бы засомневался в твоих умственных способностях. — А?.. Но ты же… — Ты не должна мне доверять. Сомневаться в том, о ком ничего не знаешь, нормально. Правильно, я бы сказал, — Курокава смотрит в её широко распахнутые глаза из-под прикрытых век, стараясь говорить спокойно. Микава старается не перебивать, но по её сконфуженному лицу и так всё видно. — Причин мне не верить и ожидать чего-то плохого слишком много. Я мог сговориться с нападавшими, мог просто иметь такие же намерения, мог быть кем угодно. Такое бывает, что тот, кто отбивает у насильника жертву, сам им потом оказывается. Харука скривилась и отвела глаза. Она это уже на себе чувствовала. Изана трактовал это по-своему. — Даже близкие люди предают. Казалось, кто бы мог подумать, столько лет друг друга знают. И бывает, что сближаются с тобой и мило общаются месяц-два, а потом зажимают в пустой душевой, когда не ожидаешь, — его глаза сделались снова привычно большими и пустыми, будто он смотрел сквозь неё, не знай она, что это его обычное состояние, перепугалась бы. Сейчас она только сильнее скривилась, но подумала, а почему именно в пустой душевой? — В общем, я не в обиде. На заметку, можешь как-нибудь учесть, что я мудак, но не озабоченный. Её это почему-то улыбнуло и она снова шмыгнула носом. — Тебе совсем не обидно? — Ага. Чтобы меня обидеть, придётся очень постараться. — Даже пытаться не хочу. — Это ты сейчас так говоришь. Ну да ладно. — В смысле «сейчас»?.. — Пошли, дурочка, дел ещё- Ай! — Изана всем телом дёрнулся, подняв резко плечи и напряжённые руки, отпустив Микаву. — Ты! — Посмотрел вниз на левую ногу. Харука, тоже вся подобравшаяся, посмотрела туда же. Кошка. Даже котёнок, ей месяца четыре. Белое пятно, когтями вцепившееся в чёрную брючину, пыталось заползти наверх как по канату. Он болезненно сморщился, поджав нос, и отодрал от себя лапы, вытаскивая каждый коготь по отдельности. Поднял одной рукой, держа под передние на уровне глаз. — А мяукнуть слабо было? — Мяу! — А мне твоё «мяу» уже не нужно, я и так понял, что ты бестия оголодавшая, — Курокава щурился на неё раздражённо, а кошка, скорее пищащая, чем мяукающая, предприняла попытку царапнуть нос хозяина. — Вот не делай вид, что я не прав! Ну ты посмотри на её наглую морду. Микава смотрела на повёрнутую к ней кошку большими часто моргающими глазами. Перевела взгляд на одноклассника. Оба белые, оба смотрят большими круглыми глазами прямо, просто, без тени осуждения. Две Пустоши, только цветом разные. — Да вы одинаковые. — Хм? — Изана посмотрел на питомца привычно раскрытыми глазами и поднял бровь. — Слышала? Считай за лучший комплимент в твоей жизни. — Мяу! — Да, да, знаю, — он перехватил кошку нормально, держа рукой у груди и пошёл дальше по коридору. Остановился, обернувшись на замершую Харуку. Посмотрел опять как сквозь неё и, собравшись с мыслями, прекратил сверлить в ней дырку. — Идём, нечего в прихожей стоять. Туалет здесь, — указал подбородком на маленькую комнату рядом с ней. Там же стоял белый шкаф; один-единственный дверной проём сбоку. Рукой махнул в конец коридора. — Там раздевалка, последняя дверь — ванная. Думаю, объяснять, что делать, не нужно. Я потом приду с одеждой и прочей ерундой. Она кивнула неловко и медленно повесила сумку, до этого лежавшую на полке, на плечо. Изана сощурился и проводил её руку взглядом. — Больно? — Нормально. — Пизди больше, — отрезал он и схватил её сумку. — Эй! Я… справлюсь. Отдай, — она нахмурилась и протянула руку в направлении увернувшегося одноклассника. — Когда ты говоришь «я справлюсь» и ковыляешь как контуженная, это не выглядит убедительно. — Когда ты говоришь «мне не холодно» и вздрагиваешь от каждого прикосновения, это выглядит не убедительнее. — Хмф. Мне не настолько холодно. А вот тебе больно, — Курокава продолжил путь в ванную, сопровождаемый медленным шагом Микавы. Она смотрела на то, как он ставит её вещи на полку и хмурилась всё больше. Ей было очень… паршиво. Слишком это всё для неё за один вечер. Изана вводит в ещё большее замешательство. Его вид во всём строгом чёрном и с белым котёнком на руках сам по себе был необычным. Так ещё и его ужасающая двойственность проявляется всё ярче. Как человек может быть одновременно таким страшным преступником и нахалом, и при этом самым обычным хрупким старшеклассником, разговаривающим со своей кошкой? — Я не хрупкий. — Иногда бываешь… я вслух сказала? — Ага, — Изана скрестил руки с котёнком на груди и в своей немного насмешливой манере уставился на неё. Кошка тоже смотрела. Микава моргнула. Моргнула ещё раз. Погрузила лицо в ладони и приглушённо зарычала, опустив голову. Выпущенные из хвоста пряди свисают вниз. Из-за стены волос послышались нечленораздельные звуки. Она говорила что-то неловкое и отчаянное, от чего глава Поднебесья улыбнулся какой-то светлой тоской. Грустно, конечно, но всё-таки смешная она. Харука подняла на него свои глаза, отняв руки от лица, выражающего обиду. — Ну вот. Почему я веду себя как ты? — Хм? Вот прям как я? — Да!.. Обычно это ты можешь начать нести что-то непонятное со странным лицом, при этом с таким видом, знаешь… Будто бы это реально имеет смысл! Но это же просто набор звуков, который ты выдаёшь в случайный момент. Курокава в ответ на её крик души только улыбнулся так, будто вообще тут не причём. — Агх. Я успела забыть, что потом ты делаешь вид, что это нормально, — она нахмурилась и присела на край ванны с перекрещёнными руками, грустно выдохнув. Смотрела на свои ноги в больших серых тапках и вязаных гетрах. Справа послышался тихий голос, Изана поднялся: — Это нормально. У меня бессонница, а у тебя тяжёлый день. Не беспокойся так и постарайся расслабиться, — чёрная спина удаляется по коридору. Харука неподвижно сидела, слушая едва доносящийся шорох пакета с кормом и «диалоги» жильцов квартиры. Еле шевеля конечностями закрыла дверь и медленно начала снимать одежду. Придётся просто стоять и терпеть, когда ей будут первично промывать ссадины. Паршиво. Руки болят, болит всё, жилетка очень тяжело снимается через голову, сгибаться в спине почти не выходит, а рубашка… Флорист шипит, пытается аккуратно снять её, но пальцы не слушаются. От тошнотворного ощущения глаза снова слезятся, солёная капля катится с тихим прерывистым «ай». Тонкая ткань прилипла к ссадине, не поддавалась, из-за чего плечи сами собой ещё больше опустились. Послышался стук в дверь. — Можно? Микава помедлила с ответом. Сморгнула слёзы, зажмурилась и досчитала до десяти, выдыхая. Надо собраться. Это… это всего лишь Изана. Всего лишь Изана. Всего лишь ссадина, всего лишь боль, всего лишь нервы. Всего лишь. — Да. Курокаву насторожил неуверенный голос и заминка. Он сначала приоткрыл дверь, заглянул и только потом вошёл. Положил на полку чистое тёмно-серое полотенце и комплект одежды посветлее, находясь в точно таком же. Под взглядом одноклассницы разложил ватные диски, тюбики мази и банку перекиси водорода. Что-то не так. Харука стоит в юбке и расстёгнутой рубашке, опираясь на стенку ванны, обхватив руками плечи, но снимать не торопится. Он и не подгоняет. Она смотрит на него косо и, резко выдыхая, дёргает на себя ткань на плече. Изана дёргается вместе с ней. — Стой! — Рука замерла почти сразу, стоило ему инстинктивно потянуться с целью остановить безрассудную дуру напротив. Лицо перекосило болью, но глава Поднебесья усилием воли придал ему более-менее спокойное выражение, глядя на съёжившуюся Харуку. Оно всё-таки выдавало его возмущение, даже прикрываемое рукой. В ответ потупились ещё сильнее, Микава снова почувствовала жжение в глазах. — Прости- — Хватит извиняться, — Курокава сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Мелкая напротив него ведёт себя совсем как брошенные дети, среди которых он рос, и постоянно просит прощения так, будто бы в самом деле перед ним виновата. Шмыгает носом и снова отводит взгляд. Он смотрит и ругает себя за импульсивность, пытаясь вспомнить, какого это, когда человека перед тобой нельзя доводить. Получалось не очень, но он старается. — Ты делаешь хуже себе, а не мне. Я злюсь не потому что считаю тебя обузой или дурой. Просто я не… — Коротко вздохнул и выпрямился. Харука на него не смотрела и он позволил себе не объясняться перед ней лишний раз. А то дойдёт до того, что сам начнёт извиняться за всё подряд. — Если не шевелишься, терпимо? — Да. — Тогда подожди ещё немного. Расчёска есть? — Есть, в сумке лежит. Изана взял расстёгнутую сумку и раскрыл перед Микавой. Она посмотрела карими глазами в сумку и перевела взгляд на одноклассника. Он терпеливо смотрел ей в лицо. — Расчёска. — А… ага. « — Почему сам не взял?» — Что ты хочешь спросить? — Что?.. — Ей начинает казаться, что у Курокавы есть какая-то волшебная техника, благодаря которой он её так легко понимает. Всё время угадывает, что у неё на душе. Он поставил сумку обратно и вытащил из ящика маленькую баночку эфирного масла лаванды и недлинную деревянную шпильку. — Нет, ничего… Может быть только очередную глупость. — Сейчас вернусь, волосы не трогай, — Изана подумал, что ему пришла в голову хорошая идея, и он оставил Харуку хлопать глазами в ванной. Кошка белым пятном свернулась на диване, глядя на рыбок. Услышав шаги её двуногого, подняла голову и замурчала. Её подхватили под передние лапы и кошка поняла. Беловолосому от неё что-то надо. Он посмотрел на неё с надеждой, чего не бывало вообще никогда, прищурился и тихо заговорил, будто бы рассчитывал, что, может, не слова, но интонацию кошка уловить сумеет. — Сейчас не кусаться. Не царапаться, когтями за одежду не хватать. Не играть с волосами. Вообще ничего криминального не делать. Будь лапочкой, я знаю, что ты умеешь, — кошка оказалась перехвачена нормально и быстро принесена в ванную. Изана может и не особо понимал, что делать, чтобы Харука не плакала каждые пять минут, но верил в то, что его пушистый найдёныш обладает успокаивающими свойствами. С ним же иногда срабатывает. Это же хорошая идея, правда?       Он вошёл в ванную со стуком и присел рядом с Микавой на бортик. Немного потупился и потрепал рукав серой большой кофты, но поднял сиреневые глаза с каким-то внутренним светом. И, хотя Изана молча сжимал губы в линию с долей неуверенности, Харука, хлопая мокрыми ресницами, будто попала на его волну. Котёнка ей протянули с воодушевлением. — Кошка, — названная мурчит в смугловатых руках и смирно висит, чёрными дырами глядя в медово-карие, как гречишный мёд или шоколад, глаза. — Кошка, — повторила неосознанно. — Смотри, — Курокава положил белый ком спиной на колени и рукой потеребил живот, сказав что-то похожее на «ратататата». Кошка мяукнула, схватила его за пальцы и он тут же их убрал, оставив её смешно расставляющей лапы. Повторил ещё раз. У Микавы с губ слетел смешок. Изана чуть улыбнулся, подумав, что старая добрая тактика «дай ребёнку игрушку чтоб не плакал» сработала. Не такой уж он и фиговый старший брат. Был им лет до семи. — Она смешная. Иногда милая, когда не пытается выгнать меня с дивана или сожрать моих рыб. — Мяу! Харука улыбнулась, потерев рукой глаза. Хозяин Пустоши потыркал лапы пальцем ещё немного и оставил питомца той, кому на его взгляд кошка сейчас нужнее. Карие глаза наблюдали за ней в бледных руках, уже не следя за каждым движением Изаны, который принялся за чужие волосы. Аккуратно, оборот за оборотом, снял тёмно-коричневую резинку, распуская хвост. — Можешь развернуться ногами в ванну? — В положении поудобнее Курокава начал расчёсывать спутанные локоны деревянным гребнем с несколькими каплями масла лаванды. Харука гладила кошку, скорее просто занимая руки, привыкая к присутствию одноклассника за спиной. Это оказалось не так сложно, как она думала. Он просто стоял, сосредоточенный на длинных тёмно-каштановых, почти чёрных прядях в своих руках, постепенно приноравливаясь распутывать колтуны. Им обоим стало спокойнее на душе. Котёнок достаточно культурно игрался с рукой и мурчал. Изана думал, что она предатель, но так уж и быть, прощена. Почему, собственно, предатель? Потому что с ним она сначала подралась за диван, обкусала с ног до головы и подмяла под себя всю одежду в шкафу, и только потом начала к нему ластиться, а с Микавой она сразу начала вести себя, как хорошая девочка, белая и пушистая, как предписывало всё её существо. Он надеялся, что это потому что её об этом попросили. Или потому, что она одомашнилась за время, проведённое рядом с ним. Когда гребень уже легко проходил через нижнюю половину волос, доходящих в распущенном виде до поясницы, он вспомнил, что о чём-то забыл, увлёкшись расчёсыванием. Медитативное, однако, занятие, Харука может с ним согласиться. — Микава, ты хотела у меня что-то спросить? Она вынырнула из своих молчаливых размышлений. Эмоций почти не осталось, лицо ничего не выражало, только руки были заняты кошкой, заставляя держать хотя бы слабую связь с реальностью. Хотелось о чём-нибудь поговорить. Однако, памятуя о некоторых особенностях диалогов с Изаной, Микава не особо стремилась задавать вопросы. Обычно в итоге это она что-то рассказывает и ответ не получает. Не то чтобы она была против этого сейчас, но из-за тревожных грустных мыслей боялась… наговорить лишнего. И нагрузить этим лишним… кого? друга? нет. Изана это просто Изана. Отдельный от любых понятий субъект, не поддающийся не то, что типированию, даже поверхностному пониманию. Ей не стоит рассказывать ему о том, что её беспокоит. — Ты можешь спрашивать что угодно. Если хочешь о чём-то поговорить, я не против, — голос за спиной звучал терпеливо, но опустошённо, у Харуки это вызвало стойкое ощущение того, что Курокава умеет читать мысли. Хотя бы частично, иначе никак не объяснить то, что, даже не глядя ей в лицо, этот человек угадывает направление её размышлений. Она неглубоко вздохнула, чуть подняла подбородок, запрокидывая голову и позволяя кошке играться с её пальцами. — Спросить-то я спрошу, но разве ты ответишь? — Голос у неё был под стать чужому. Только охрипший немного, да и звучал на её взгляд чуть грубее и не терпеливо, а просто без эмоций. Изана тоже вздохнул, чувствуя запах лаванды. Свет в его ванной был не очень ярким, холодным, и маленькая комната с тёмно-серой тумбочкой и белой вытянутой ёмкостью показалась ему одновременно самым спокойным и вызывающим самую тяжёлую тоску местом в мире. — Я попробую. — Ты почти никогда не отвечаешь. — Я не всегда могу. Бывает, я просто не знаю, что тебе сказать. — Может быть, правду? — Ещё одна вещь, которой она остерегалась — быть слишком прямолинейной, дерзкой, наглой, взбалмошной. Но сейчас не то, что разницы нет, просто она об этом не думает, так, машинально на краю сознания отмечает, что ей стоило бы заткнуться. Стоило быть вежливее, иначе будет плохо. Но… разве Изана не сказал, что не собирается причинять ей вред? А вдруг передумает? На эти сторонние мысли он, похоже, специально не отреагировал. Понял, о чём жужжит её голова, но промолчал. — Я сам не всегда знаю ответ. Хотя обычно ты задаёшь несложные вопросы, у меня просто нет настроения на них отвечать. — А сейчас, типо, есть? — Сейчас у меня никакого настроения нет, — как-то так он и отвечал Хошино тогда… лучше бы он этого не делал. Микава помолчала немного, посмотрела на стену и бесцветным голосом спросила совсем не то, что хотела до этого. — Ты так себя чувствуешь обычно? — Как «так»? — Как я сейчас. Никак. Как будто бы… душу вынули, — сиреневые глаза заболели. В груди, ушах и горле у их обладателя тоже запекло. У обоих флористов было ощущение, что это всё происходит не в этом мире. Будто бы они здесь, в ванной, и остальной вселенной не существует, она где-то там, далеко, а тут есть только они, кошка и бесконечное расчёсывание волос девушки в бледно-розовом белье с кружевом и в одной окровавленной рубашке человеком, у которого в глазах Пустошь и Смерть в волосах, а сам он весь серый. — Всё так нереально и одновременно слишком по-настоящему. Мысли, от которых раньше было ужасно больно, ничего не вызывают. Как если бы я устала настолько, что больше нет сил болеть обо всём этом. Ни на что сил нет. Изана молчал. — Так ты себя обычно чувствуешь? — …Ты слишком догадливая. Наверно, «как душу вынули» — очень подходящее описание… вынули или проткнули. Или забрали важную часть. Принесли её, а потом сожгли, только пепел и остался, — он снова говорил, приоткрыв врата Пустоши, словно сквозняк оттуда доносился его голос. Харука помедлила. — Уже не больно? — Пусто. А тебе? — Теперь у неё тоже болели глаза. Не припекали, слёзы не собирались в уголках, просто было больно. — Я… знаю, что это пройдёт. Обязательно пройдёт, я привыкну и… больше не буду расстраиваться, — она теперь задумалась ещё глубже. А Изана мог ей с уверенностью сказать — не пройдёт. Пока тьма не поглотит, не убьёт буквально, окончательно — не пройдёт. Если ранили не туда, куда никто больше не достанет. Если не лечить. — Что расстраивает? — Он приблизился к корням, мягко расчёсывая теперь их со всей длинной уже скорее успокаиваясь и расслабляя Харуку, чем распутывания ради. Лаванда её убаюкивает, как и мурлыкающая кошка, свернувшаяся у неё на коленях. — Я ни с кем не говорила об этом… Иногда мне кажется, что ты всё знаешь. Настолько легко понимаешь, что в моей голове, даже то, что я сама боюсь озвучивать. — А говорила, что у тебя друзья есть. — Причём тут это? Ты к тому, что я ни с кем не развивала эту тему? — Нет. Само как-то вырвалось. Мне показалось, что тебе одиноко, вот и сказал, — Харука молча пыталась сморгнуть собравшуюся в груди боль. — Ты снова безмерно прав. Опять понял, что у меня в голове. Просто… просто скажи, как ты это делаешь? — Это то, в чём я лучший. Боль. Я знаю множество её форм, чувствую тьму в чужих сердцах. И в определённых кругах славлюсь тем, что направляю её, концентрирую и использую по своему усмотрению. Лучше любого языка я знаю, как лишать людей дорогого. Страшное дело, только… Вот и весь ответ. Даже чуть больше. Просто тебе больно и я это чувствую. Голова у Микавы потяжелела. Ха. Ему, казалось, хоть бы хны. Но она чувствует, что это не так. — Как пафосно. И как ты будешь использовать мою боль? — Изана задумался. Он сам задавался вопросом, а почему он всем этим занимается? Но у него нет ответа и давать его не хочется. — …Не знаю. Никак. — Почему? — А зачем? — А зачем люди обычно причиняют другим боль? — Это был не риторический вопрос. Харука думала, что так поступают из-за того, что считают что-то в других неправильным. Просто ты по чьему-то мнению ошибка и существовать не должен, вот тебя и пытаются исправить, если не изжить со свету. Веселья ради никто не мучает тех, кого считают нормальными. Но, если так подумать… она никогда не была в этом уверена. — Получают удовольствие, вот и причиняют. — Э? — Она моргнула и сквозь пелену пробилось непонимание. — Нет, не всегда. — Почти всегда. Иногда это нужно сделать ради какой-то цели, а не для души, но, скорее всего, ты получишь извращённое удовольствие от причинённой боли. Бывает, что это делают от безысходности или не нарочно. Живя, ты априори принесёшь кому-то страдания и обязательно их почувствуешь. Вопрос только в количестве. — Хмм. Значит, так ты на это смотришь, — Изана был внешне спокоен, Микава этого не разделяла — сковывающее сердце чувство всё-таки возобновилось и теперь, не понимая, что же она делает не так, она была готова об этом спросить. Харука собиралась с мыслями, пока ей собирали волосы, скрепляя шпилькой. И как только научился? — И ты не собираешься получить удовольствие за счёт моей боли? — …Я не всегда злорадствую, — Изане показалось, что у молчания напарницы по работе бывает ещё и вопросительный окрас. — Мне не приносит радости видеть, что тебе плохо. Микава тяжело выдохнула и откинулась аккуратно назад, упёршись в чужую грудь. Ничего не понятно. Паршиво. Такое прекрасное слово, прям, нужный оттенок состояния «плохо». Курокава, смотрящий в её лицо сверху вниз, выгнул бровь. — Сильно устала? — Угу. — Можешь посидеть немного, потом будем отмачивать ткань. Лицо у Харуки почти не поменялось, но в маленьких искажениях Изана уловил сдерживаемую обиду. Конечно, такой объём работы ещё предстояло выдержать, всё это будет щипать, ныть, болеть и кровить. Хочется пустить всё на самотёк и будь что будет. Да даже отодрать эту приславутую рубашку с кожей сейчас кажется более простой задачей, чем вытерпеть всё это постепенное и аккуратное. Она очень благодарна напарнику за это всё, но легче от этого не… хотя нет, сильно легче, когда делаешь это всё не один. Ещё очень непривычно. Ей никто не помогал с повреждениями последние несколько лет, сестру она не подпускала. Пугать не хотела ребёнка своим жалким видом. Конечно, её уже давно так не били, да и стены в доме не могли сцарапать её кожу, но… синяки от этого выглядят не презентабельнее. Разбитое лицо тоже не становится краше от того, что над ним постарался кто-то один и не сдирал его об старую кирпичную кладку. Для десятилетнего ребёнка это всё… слишком. Изана не был тем, для кого это всё слишком. Он был тем, для кого это было бы всего лишь неприятностью, не более, она в этом уверена. Но сиреневые глаза всё равно смотрят на неё печально, не с жалостью, а именно с грустью, будто бы что-то плохое всё-таки произошло. Почему-то он был сейчас здесь, рядом, вместо того чтобы всучить ей всё необходимое и оставить разбираться самостоятельно. Это странно. Неправильно. На неё так никто не смотрит. Ничего страшного ведь не случится, если она потерпит, тем более, если заслужила это. Тем более Изана вообще не выглядел человеком, способным на сострадание и какую-то настоящую заботу. — Пуфф… Давай так. Вместо того чтобы всё это ватными дисками делать, просто замотаю тебя в мокрое полотенце и положу на диван. Будешь там отмокать, и без того возни много. — …А это сработает? — Сказала она с надеждой. — По крайней мере, должно, — Харука улыбнулась совсем легко, уголками губ, но с таким облегчением, будто бы скинула гору с плеч. Изана на улыбку ответить не смог, что-то у него снова заболело, заныло, захотелось домой. Микава наконец лежала на диване с мокрым полотенцем на спине, повернув голову влево, к однокласснику. Он сам опустился на корточки и упёрся лбом в диван. Оба молчали некоторое время. Харуке даже показалось, что он успел задремать, но сиреневые глаза таки поднялись над поверхностью. Изана встал и ушёл, вскоре приглушённо зашумела вода. Он вернулся к задремавшей девушке через пятнадцать минут, тянувшихся как полноценный час, постоял в проходе и снова ушёл. Ему совсем не нравится эта мышиная возня. Он только и делает, что ходит туда-сюда и молчит. Остановился на кухне. Через открытую форточку доносился слабый шум ближней дороги и свет рекламного баннера, высившегося над рядом невысоких домов напротив. Желанной темноты всё не было. Когда он в последний раз так нервно закуривал, закатывая рукава и пряча пачку от чужих глаз? Никогда. Но вот теперь ужасно не хотелось, чтобы существо в соседней комнате когда-нибудь почувствовало от него запах табака или увидело пепельницу, так что бычки отправлялись на улицу. Курокава сам не любил чувствовать от себя стойкий запах, вот и не курил помногу, так, в случаях, когда что-то сжимало его лёгкие больше дыма. Кошка не торопилась запрыгивать на подоконник. Хорошая девочка, никогда не пытается сбежать. Постоял так, промёрз за полчаса, и ушёл обратно, будить напарницу. Продолжать это тягуче-аккуратное. От рук пахло мылом и холодом зимней ночи. Он кожей чувствует, впереди не только мучительная обработка ран, там прячется и что-то важное, что должно произойти между ним и Харукой. Было бы хорошо, если бы оно не было столь же изматывающим. …А как её разбудить? Лежит, забывшись, и не реагирует на его шаги, даже когда он намеренно громко наступает на пятки в надежде, что проснётся сама. Не просыпалась. Температуры у Микавы не было, несмотря на приличные повреждения, это хорошо. — Микава? — Сказал тихо, нерешительно. Она ведь тоже его будила, всего несколько часов назад. Какой же абсурд… — Микава. Проснись, — хмурится сквозь сон. Изана приближается, говорит ещё громче, не желая трогать. А вдруг испугается его? Будь он поменьше и таким же зашуганным, испугался бы, увидев такую рожу в темноте чужой квартиры. Наверно, любой бы испугался, повстречайся ему Курокава где-нибудь в тёмном месте, когда его волосы и глаза кажутся особенно яркими, отражая приглушённый свет из окна. Что уж там, собственное отражение и вправду выглядело отнюдь не притягательно. — Микава Харука, проснись, — да что же это такое… И не крикнешь же на неё. Как было бы проще начать отделять ткань от кожи самостоятельно. Так Харука ведь проснётся, решит, что он её домогается, начнёт кричать или хуже того расплачется, будет косо на него смотреть всю оставшуюся жизнь… определённо, оно того не стоит. Изана присел на корточки рядом с диваном и аккуратно тронул неповреждённый участок чужого плеча, пару раз похлопав по нему пальцами. — Микава, просыпайся, — он постарался вложить в эту фразу всё имеющееся у него терпение и на удивление это сработало. Девушка немного поворочалась и открыла красные глаза, тут же зажмурившись. — Прости, я задремала… — Лежи дальше, так удобнее будет.       В голове Курокавы ближайший час не было ни единой культурной мысли. Он либо не думал вообще, либо через слово пролетало «блядь, блядь, блядь, блядь, блядь», настолько плохо он отзывался о происходящем. И был в своём возмущении прав, Харука вот с ним согласна целиком и полностью. Рубашка спустя полчаса мучений отстала от её спины, она смогла более-менее спокойно принять душ, размышляя и стараясь не шипеть под напором слишком громко. Это ладно, это она вытерпела, но теперь надо обработать всё перекисью и мазями. Сама она это не сделает, это самая большая проблема. Вот, Микава стоит в чужих серых штанах и одном лифе, скрестив руки на груди и напряжённо смотря исподлобья. Изана стоит напротив неё в таком же положении, так же напряжённо всматриваясь в её лицо. — Надо обработать, — хрипло сказал он. — Надо, — ответили ему в тон. И никто не пошевельнулся. «Блядь, блядь, блядь, блядь…» Изана шагает вперёд. Микава отступает на шаг. — Микава, — звучит с давлением, эхом отскакивает от белой плитки — Да? — Скованно, как насильно вытаскиваемое из горла. — Если ты будешь уходить от меня, ничего не выйдет. Молчание натягивается между ними тонкой тёмной сине-серой нитью, дребезжит от малейшего колебания воздуха и грозится лопнуть резинкой, ударяя по пальцам. Лицо Курокавы не похоже само на себя — губы истончились, прикусанные изнутри, брови сдвинулись к переносице, а глаза сощурились, ядовитой сиренью светя из противоположного угла ванной, пока их хозяин подпирал собой тумбочку. — Микава. Она тоже не похожа на себя, большими кроличьими норами глядя на него сквозь выбившиеся из причёски пряди. Ужасно испуганная, будто бы только что увидела окровавленное лицо Короля Поднебесья в темноте переулка. Должна же была успокоиться, но нет, видимо, душ ей повредил и привёл в состояние повышенного тонуса. Снова. — Что я, по-твоему, должен сделать? — Что ты имеешь в виду? — Ты всё ещё слишком меня боишься, — её уличили второй раз за вечер и это уже чересчур. Она сглотнула. — …Сам говорил, что это нормально. — Говорил. Но сейчас мне твой страх не нужен. — А он был тебе нужен? — Робко с возросшим подозрением спросила Харука. Изана в ответ на секунду замер, вперившись в точку рядом с её головой. Сжал и разжал кулаки, всё ещё глядя в ту точку, наконец посмотрев в глаза собеседнику. Напарнице, однокласснице, просто хорошему человеку. — Нет. Я понимаю, что пугаю людей. Но сейчас это мешает тебе. — А ты не думал, что это мешает тебе самому? — Нет. « — О чём мы говорим? Что ты хочешь от меня услышать?» — Если тебе ничего не мешает, в чём проблема? — Харука… умело вывернула всё наизнанку, кроликом выскочила из лап хищного кота, так, чтобы думала не она, а Курокава. Чтобы ей не пришлось самой догадываться. В какой момент это она стала задавать вопросы? Пустошь не хотела давать ответ сама, её ворота тем более не планировали никого пускать. В первую очередь из-за того, что, доходя до какого-то понимания, Изана всеми силами открещивается от него. Он сощурился и очень чётко, выразительно так, в мыслях произнёс: « — Вот крольё.» — Это мешает тебе. Как ты собираешься подпустить к себе того, кого боишься? — Зачем тебе, чтобы я тебя подпускала? Глаза в белых ресницах вновь широко распахнулись, уголки губ, дёрнувшись, расползлись по сторонам в обычной его полуулыбке, руки тоже дёрнулись, пальцы сжались в кулак. Вот она, его злобная гримаса, так часто раньше искажавшая это красивое лицо. Микава смотрит и холодеет, но продолжает наводить его на нужные слова, иначе они не сдвинутся с мёртвой точки. Она не может себе позволить ещё раз потерять бдительность рядом с ним, не понимая его отношения к ситуации, а он не может себе позволить действовать по старой схеме и просто надавить, чтобы не рыпалась. Для него это звучало как: «- Вот тебе моё «фе», и как хочешь это понимай». Вот и относись после этого к людям лучше, чем к дерьму. — А сама как думаешь? — Никак не думаю, объясни своими словами. — …Ты же вроде боялась, что, страх ветром сдуло? Оба замолкли. Курокава чувствовал, что сейчас так говорить нельзя, но как иначе прекратить этот странный диалог? Всё его существо вопит о том, что из него пытаются что-то выудить. На него оказывают давление, а его гордость такого не позволяет. Не вырос ещё тот, кто может его осадить. Микава ожидала этого вопроса в той или иной формулировке, но оставила себе пару мгновений на размышления. Собралась с духом и, поджав губы, начала говорить, что должно. — Нет. Я не знаю, что мне о тебе думать. — А обо мне не надо ничего думать, — сощурился Изана, сильнее перекрещивая руки на груди. — Я так не могу. Посмотри на это так: я в квартире человека, о котором не знаю ничего, о чьих планах и мотивах не имею представления. И у меня нет ни причин уходить, ни причин оставаться. — Об этом надо было думать тогда, когда просила тебя пустить, я тебя не заставлял. Хочешь сказать, что, если я сейчас же не объяснюсь, ты соберёшь манатки, оденешься в своё рваньё и умотаешь на улицу посреди ночи? В какое-нибудь круглосуточное кафе или общественную баню? — Громче зазвенел его голос, вздёрнулся подбородок и сморщился чуть-чуть нос. Ну вот и что её не устраивает? Нормально же всё шло! Что он сделал не так? Его стараний не хватило? — Да. — А смысл? Между мной и улицей ты выбираешь улицу? — Не хотелось бы. Но я так сделаю, если ты не объяснишь, зачем мне помогаешь и что хочешь в ответ, — сердце клокочет как бешеное, она будто бы в самом деле дерётся с ним, невидимым лезвием фехтуя с противником. Изана зол, это любой дурак поймёт, но отступать нельзя, как бы тяжело ни было. — Нет, — выдал он резко понизив голос. Микава напряглась сильнее. — Что «нет»? — У тебя плохо выходит угрожать мне. Ты так не сделаешь. — Ты меня не выпустишь?.. — Нет, — он удивительно легко пожал плечами в ответ на ступор Харуки. — Никуда ты не пойдёшь посреди ночи. Утром вали на все четыре стороны, но только после того, как мы закончим с этим всем. Не буду говорить «не бойся ничего», ты не настолько тупая. Хотя очень старательно делаешь вид. Я тебе не добрая подружка, ты это знаешь, но выбора у тебя нет. Не хотел, чтобы всё закончилось так, но иначе ты сама не хочешь. — Иначе можно просто ответить на пару вопросов. Поговорить, в конце концов, по делу, после всех предложений так сделать с твоей же стороны. Ты выбрал не лучший способ сказать «я беспокоюсь». Почему не сказал так с самого начала? Почему ты не захотел решить всё проще, как ты умеешь? — Давил уже её девичий голос, и ей ничего не ответили. Курокава громко втянул воздух носом, сгорая от возмущения, зрачки его сузились, но он молчал. — Просто скажи мне, почему ты так стараешься из-за меня? Я изначально не рассчитывала на то, что ты меня впустишь, думала, ты просто предложишь надёжную альтернативу, мне казалось, ты должен знать, что делать, если некуда идти. Вообще тебя не понимаю, ничего из того, что ты делаешь. Прости, пожалуйста, за такие резкие слова, но я правда не знаю, как ещё добиться от тебя честности, потому что ты не ответил бы больше, чем «не знаю». Я не хотела тебя обидеть своим страхом, но хочу, чтобы ты знал. Мне не хочется верить в то, что ты опасен для меня. Ты не тот, кто делает что-то из соображений морали, поэтому… скажи, почему тебе самому так больно из-за этого? Изана сжимался у тумбочки и смотрел на неё исподлобья, щурясь и скрипя зубами. А потом резко дёрнул подбородком, отвернувшись к левому плечу, всё ещё кривя лицо и злобно сопя. Микава смотрела на это чудо седое и думала, что он ведёт себя как очень упрямый ребёнок. Он может и не отрицает. Они ведь очень похожи в этом — упрямые, любознательные, живущие с необходимостью понимать и контролировать все возможные причины и следствия, одинокие и очень самостоятельные для детей. Король Поднебесья никогда и ни перед кем не отчитывается о своих действиях, тем более о причинах своих решений. Даже перед Шиничиро. Он не говорил, а его и не спрашивали. Он всегда стоял выше своих собеседников, он же Король, не было тех, кого он ставил бы вровень с самим собой в таких ситуациях. Может быть, вообще не было ощущения равенства ни при каких обстоятельствах. Шиничиро был выше, но он был. А Харука с его точки зрения равна ему. Они не связаны какой-либо иерархией в банде, школе или на работе и при этом в самом деле могли понять друг друга. Да, он сильнее и жёстче, но совершенно не видит смысла основывать своё превосходство на том, что не собирается использовать. Именно в этом заключается его проблема, которую Изана даже сам себе в мыслях не озвучивает. Он не знает, как себя вести с ней сейчас. Он не знает, как строить отношения на равных. Он не знает, какого это — объясняться перед кем-то. И это незнание так унижало его, что хотелось только скрыться где-нибудь, где не будет напарницы. Её наличие он в самом деле по-своему ценит, это очень важно для него, но в большинстве случаев он не в состоянии по-настоящему осознавать происходящее и наслаждаться этим. Тем более признать вслух тот факт, что кто-то приятен ему с человеческой точки зрения. Коматоз ещё никого к успеху не приводил. — Изана, почему ты молчишь? Он скосил на неё глаза и снова начал гипнотизировать стену. — Изана, ты обиделся? Возможно. Не исключено. Наверно. Кто знает, может быть и да. Может быть. Возможно частично. — Изана, скажи что-нибудь. — …Нет. У него сильно стих голос, робкий настолько, что более слабо он звучал только спросонья или после кошмара. Харука размякла, но через секунду снова взяла себя в руки. Давить на кого бы то ни было ей никогда не нравилось. На Изану, оказывается, не нравилось ещё больше. Потому что его лицо успело сменить столько выражений, но пришло к этому хмурому, обиженному и потерянному. Лучше бы он злился. — Изана, пожалуйста, поговори со мной. Мы продолжим, честно, если ты ответишь. Я не уйду. Сиреневые глаза метнулись на неё и снова проигнорировали. Котяра молчал как утопленник, обрабатывая информацию и снова приходя к тупику. Он мог бы упрямиться до конца, разругаться с Харукой в пух и прах… но ведь она уйдёт навсегда. И это самая серьёзная угроза из всех, которые он когда бы то ни было рассчитывал получить. Где это видано, чтобы кота загнал в угол кролик? Позор. Просто позорище. Микава уже вздохнула, чтобы сказать что-то ещё, но не успела. — Задай более конкретный вопрос. На такой общий я сразу не отвечу. Она неверяще проморгалась. Получилось! Получилось! — Ну, начни с того, почему влез тогда. — А я не должен был? — В таких случаях обычно вызывают полицию … наверно. — У тебя странное представление о таких случаях. Тебе никто не успел бы помочь, — он на неё не смотрел, хмуро глядя в пол, но чувствовал, как что-то «важное» случается прямо сейчас и, как он и ожидал, приятным оно не было. — Просто нам всегда говорили не влезать, а если что-то происходит с нами, звать на помощь… — Ты даже не кричала, — пощёчина. Харука взвилась, вспыхнула глазами и напрягла плечи. — Потому что!.. Потому что так сделала бы хуже, я знаю. — Дура, — обиженно будто бы буркнул Изана и снова отвернулся. Её это не устроило. — Ты не ответил. Съезжаешь с темы профессионально, — щурилась на него под стать ему, обиженно, желая оправдаться, но не позволяя собеседнику и дальше избегать ответов. — А что тут отвечать? Просто… Я не стану стоять в стороне и ждать, если могу вмешаться и что-то изменить. Вроде и хорошие слова, успокаивающие, но не для них обоих. Для неё это не достаточно объясняет его мотив, точнее, объясняет не всё, но всему своё время. Для него это позорно. -… А ещё я не первый раз вижу людей в серых куртках в Йокогаме. Им запрещено находиться здесь, как организации, это чужая территория. — А ты как-то связан с этими разборками? — Затаила дыхание, вглядываясь в опущенное лицо. Вот. Чистосердечное признание. — Сейчас связан? — Я всегда был и буду связан с преступным миром Йокогамы. Меня сложно забыть, учитывая всё то, что я для него сделал, даже в моё отсутствие. — Изана. Ты связан с этими людьми сейчас? — Я знаю, кто это, и что они делают, не больше, не меньше. Что ещё я знаю, так это то, что не долго им осталось, — последнюю фразу он пробормотал, Харука решила не трогать эту тему. Она не хочет знать, кто это. Не хочет знать, как к ним относится Изана. Не сейчас. — Хорошо, я тебя услышала. Спасибо, что сказал. Ты впустил меня к себе по той же причине? — Да. — Я… Понимаю, почему ты тогда разозлился на входе, со стороны, возможно, выглядело глупо, — Микава надеялась на диалог больше, чем на допрос. В самом деле, ей хотелось объясниться перед ним, и хотелось, чтобы ему не казалось, что спрашивать можно только ей, может быть… может быть, так у них сложатся по-настоящему хорошие отношения. — Но я правда не рассчитывала оказаться у тебя дома. Давай сойдёмся на том, что это всё было неожиданностью для нас обоих. — Это она и была. — Вот и хорошо, — она вздохнула прикрыв глаза. Изана посмотрел на неё исподлобья с вопросом. — Это всё? — Ты меня недооцениваешь… правда думаешь, что больше ничего в твоём поведении не вызывает вопросов? — Он потупился, собираясь с мыслями. — Я не думаю о том, как другие люди объясняют себе мои поступки. Не знаю, что в моём поведении ты понимаешь, а что — нет. Курокава сам себя не всегда понимает, что там может понимать Харука он представить себе боится. Она более чувствительна к окружению, как и Такахаши. Эти двое на самом деле склонны ощущать людей на другом уровне, и Изана такой же порой. Только если сам он придаётся размышлениям об этом качественно и редко, они делают это почти каждый день, но всё равно… не понимают его. Оно и хорошо, так ему кажется. — Если честно, я даже завидую этой твоей отчуждённости, — Микава села на бортик ванной, опёршись на него руками. Сиреневые глаза покосились на неё и принялись наблюдать за выражением бледного лица, в холодном свете казавшимся ещё более болезненным и острым. Совсем тоскливое девичье лицо застыло, направленное куда-то вниз. — Ты всегда себе на уме. Тебе совсем без разницы, как люди тебя оценивают, не боишься их слов. Потому что ты сильный, ты справишься. В ответ промолчали. Изана сел рядом и посмотрел туда же, куда смотрела его одноклассница. — И всё-таки я не понимаю, — тихо сказала она. — Спроси. — Почему тебе не всё равно? Он снова потупился и замолчал на некоторое время. А стоит ли оно того? Он почти злится в этот момент, но устал настолько, что на это сил не осталось. Они — два уставших дурака, которые никак не могли поговорить до того момента, как ситуация их вынудит, а ведь повод всегда был. Изане эта идея не нравится. Ему вообще сейчас ничего не нравится. Говорить ей ничего не хочется, это себе сказать страшно, не то, что кому-то другому. Он переступает через себя и свою гордость, вот, что его пугает. Эта гордость, его высокомерное одиночество — его лучшая защита. Но сейчас он об этом не думает, нет, его ничего не пугает и не злит, это потом, он слишком устал и хочет домой, подумает он об этом тогда, когда всё сделает. Ему эта мысль ещё аукнется. — Ты просто хорошая, — раздаётся его тихий голос тогда, когда Харука уже потеряла надежду на ответ. — И ты не кричала, — она вспыхнула: — Да что ты хочешь этим- — Я тоже не кричал. Оба застыли. Его голос был твёрдым и спокойным, а лицо не выражало ничего, как и секундой раньше. Харука просто смотрела на него широко раскрытыми глазами и не могла придумать, что сказать. Она, казалось, слушала молчание и не торопилась его перебивать, будто бы что речь Изаны, что её отсутствие, это цельный процесс с равнозначными частями, несущими свой смысл вместе. — Ты же хочешь спросить, о чём я, да? Тишина, только моргают карие глаза. — Об этом с моей стороны, наверно, из живых знают немногие. Я не говорю о прошлом, это бессмысленно, да меня и не спрашивают. Никто, кроме вас с Такахаши. Но ему я не отвечу из принципа, он много хочет и смешно злится, когда я молчу, — усмехнулся легко, как бы невзначай, удивив этим собеседника. — Ты не отзываешься о нём плохо, даже по имени зовёшь, но только при мне. Но Какучё попросил его побить. — Так я и не считаю его плохим человеком. Какучё не стал бы его бить, даже если бы я отдал приказ, потому что без знания причин ничего не сделал бы. Я мало знаю хмыря, но он точно не плох, даже хорош в чём-то. Раздражает иногда, но такой по-ребячески смешной. Ему я об этом не скажу, а если скажу, то так, чтобы он подумал, что я над ним издеваюсь. Бесит меня, хмырь. — Хуепутало? — Хуепутало… Так вот, о чём это я? — Он поднял на неё глаза будто бы задавая этот вопрос ей, а не в пустоту проговаривая то, что думает. Скосил их вбок и снова вперился в пол. — Я мелкий был, наверно, не всё вспомню. Меня избила группа из двенадцати старшеклассников. Сильно, больно было очень. Больше от чувства слабости и несправедливости, наверно, но восстанавливался я несколько месяцев и едва не потерял подвижность рук. И я не кричал. Не звал на помощь, я мог только вскрикивать от боли и ругаться. Я не думал, что сделал бы хуже, я просто знал, что никто не придёт мне помочь, а им доставит неописуемое удовольствие слышать мои крики о помощи. Харука пока молчала, но как всегда очень говоряще. Ему хватало этого, чтобы понять, о чём она думает. — И мне просто… не хотелось видеть то же самое с тобой. Небо, смеющееся над твоим поражением, одиночество после проигрыша, грань жизни и смерти. Этого всего не должно с тобой произойти, ты же… маленькая совсем. С её стороны послышался всхлип. Изана повернул голову и понял, что уже некоторое время не замечает на себе плачущего взгляда карих глаз. Грустные кроличьи норы смотрят на него через плёнку слёз и он не может понять, в чём дело. Это не жалость, которой он мог ожидать, это что-то другое, и ему это «другое» не нравится. — Ну ты чего? — Она хмурится и смотрит вниз. — Я просто ответил на вопрос. Можешь теперь не переживать о моих мотивах, да? Снова всхлипывает. Теперь и Курокава хмурится. Ничего он не понимает. Ни-че-го. — Это всё? Можно уже спину твою обработать, или тебе ещё что-то нужно для спокойствия? Молчание. Уже не резинка, готовящаяся ударить по пальцам, даже не совсем тишина, наоборот, звуков будто бы слишком много. — Я не маленькая, — прозвучало гнусаво с её стороны. Изана приподнял белёсые брови легко, почти без выражения. — Маленькая. Слёзы закапали с острого лица быстрее и более крупные, она покачала головой отрицательно промычав. Изана промычал утвердительно. — Маленький, — ткнула в него пальцем. Изана недопонял. — Я маленький? — Угу. — Нет. Я просто большой-большой мудак. Родился мудаком, им и умру. — Ты не такой уж и плохой. — Хуже всех. — Если бы ты был хуже всех, меня бы здесь не было. По многим причинам. — Это не делает меня лучше. Не идёт ни в какое сравнение с тем, сколько судеб я загубил. — Расскажешь как-нибудь об этом? — Он отвёл взгляд и прикусил губу изнутри. Ему стыдно даже пахнуть табаком рядом с ней, а это самое безобидное из того, что он когда-либо делал. Даже его небольшие шалости могут восприниматься Харукой очень остро, она же… хорошая девочка. — Не думаю, что тебе это понравится. Будет гораздо проще со мной разговаривать, если ты не будешь этого знать. — А разве это что-то поменяет? — Снова смотрит ему в глаза. Аж тошно. — Нет. Во мне — нет. Но ты меня не знаешь. Видишь больше, чем другие, но понятия не имеешь о том, с кем на самом деле работаешь и учишься, хотя кратко я тебе уже передал… суть. Тишина. Харука перестала плакать, задумалась. Изана всё ещё сверлил взглядом плитку на полу. Просто ужасный вечер. Ему кажется, что будущее слишком туманно, чтобы о нём думать. Он раньше особо и не думал, ему предельно ясным было только то, что умрёт он далеко не легкой смертью, а до тех пор должен сделать всё, чтобы пережить свою кошку. Она не должна быть брошенной дважды. Всё остальное было не столь важно, раз уж на этом свете его держит только комок белой шерсти. А Микава вспомнила, что он сказал ей ещё на входе в квартиру. « — …Так вот, я дважды сидел в колонии. Управление ОПГ, многочисленные избиения, способствование распространению наркотиков, угрозы и доведение человека до самоубийства…» Если так подумать, эти слова не произвели на неё должного эффекта в тот момент. Да и сейчас ничего не вызывали. Наверно, просто не время для этого и не место, об этом она подумает тогда, когда критичная оценка происходящего вернётся к ней, такие мысли были в её голове. Ужас. И этот человек кажется ей гораздо приятнее… всех. Годы общения с другими людьми потеряли вес в одночасье, сейчас едва знакомый странный сын бедствий кажется ей самым родным и понятным существом из всех. Это всего лишь наваждение, ей эта мысль тоже ещё аукнется. — Изана. — М? — Давай дружить! Она посмотрела на него прямо и протянула руку. Очень честно, сияя карими глазами, затмевая этим сиянием всё, что свидетельствовало о том кошмаре, который они проживали последние несколько часов, будто и не было ничего, кроме этих глаз, налитых сладким тягучим состарившимся золотом. Курокава выглядел так… будто призрака увидел. Широко распахнутые сиреневые глаза, Пустошью раскрывшиеся на вытянувшемся обескураженном лице. В ушах зазвенело. Он не обратил на это внимания, только и мог, что смотреть на человека напротив и… просто смотреть, он не мог ни о чём думать. — Давай просто дружить, Изана. Без всей хуйни, которую люди надумали об этом, — её голос был слишком громким, чистым и непозволительно честным. Изана такого никогда не слышал. — Я правда тебя не знаю. Как и ты меня. Но это поправимо. Не важно, получится у нас, или нет, давай попытаемся. А если мы разочаруемся друг в друге и больше не захотим даже мельком пересекаться на улице… То так нам и надо, заслужили! Послышался стук костяшек по деревянной поверхности. Он сглотнул, инстинктивно подался чуть назад. Посмотрел на протянутую ладонь, синяк, опоясывающий запястье. И протянул свою до того, как наваждение успело бы пройти и рука исчезла. Тук-тук. — Клянись на мизинчиках. — Что?.. — Такой потерянный голос, сквозящий прохладным ветром, сам «котик»весь холодный. — Клянись! — Его мизинец схватили чужим и потрясли. — Теперь мы друзья. Повторяй! Если я солгу, то проглочу тысячу иголок и отрежу палец. — Харука. — М? — Вопросительный взгляд. Изана смотрит на пространство между ними с тоскливым лицом и поднимает глаза, всё ещё не смотря прямо. — Ты будешь жалеть о том, что когда-то заговорила со мной и не ушла. — Это будет потом. Если будет. — Ты… готова это допустить? Ты же так боишься боли. — Да. Мне немного страшно, что так может выйти. Но я постараюсь сделать всё, что могу, и не жалеть. Сегодня я думала, что умру. Больше не хочу жалеть, никогда и ни о чём, иначе моя жизнь так в этой яме и закончится. Изана её стремления выжить не разделял. Но был рад, что у неё оно есть. — Я постараюсь стать твоим другом, — оба смотрят на мизинцы: он печально, потерянно и немного с предвкушением, а она с надеждой. — Если я солгу, то проглочу тысячу иголок и отрежу палец. Ему улыбнулись. Искренне, ярко и совсем по-детски. Никто так ему не улыбался, может быть, кроме Такахаши, который решил, что они друзья. Странно это всё, очень странно. Обнимать худое существо тоже странно, он не может сравнить это с чем-то. Да, ему случалось близко контактировать с девушками, но это не то. Хотя, наверно, многие его сверстницы выглядят похожим образом, Микава чувствуется слишком хрупкой и лёгкой, да и всё, связанное с ней, отличается. Наверное, Эмма тоже казалась бы ему легче яблока. Дело ведь в его отношении к тому, кого он обнимает, а не в том, как этот кто-то выглядит. Хотя он не может вспомнить, когда сам обнимал кого-то кроме кошки и Харуки. Очень давно это было, может быть, это даже была его сестра. Со всем муторно-аккуратным было покончено не скоро. Но гораздо проще справляться с этим, когда тебе доверяют спину и не содрогаются от слёз. Изана половину происходящего не осознавал, его голова давно перегрузилась и, ватная, приносила мало толка. Микава рассказывала что-то маловажное, порой они обменивались ощущениями и чем-то мелочным, что особого смысла не имело, но так было правильно. Они слишком устали за сегодня. Спать они пошли где-то в полночь-час ночи. Харука попыталась устроиться на диване так, чтобы минимизировать всю возможную боль, в итоге оказавшись на животе, рассыпав распущенные тёмные волосы по подушке. Белая макушка высилась над краем дивана в одиночестве, её обладателя видно не было. Он уселся на полу и так планировал просидеть до утра. — Изанааа. Ты чего там сидишь? — Времени до подъёма осталось немного, посижу тут, — пробурчали снизу. Дурак, подумала Микава. — Ты думаешь, мне сейчас не будет похуй на личные границы? — Ты мужчин боишься, кто тебя знает. — Да какой из тебя мужчина, — совсем тихо пробурчала она, так, что её не услышали. — Что? — Мне вполне нормально находиться рядом с тобой, если не заметил. Иди сюда и спи. — Мяу! — Кошка пришла к Изане. Нет, к дивану, рядом с ним она даже не задержалась и запрыгнула наверх. Он встал за ней, почувствовав, как темнеет в глазах. Забрался под одеяло рядом с кошкой и подругой, обе тут же оккупировали его, явно находя лучшим местом для лежания. Это вызвало у него закономерный вопрос. — Ты уже использовал человека как лежанку сегодня. Почувствуй себя им. Спокойной ночи. — Спокойной…       Микава Харука от вымотанности насыщенным днём быстро уснула, без задней мысли посапывая на однокласснике с кошкой в ногах. В этот раз Изана через время смог уснуть. Он лежал на спине глядя в потолок, пытаясь осознать и запомнить момент. Ему было тепло и… очень больно, но вместе с этим появилось ожидание чего-то нового. Так много всего, что почти и ничего. Он знал, тьма им очень недовольна, но не может прийти по его душу сейчас, и, греясь об хрупкую Харуку, он мирно заснул. Так спокойно спал, что его не беспокоили кошмары. Ему снилась только звёздочка на чёрном небе Пустоши и прохладный ветер, дующий из маленькой щели между рамой и дверью, оставленной из-за ссохшегося дерева. В квартире было очень тихо, ночь глухим сине-голубым светом заполнила комнату и утро после неё наступило тоже тихое, голубоватое, пасмурно приглушённое и светлое. Микаве кошмар так и не приснился, сон свой она не запомнила. Наблюдать за сонным другом было необычно, причёска у него сбилась, чёлка сплошной стеной закрывала лицо и сам он морщился, заправляя её назад. Кошка вила из него верёвки во всю, пока могла, потому что потом, когда хозяин полностью проснётся, он уйдёт на несколько часов. Курокава, вяло передвигая ногами, поплёлся на кухню и первым делом насыпал ей еду, а позже, заглянув в холодильник с хмурым лицом, раскрыл глаза с очень… грустным выражением. Поджал губы и шмыгнув носом повернулся к Микаве, стоящей у арки позади него. — Йогурт кончился… — Харуке показалось, что он вот-вот расплачется, такое у него было лицо и так стих его голос. Она моргнула и склонила голову набок, от чего спутанные тёмно-каштановые пряди упали на глаза. — Ты хочешь йогурт? — Машинально опустила свой голос, как будто сейчас нельзя было говорить громче. — Клубничный… — Изана склонил голову вниз, хмуро отводя глаза в сторону. Она моргнула ещё раз. — Ну, пойдём за йогуртом. Время ещё есть, — на неё посмотрели исподлобья с какой-то грустью и долей благодарности. Курокава кивнул и, закрыв холодильник, отправился в прихожую. Молча нацепил свою белую ветровку, а на плечи одноклассницы водрузил своё пальто, чем-то его не устроила её куртка и перспектива нормально носить верхнюю одежду с руками в рукавах, но Микава не стала возникать. Она только взяла с собой кошелёк и фотоаппарат из сумки и вышла за ним. Раннее утро, свежий воздух вокруг и приглушённое, глубокое голубое небо без солнца. Харука никогда до этого не выходила на улицу вот так — растрёпанной, в чужой большой домашней одежде и карамельном пальто на плечах. Прохладно, она держит руками лацканы и идёт за другом, оглядываясь. Они молчат и она фотографирует на свою мыльницу городской пейзаж, блёклые вывески, обычно горящие гирляндой, и спину беловолосого на фоне спящего города. Они проходят мимо полностью застеклённого здания и Микава, обернувшись на него, останавливается. Наводит свой фотоаппарат на отражающую поверхность и другой рукой аккуратно сжимает рукав Изаны. Он чуть поворачивает голову и раздаётся щелчок. — Можно я оставлю этот снимок? — Она говорит по-прежнему тихо и смотрит на экран. Курокава кивает и они идут дальше. В комбини они тоже почти шепчутся и на кассу идут с клубничным творожным йогуртом в пластиковой коробочке, с парой готовых бэнто и треугольными сэндвичами, которые взяла Микава для них обоих. Девушка никогда не видела круглосуточный магазин таким пустым, но ей даже понравилось. Дышалось будто легче и опухшее лицо с болящими глазами, ноющим везде телом и душой, не портили утро. Ест Изана медленно, с всё ещё печальным отчего-то лицом, но выглядит лучше, чем когда был готов расплакаться из-за отсутствия такой простой вещи, как йогурт. Уставший он становится ужасно хрупким и нежным, так думала Микава, уже не впервые свидетельствуя его странности. Но в этот раз ей казалось, что… это что-то более личное, мягкое и уязвимое, что обычно он скрывает. У неё самой сейчас пусто-болезненное состояние, но ей кажется, что всё обернулось к лучшему. Неприятный осадок после вчерашнего соседствует с ломкой и она с тяжестью на сердце аккуратно, медленно надевает светлый лонгслив Изаны вместо формы и жилетку. Рубашка с тёмными пятнами благополучно выброшена, галстук завязывается бантиком на шее, а боль, расползающаяся от середины плеч и по рёбрам, по спине и в животе, мешает расчесать спутанные русые пряди. Харука садится на собранный обратно диван, и, перекинув волосы вперёд, чуть ли не рвёт их в попытке избавиться от колтунов. Изана, готовый к выходу и почёсывающий кошку рядом, смотрит на это и снова приносит из ванной маленькую баночку. Забирает из рук одноклассницы расчёску и садится сзади, аккуратно отводя волосы назад. Микава сидит потупившись и морщится, когда Курокаве приходится прилагать больше усилий на какой-то колтун, хотя, конечно, это не те муки, что были вчера. Ей больно, но скорее душевно, чем физически. Позже она кое-как заклеила лицо белым пластырем. Идти сегодня решила с распущенными волосами, почему-то это показалось ей более правильным. Куртка на спине разодрана. Изана предложил её тоже выкинуть, но Микаве идея идти ещё и в его верхней одежде не понравилась. Перед выходом Харука обнимает друга и он, тоже тоскливый, обнимает в ответ. — Спасибо. — Тебе тоже, — за что Курокава её благодарит, тем более так тихо, пересиливая самого себя, она не понимает, но не спрашивает, оставляя это на его совести.       Для него много стоило сказать простое «тебе тоже», а о полноценном «спасибо за то, что хочешь быть рядом» и речи не идёт, но он старается. О «береги себя, пожалуйста, я больше не вынесу боли», заикаться нечего, но он имеет это ввиду, говоря подруге, как себя вести, если за ней идут, предлагая любую помощь и смиряя свою гордость. «Люби себя, дурочка» — тоже не то, что он может сказать, ведь всё, на что он способен, это вещи из разряда «ешь больше» и «делай, что хочешь». Максимум, который он сам получал, это «будь сильным», и это же его потолок. Это всё, что он умеет, ни о каком бережном отношении и любви к себе он не знает. Он знает, в чём он хорош, и знает, что способен справиться со всем. Почти со всем. Теперь он в этом не уверен. Но, может быть, ожидание конца его борьбы с тьмой ещё на немного скрасится, если за дверью Пустоши будет кто-то, постукивающий по старой покосившейся рамке? Изана не впустит, нет, он не позволит кому-либо важному попасть в Пустошь снова, каким бы сильным не было его эгоистичное желание поддаться порыву и сделать это. Он этого не вынесет. Не переживёт ещё одну смерть и тлеющие огоньки, ведь все, кто оказывался в его владениях, обречены. Он уже в них. Он обречён. Но, быть может, разговаривая с кем-то по ту сторону, сидя на пороге и смотря в чужое лицо, а не на осточертевшую древесину, будет не так больно ждать?

***

      В школу двое приходят рано, никого из подруг Микавы ещё нет, как и Имаи. Хмыря может и не стоило сравнивать с Сакагучи, Сато и Шимурой, но он был компанией Изаны большую часть времени в этом месте, так что автоматически учитывался им как «надоедливый хмырь». Видеться с ним сегодня не хотелось, но разве у него был выбор? Слишком он яркий, чтобы у Изаны были силы переваривать его сейчас. Настроения на активные беседы у обоих флористов не было, поэтому они тихо обсуждали мелочи из разряда приближающихся экзаменов, потепления и заданного на литературу произведения. Мелочи были разные, пока на Изану не налетел Имаи, первым делом двинувшийся к нему с радостным блеском в глазах. — Доброе утро, котик! — Тянет слова. Белобрысый не уверен в том, что когда-нибудь привыкнет к его уровню тактильности, но больше не пинает его в печень. Даже смирился с тем, что его называют котиком. Имаи считает это прогрессом в их отношениях. Какая разница, что сам Курокава об этом ещё не знает, как и о наличии каких-то того требующих отношений с ним вообще, прогресс-то есть. — Доброе утро, — вот, здоровается даже, какая радость. — Выспался? — Изана в вопросе чувствовал подвох. — Да, вполне. — Хорошо тебе, да, котяра? Где хочешь, там и спишь, — плечи в который раз эксплуатируют как подставку для локтей, а макушку — для головы. Такахаши щурится из-под чёлки и ухмыляется. — Удобно на мне, а? — О чём ты вообще? — Беловолосый не видит чужую лыбу, но отчётливо её слышит и старается сохранять обычное своё лицо. Лыба в голосе становится ещё выразительнее. — Тебя деменция хватила? Или всё, что между нами было, совсем ничего для тебя не значит? — Лицо Изаны скашивается, а Имаи продолжает сладенько тянуть свою шарманку, широко растягивая губы. — Вот ты какой оказывается, поматросил и бросил, котик? — Чего? — Микава слева давится смехом и он смотрит на неё, как на предателя. Глаз дёргается. — Ты, блять, о чём? — Да так, мелочи, для тебя ж спать со всяким сбродом обычное дело, — Имаи собой очень доволен, доволен настолько, что скулы улыбаться устали. Курокава прикрывает глаза с видом абсолютной непоколебимости и с лёгкой улыбкой поднимает брови. — Сам сказал, что я кот. Значит, ты мой двуногий раб. А мнения рабов не спрашивают. Лицо хмыря надо было видеть. Одновременно ошарашенное и радостное, но всё-таки больше озадаченное. А смех Микавы надо было слышать, но она делала всё, чтобы не засмеяться вслух. — Твоё слово, котик, и я буду кем угодно, — его голова показывается у правого плеча и посмеивается под звуки тихо умирающей Харуки, которая чувствовала себя одновременно прекрасно и ужасно от того, что вот это вот безобразие так у неё откликается. — Сдрысни, — без колебаний припечатывает «котик», на что Имаи тут же хмурится, чувствуя какое-то скручивающее недовольство в животе. — Так не интересно. Неужели этот презренный холоп был настолько бесполезен? — Ну, подушка из тебя неплохая, — бурчат в ответ, отворачиваясь, на что Такахаши саркастично ухмыляется, двигая циркулярами. — И грелка тоже? — Нарываешься. — Да хоть бы и нарвался на что-нибудь интересное, — хмыкает и садится за стол сзади, облокачивая голову на руку. Изана поворачивается к нему полу боком, поднимая бровь с недоумением. — Ты уже со мной махался, чего тебе ещё надо? — Хм… — щурится на него, укладываясь на парте поудобнее. — Вот так тебе всё и скажи. Глава Поднебесья на это лишь наклонил голову, звякнув серёжками. Обиженная гримаса у Такахаши появляется всё чаще, чего он раньше за собой не замечал. Всё было значительно проще, он легко сходится с людьми и получает от этого удовольствие, вот только Изана… Всю малину портит. Не потому что вредничает, на самом деле. Просто он мало того, что не понимает, чего от него хочет хмырь, так ещё и не способен на это. Он быстро привязывается в своём роде и привыкает к людям, что с Микавой, что с Имаи это случилось быстро, как и с людьми, которых Изана находил приятными, но доверять им почти не может. Это не означало скрытность, нет. Это означало невозможность открыть кому-то душу полностью. Изана мог с лёгкостью сказать, что сирота уже давно, хотя большинство из его «братьев» и «сестёр» скрывали это во избежание травли, желая всё-таки иметь друзей среди одноклассников. Он мог сказать, что его сердце было заполнено любовью Шиничиро (хотя именно это и было причиной его пряток и бессонницы), абсолютно не стесняясь своей сентиментальности. Не боялся на самом деле показывать свои эмоции, не придерживался вопреки ожиданиям парадигмы «слёзы равно слабость». Его недоверие с одной стороны выражалось в том, что причину своих эмоций он не объяснял никому. Он просто их выражал. И на самом деле ему было не важно, говорить, или нет, он просто этого не делал. Без какой-то веской причины, нет, он просто не испытывал желания говорить, вот и всё. С другой стороны недоверие его было в том, что он просто сам не обратится за помощью. Он сделает что угодно, но не это. Расскажет что-то, если ему нужно поделиться, но в определённых рамках, всё-таки не всё ему хочется обсуждать. И верить он кому-то или в кого-то тоже вряд ли станет, но это иногда всё же происходило. Зачастую Курокава довольствовался чужим присутствием и был способен выразить заинтересованность в ком-то через приказ просьбу и сам только признавал чьи-то качества. Кем-то важным и заслуживающим доверия он никого не считал. Он как бродячий кот или собака — будешь кормить и гладить, и он будет увиваться за тобой, начнёт тебя узнавать и привыкнет к тому, что ты делаешь. Но ещё очень долгое время будет шугаться от тебя, не будет есть с рук и погладить можно будет только, если сам попросит. В общем, у его недоверия была сложная, порой не очевидная система, которая только со стороны выглядела так, будто бы ему всё равно, что говорить. Ему-то всё равно. Но не всегда. А Бездне нужно его доверие. Просто повеселиться с Курокавой и так можно, для этого нехитрого дела немного надо, но соль не в этом. Его хотелось узнать, понять, а добиться этого сразу не получалось. Поэтому Такахаши был так недоволен. Он привык действовать рывками, ведь мог просто не успеть. Это обиженное лицо заставило Изану вспомнить об утреннем йогурте. Так в его голове быстро воспроизвелись события семи утра и… — Микава, а почему ты носишь с собой мыльницу? Ты не так уж часто фотографируешь что-то, — до урока, как ни странно, ещё двадцать минут и класс полупустой, но ранние пташки всё-таки есть. Упомянутая поворачивается с широко открытыми глазами и прикладывает усилия, чтобы не прятаться от взгляда Имаи, странно обернувшегося на неё. — Я люблю фотографировать, ну… ты видел, — серёжки звенят от ещё одного наклона головы и она решается, выучив этот его жест, аки говорящий «продолжай». Глаза она всё же отводит и сжимает руками сомкнутые колени. — Фотографии это хороший способ запечатлеть то, о чём сложно просто сказать. Ими можно выразить что-то, если словами не выйдет, а мне… есть, что выражать. Поэтому предпочитаю иметь фотоаппарат при себе на всякий случай. — Хмм, — Курокава с прежним лицом ещё больше накренил голову и поднял бровь. — Покажешь? — А? — Плечи подпрыгивают и она снова смотрит ему в глаза. Лицо Имаи чернеет, но этого никто не замечает. — Тебе интересно? — Почему бы и нет? — Так, это уже личное оскорбление. Харука вся светлеет, достаёт фотоаппарат и солнечно улыбается другу, которому… понравилось, что ему улыбаются так. А вот Такахаши это совсем не нравится. Его чёрные глаза сейчас можно сравнить с большими пуговицами, прилепленными на сдержанно-возмущённое лицо. Изана поднимается с места и становится сзади подруги, склоняясь к небольшому экрану. Всё, что крутится в голове хмыря, это: « — Когда успели?!» — О, ты была на тех гонках в сентябре? Чем закончились? — Да, едва вырвалась… а ты не слышал результаты? — Не, они ж давно были, я когда вышел, уже никто и не вспоминал о них. — Давай я тебе потом запись покажу, она здесь, но много времени займёт. — Договорились, листай дальше, — в черноволосой голове красными иероглифами загорелось «когда это потом?!» — Мог бы и меня спросить, я тоже на них был. — Да почём мне знать, где ты был? — Имаи тоже подходит к парте Харуки и, ухмыляясь, смотрит на неё. — Не против компании? — И ему смотрят в глаза. Может её и смутило такое внимание, может и напугало немного, но Такахаши ведь ничего ей не сделает, да? Раз уж ему интересно… « — Ты хоть рот открывай иногда, может и выйдет чего», так ей невзначай сказал однажды Изана. — Не против. Я после начала учёбы меньше снимала, — она говорила, листая фото городских пейзажей, интересных мест и своих друзей, идущих впереди. Изана внимательно смотрел, а хмырь тихо сощурился: — Не боишься? — Микава замерла и поджала губы. — Нет. Ты не такой страшный, как о тебе говорят. Мне кажется, что ты не настолько плох, чтобы с тобой нельзя было разговаривать. Мы и так обедаем почти каждый день вместе, нельзя же только в столовой не быть страшным. — Хммм, — он снова приподнял брови и сжал губы в точку. А после немного расслабился. — Засчитано. — Что ты там считаешь?.. — Осталось без ответа. — Ты так часто бываешь в цветочных? — Я в одном таком работаю третий год, — сказала почти без напряжения, продолжила листать. На фотографиях начало появляться больше интерьеров, принадлежащих двум разным квартирам. — В цветочном, значит… стой. — М? — Вы что, вместе подрабатываете? — Он перевёл большие глаза с Изаны на Харуку, синхронно к нему повернувшихся. — Ага… — Микава сжимает челюсть, но глаза не отводит. Изана молчит. — И вы молчали? — Имаи разводит руки в стороны с прищуром. У девушки перехватывает горло, но она находит причину больше не прятать голову в песок. — А зачем рассказывать? Девочки мои вообще думают, что я просто люблю фотографировать цветочные магазины, но раз меня не спрашивали, стану я им говорить, что там работаю, если это против правил? — Вот же два сапога пара… Не спросишь — не скажете, а спросишь — не факт, что ответите. Тихушники, — «котик» опять звякнул серёжками и хмырь с тяжёлым вздохом запрокинул голову. Успокоился, вернув её на место. — Говорите о себе больше. Я ж не с нпс тут пизжу, ну честно, а чувство, будто с вами можно говорить годами, а потом окажется, что за всё это время ничего так о вас и не узнал. Микава смешно фыркает, а Изана хмыкает и отворачивается к экрану. Наличие фотографий из двух разных квартир совершенно разного характера зацепило его внимание. В одной из них все они были сделаны ночью и фокус был наведён на такие вещи, как футон, банки газировки и тетради двух человек, должно быть, Харуки и Сакагучи, которые иногда влезали в кадр. Во второй квартире почти всегда был лиловый колорит, ночь или раннее утро. И от неё исходила болезнь. Всё в ней было отравлено и вызывало ощущение тревоги, граничащей с безразличием к судьбе. Будто бы… и не дом это вовсе. Вот, фотография вида из окна, мрачноватая, тянущая что-то из груди вниз. Ещё там же она делала снимки своих рук, красных от холода и дрожащих, только с улицы. Были и те, от которых чувствовался запах свежих бинтов и мази, что были на них запечатлены. Вот её сестра, улыбающаяся в камеру из-под очков с толстой чёрной оправой. Вот её телефон, её ноги с разбитыми коленями и… на одном фото была сама Микава Харука и фото это она пролистнула очень быстро, никто его не увидел. На нём была она, отражающаяся в зеркале на дверце шкафа, стоящая в белье и вся в синяках. Откуда они и объяснять нечего, не только отчим постарался, но и, теряя координацию, она сама зарабатывала новые. Снимок был сделан в конце декабря. Очень много было фото того, что Изана не привык видеть на камере, часто она снимала других людей, их руки, плечи и повороты головы. О, а вот и сегодняшнее утро. Сначала он не узнал свой двор, а потом, по мере переключения стрелочками, понял, что снимкам чуть меньше двух часов. На фотографии его спина в белой ветровке, привычных серёжек на нём нет, и всё выглядит нереальным. Имаи замер, отмалчиваясь. — Странно видеть себя на фото, — тихо говорит Курокава, в самом деле не привыкший к такому. — Тебя совсем не фотографировали? — Микава прекращает листать, поднимая голову на друга. — Разве что повреждения, когда в больницу загремел, потом уже как преступника в личное дело и как памятное фото первой банды. Какучё когда-то фоткал всё подряд, может, я там тоже был, — иногда ему казалось, что мечты о великой банде и новой эре гопников никогда не станут явью, он скатится настолько, что его след в истории ограничится тире между датами на могиле, да статьями в газетах с записями в полиции о его преступлениях. Так казалось в прошлом, сейчас он в этом уверен и мечту свою забросил. Но теперь есть фото на камере Микавы. Где-то он не будет запечатлён преступником или очередным ребёнком, чьи документы хранились в детском доме. — Очень зря. Знай я раньше, что ты за это не кусаешься, фотографировала бы тебя чаще, — Микава пожала плечами, будто это само собой разумеется, а Изана не изменился в лице, глядя на следующий снимок, где одноклассница держит его за рукав куртки. Зато взгляд Такахаши ух как изменился. Он был удивлён и расстроен. Курокава вздохнул. — И как, получается у тебя что-то выражать вот этим? — Его не покидает ощущение того, что он несёт бред последние часы. Всё, что он говорит и делает, кажется таким чужим, и он не знает, как так вышло. Он никогда не был таким. — Да, наверно… не знаю, но с этим как-то легче жить, чем без. Мне нравится, что на камере есть место всему, что я вижу. — Курокава, зайди, пожалуйста, в учительскую! — Крикнул староста из дверного прохода. — Сейчас приду! — И он ушёл, оставив Микаву самостоятельно разбираться с застывшим Имаи. Она посмотрела на него с беспокойством, он почти не моргал. — Имаи? Ты в порядке? — Вот и зачем он решил посмотреть её фотографии? Хмырь сел за свою парту и, сложив руки на коленях, опустил лоб на столешницу. Приподнял над ней и снова легко стукнулся. Харука только бездумно хлопала глазами с каждым ударом, не понимая, что резко нашло на хмыря. Он выпрямился и, сделав глубокий вдох, с силой ударил головой о парту. — АЙ! — Имаи! Ч-что ты делаешь?! — Она подскочила на ноги, поддавшись импульсу, да так и замерла, глядя на одноклассника потирающего лоб. Чёрные волосы взметнулись, и он вперился в неё такими же глазами с восклицанием. — Микава! — А?! — Как ты это сделала?! — Что сделала?! — Ты мне скажи! — Имаи показал двумя руками на дверь с обиженным злым лицом. — Как?! Как ты его приручила?! — Чего? Никого я не приручила! — Её лицо странно косится в недоумении и Такахаши с ней явно не согласен. — Он ведёт себя с тобой… блять, хорошо! Он же уёбок тот ещё! Как, кролечка, так вышло, что он с тобой разговаривает, а не сыпет остротами? — Он в отчаянии зарылся руками в волосы и звучал очень грустно. Микава села на место Изаны, облокотившись руками на спинку стула. Ей стало не по себе, и она слегка нахмурилась. — Имаи… зачем тебе Изана? Есть много других людей, да и друзья у тебя есть, так почему именно за ним ты так увязался? — Он посмотрел на неё исподлобья со смесью раздражения и тоски, вздохнув. — Ну, нравится он мне больше, чем они. Я просто хочу его понять, ничего такого страшного, — Такахаши ткнулся носом в сгиб локтя и продолжил бурчать. — Он очень интересный. Но совсем не хочет со мной разговаривать, относится ко мне так, будто бы я его заёбываю специально. Один раз, ну может два, поговорили, и всё, молчком… я что, настолько плохой собеседник? Так он же не хочет ни о чём, кроме каких-то фигней мелких, говорить, отмахивается. Или это просто я ему настолько не нравлюсь? Имаи звучал так… искренне, что Харука удивлённо смотрела на этого, такого обычно страшного и вечно улыбающегося человека свежим взглядом. Со второго места среди страхов она его скинула. Теперь там гордо восседают пауки. — Послушай, он… просто не умеет словами через рот, — она поддерживающе улыбнулась однокласснику, смятённо смотрящему на неё снизу вверх. — Просто не знает, как, или не может. Слишком гордый для того, чтобы кому-то сказать что-то хорошее. Думаю, ему нравится твоё присутствие, раз уж он перестал всё время тебя пихать и смог уснуть рядом. Это прогресс, он же, как кот, к кому попало не пойдёт, — Такахаши сощурился. — Почему ты говоришь о нём, как о друге? — Микава застыла, но быстро взяла себя в руки и выдохнула. — Потому что мы друзья. — Пф. Так уж и друзья? — Он саркастично выгнул бровь. У Харуки внутри всё сжалось в ожидании плохого. — Я видел то фото. Оно же сегодняшнее, да? Это была его одежда, пальто точно. Выглядишь ты сегодня помято. Тут, знаешь, всяко- — Нет. Она строго на него посмотрела с руками на талии, и он встретил этот взгляд с прищуром, чувствуя, что добрался до причины. И подумал, что ему стоило родиться женщиной, если он хотел от «котика» хотя бы дружбы. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Нет. Изана вчера мне очень помог. Мне некуда было идти, — она нахмурилась ещё сильнее, глядя на Имаи. В этот раз она всё сделает правильно. — Он очень сильно мне помог, да, но у нас не такие отношения. И никто из нас их не хочет. Изана многое своим присутствием для меня прояснил, и я не хочу, чтобы просто хорошее общение и отношение ко мне воспринималось тобой неправильно. Потому что… с тобой мне тоже хотелось бы общаться нормально. — Хах, вот оно как, — в нём проснулось что-то тёмное, вязко заполняющее воздух между ними. — Помог, значит. Просто так? Ты хоть знаешь, кто он? — Знаю. Я сама ему говорила, что за помощь надо благодарить. И он был против. — Кролечка, ты понимаешь, что чтобы он ни говорил, сделать и подумать он может противоположное, и вот совсем не потому, что проникся к тебе тёплыми чувствами, — он сгорбленно приблизил лицо к Микаве, Бездной затягивая карие глаза. Она сощурилась недобро и схватила его за уши, оттягивая их в стороны. Имаи скривился, но глаз не отвёл. — Хватит вести себя как ревнивая сука, — она сама придвинулась, хмуря брови. — Что ты сказала? — Прошипел он по-змеиному, ещё агрессивнее сверля её глаза. — Ты меня слышал. Я уже всё сказала. Мы друзья. Понимаю, что он тебя ну очень интересует, но я тебе не помеха. Ты сам не веришь в то, что говоришь, так что завались, и попытайся быть терпеливее, прошёл всего-то месяц, — его хмурое и удивлённое лицо с приоткрытым ртом чуть разгладилось, когда ему взъерошили волосы с лёгкой улыбкой. — Я за тебя болею, так что не кисни, разговоришь его ещё, — он ухмыльнулся в ответ. — Пф, ну хоть кто-то за меня болеет, а то всё отцепись, да отцепись. — Их можно понять! Иногда такого страху нагоняешь, что хочется только убежать от тебя куда-то в другой город, — Харука встала с лёгкой душой и села на своё место, сопровождаемая хохотом. Он бывает очень напрягающим, но боже, какой же он всё-таки ребёнок. Её подруги как раз зашли в класс. Она легко отмахнулась от вопросов о её лице со словами о том, что вечер был неудачным, и весь оставшийся день прошёл правда хорошо.