common tongue [язык, который понимают все]

Может быть, это всего лишь сон. Может быть, всё это ему просто снится, и он вовсе не собирается вот-вот выйти на сцену перед миллионами зрителей. Может, Жан вообще его не целовал, а Кевин вот-вот проснётся в своей пустой квартире и снова встретит очередной день как разведённый и одинокий человек. — Ты ведь знаешь, что не обязан это делать, — голос Жана прерывает его мысли и возвращает к реальности переполненной комнаты. — Нет, обязан. Я должен это сделать. И я хочу этого. Да, хочу, — говорит Кевин, словно пытаясь воплотить свои слова в реальность. Кто ещё посмеет сказать, что он ничему не научился в реабилитационном центре? — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спрашивает Жан, пытаясь дотронуться до него, но Кевин уходит от прикосновения. Он сам не понимает, почему, поскольку это ничего не изменило бы. Но всё же он уворачивается. Лицо Жана омрачается. — Жан… — Нет, я понимаю. Я же говорил тебе, всё нормально. Ты сам этого хотел, — Жан пытается улыбнуться, но фальшивая улыбка ему не даётся — он слишком искренен, слишком настоящий, чтобы скрывать свои чувства. Кивнув, он разворачивается и растворяется в толпе, а Кевин даже не пытается его остановить. Он просто смотрит ему вслед, пока кто-то не толкает его, возвращая обратно в реальность. Кевин направляется к бару, чувствуя, как его разрывает изнутри. Тревога постепенно заполняет его, словно что-то внутри треснуло и выпустило наружу все накопившиеся эмоции. Сердце стучит, пульсирует в ушах. Ему нужен только один глоток. Просто один шот. Ему нужно снять это напряжение, которое режет его как нож. После долгой паузы он заказывает содовую с лаймом. Барменша смотрит на него чуть дольше, словно видит его насквозь, понимая, что у него на душе. Кевин понимает, что она наверняка уже видела множество таких, как он — людей, борющихся с собственными демонами. Взяв свой напиток, Кевин отправляется искать хоть какое-то отвлечение. Людей, желающих с ним поговорить, достаточно, и он скачет с одного разговора на другой, пока не погружается в беседу с одним из своих бывших тренеров. С ним можно говорить на лёгкие, простые темы. Они обсуждают последние тенденции в тренировках и развитие методик. И вдруг, к ним приближается человек из прошлого Кевина — бывшая сокомандница, о которой он думал, что навсегда забыл. Если не считать Жана и Тею, Кевин может пересчитать все свои встречи с бывшими Воронами по пальцам одной руки за все годы после ухода из Эвермора. Это удивительно, ведь он играл в нескольких командах, в которых было немало старых знакомых. Но вот перед ним стоит Жасмин Лейн, улыбается так, будто между ними нет никакой неприязни. С тех пор, как он ушёл, они не разговаривали, а Жасмин благоразумно хранила молчание, когда Кевина обвиняли в крахе Эвермора. На момент его ухода она была одной из двух девушек в команде из более чем двадцати человек. — Кевин Дэй, — произносит она. — Сколько лет, сколько зим. Кевину не хочется говорить с этой женщиной. Она выглядит безобидной — в идеально сидящем красном платье, которое балансирует на грани элегантности и провокации, её туфли удобны, но остры, как и её улыбка. Почти искренняя, если не знать её получше. Но Кевин знает её достаточно хорошо. Он помнит её жестокость — качество, которое Тэцуджи особенно ценил в своих игроках. Для женщин ставки всегда были выше, они должны были быть вдвое жёстче и терпеть вдвое больше. Женщины, такие как Жасмин, выживали за счёт стервозной стойкости, встречая предвзятость с улыбкой, острой, как нож. Жасмин была не менее жёсткой, чем Тея, а может, и жёстче. И, конечно, она ненавидела Кевина сильнее, чем кто-либо, и у неё были на то все основания. Но вот она подошла к нему, и она одна из тех, кто был там, когда всё рухнуло. Она была там, когда ушёл Кевин, и когда ушёл Жан. У неё были свои мотивы и своя история, но теперь прошлое её оружие. Поэтому Кевин натягивает свою лучшую медийную улыбку и наклоняется, чтобы её обнять. В этой ситуации нужно играть по-крупному. — Жасмин, — произносит он, когда они отстраняются друг от друга, его лицо напряжено от усилий изобразить радость. — Рад тебя видеть. — Взаимно, — отвечает она, её рука задерживается на его бицепсе. Она смотрит на его лицо, но не в глаза. — Господи, как же ты хорошо выглядишь. Хотя, кого это удивляет? Кевин смеётся. — Как ты? — Хорошо, рада снова оказаться на знакомой территории. Здесь я чувствую себя как дома, понимаешь? — говорит она, улыбаясь, но не по-настоящему. — Отлично понимаю. Мне кажется, я никогда не привыкну к жизни после выхода на пенсию. — Вот именно. И ещё пресса! Люди не понимают, насколько тяжела жизнь профессионального спортсмена. Им кажется, что это сплошное веселье, не осознавая, что это работа на полную ставку, даже после завершения карьеры. Если бы они знали хотя бы половину, они бы не завидовали нам, — Жасмин рассеянно крутит на руке бриллиантовый браслет. — Ладно, — говорит она, отпуская браслет и беря его за руку, словно ей нужно за что-то держаться. Её длинные ухоженные ногти мягко скользят по его руке, плечу, по шее и снова вниз, к его груди. — Очень жаль слышать о тебе и Мулдани. Что, она не смогла удовлетворить тебя? — В глазах Жасмин опасный блеск, и Кевин теряет самообладание. Он старается вернуть его, подавляет гнев и острые комментарии, аккуратно убирает её руку в надежде, что это выглядит как дружеский отказ. — Так это правда? — она спрашивает, убирая руку и пристально глядя на него с какой-то настойчивой настороженностью. — Что правда? — О, не притворяйся, — усмехается Жасмин. — Ты и Моро. Вы теперь вместе? По Кевину словно пробегает дикая вспышка огня. Он удивлён, что бокал не трескается в его руках, а его костюм не вспыхивает. Он старается сохранять спокойствие и ровный голос. — Ты знаешь? — спрашивает Кевин. — Все уже знают? Она улыбается, словно это её маленькое признание. Ведь это и есть признание, не так ли? — Не могу сказать, что удивлена. Ты всегда казался мне немного… ну, ты понимаешь. Удивляет лишь то, что ты согласился на чужие объедки. Он что, действительно настолько хорош? Или тебе просто нравится легкодоступное? Ты ведь всегда любил лёгкие пути. Я уверена, он прибежал сразу, как только ты щёлкнул пальцами, как послушная шлюшка. — Она на секунду замолкает, как будто давая ему возможность ответить. Когда он молчит, она добавляет: — Ну, по крайней мере, у вас много общего. С этими словами она целует его в щёку и растворяется в толпе, оставляя Кевина стоять в одиночестве. Его сердце бешено колотится, словно он на грани сердечного приступа. «Я хочу её убить, ” — думает он, провожая взглядом её красное платье среди чёрных костюмов. «Я хочу разбить бокал о её голову и перерезать ей глотку осколками.» Самое страшное, что всё это произошло неосознанно. Не было такого, что Кевин решил: «Вот и всё, я попробовал быть трезвым, и это не для меня.» Это не было даже искушением, которому он не мог противостоять. Он не сдался сознательно. Всё случилось спонтанно, словно поскользнуться на льду — быстро и без предупреждения. Именно так это ощущалось. В один момент он трезв, а в следующий — мимо проходит официант и спрашивает о его пустом бокале. Кевин смотрит на бокал, затем на поднос с бокалами шампанского. Его рука тянется сама по себе, и прохладные пузырьки едва касаются его языка, как другой официант тут же забирает пустой бокал. Озадаченный, он смотрит на свои пальцы, словно они принадлежат кому-то другому, а потом, не раздумывая, берёт второй бокал и выпивает его тоже. И вот наступает момент, когда ему пора выходить на сцену. Он не готов. Совсем не готов. Этого не было в плане. Это не входило в договор, который он заключил с советом, когда заявил, что хочет вручить новую награду. Тогда они отказались, пока он не сказал, что это условие, без выполнения которого он не придет на церемонию. В конце концов, они наняли того самого голливудского комика, который как раз заканчивает своё выступление, пока Кевин стоит за сценой и паникует. К нему подходит ассистентка — деловитая и заботливая. — Мистер Дэй, вам что-нибудь нужно? — Да, — едва произносит он. — Мне нужно выпить. — Хорошо, без проблем, — быстро отвечает она. — Что вы хотите? Кевин смотрит на неё так долго и настойчиво, что она оглядывается через плечо, а затем наклоняется ближе. — Мистер Дэй? — Воды, — наконец хрипит он. — Просто воды. Пожалуйста. — Что-то ещё, чем я могу помочь? — Да, есть ещё кое-что. Я хочу, чтобы вы выставили отсюда Жасмин Лейн. — Простите? Кого? — Лейн, Жасмин. Повторить? — У вас есть на это веские причины? — Полно, и это не ваше дело. Идите и согласуйте это с вашим начальством. Скажите, что либо Лейн уходит отсюда через десять минут, либо ухожу я, и пусть ваш босс попрощается с главным ведущим вечера и всеми спонсорами. Десять минут. Он пьет воду большими глотками, пока его не вызывают на сцену. А потом — начинается шоу. Он оглядывает зал, поднимает руку, машет, улыбается. Это, конечно, всего лишь маска, которую он надеется держать достаточно крепко, чтобы скрыть бурю внутри. Так много людей. В зале те, кем он восхищался много лет. Те, с кем работал, и те, с кем мечтал бы поработать. И, конечно, миллионы незнакомцев. Он не готов. Не готов увидеть, как эти улыбающиеся лица изменятся, как их улыбки станут презрительными ухмылками. Он не готов к осуждению, к отвращению, к разочарованию, которое возникнет, когда они поймут, кто он на самом деле, что он делал и что скрывал. А таблоиды? Боже, эти таблоиды. Они уже точат карандаши, готовы разорвать его спокойную жизнь на части, устроив пир на его страхах и слабостях. Краем глаза он замечает, как охрана выводит женщину в красном платье, и острое чувство облегчения прорезает волну паники. Теперь он может вздохнуть, пусть и неглубоко, пусть и дрожа. Но это лучше, чем ничего. Сейчас этого должно хватить. Когда этот вечер закончится, он будет засыпать рядом с Жаном, зная, что последняя мысль, которая придет ему в голову перед сном, — это не то, что скажут о них колонки сплетников. Когда его рука обовьет талию Жана, а их тела соприкоснутся, все эти страхи отойдут на второй план. — Добрый вечер, дамы и господа. Давненько я не был здесь, под светом софитов, — начинает Кевин, и его голос гулко разносится по переполненному залу. Софиты — его давние противники: слишком яркие, слишком обнажающие. — Я давно перестал собирать награды, и, честно говоря, не был уверен, что у меня осталось что сказать. Но как оказалось, есть ещё кое-что. Я здесь, чтобы вручить премию «Сегодня». Это награда, которую я искренне поддерживаю, и, поверьте, я говорю это не ради камер. Она подчеркивает важность инклюзивности в спорте и будет вручена команде, которая больше всех старается сделать так, чтобы каждый, независимо от пола, цвета кожи, вероисповедания или сексуальной ориентации, чувствовал, что этот спорт — для него, так же как и для всех остальных. Он делает паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Думаю, многие из вас сейчас задаются вопросом: «Кевин, что ты, белый мужчина, можешь знать о борьбе меньшинств?» Я никогда не смогу до конца понять чужие страдания. Более того, я даже не до конца понимаю свои собственные. Я был женат на первой темнокожей женщине, которая пробилась в этот спорт, и я видел, как Теодора Мулдани работала вдвое усерднее, чтобы получить то, что нам, белым мужчинам, дается за даром. Может, именно она должна стоять здесь и вручать эту награду. Но сегодня здесь я. Да, я белый мужчина, и нет, я не могу представить себе, через что проходят женщины и люди других национальностей в спорте. Единственное, что я могу понять, — это каково это: быть воспитанным жестоким тренером и влюбиться в другого парня, боясь, что это будет значить для твоей карьеры. Он глубоко вздыхает, собираясь с мыслями. — Итак, для тех, кто не уловил суть: Тэцуджи Морияма был жестоким деспотичным тренером, и я люблю Жана Моро с пятнадцати лет. И до сих пор его люблю. Мне повезло засыпать каждый день рядом с человеком, которого я считаю любовью всей своей жизни. Теперь Кевин благодарен неумолимому свету софитов. Они слишком яркие, заставляющие потеть, но в то же время скрывающие реакции публики. — Так вот, — продолжает Кевин, его голос теперь звучит тверже, — эта награда сегодня не только о том, чтобы отметить тех, кто борется за инклюзивность. Она призвана вдохновить всех нас быть смелее, говорить о своих трудностях и победах, поддерживать друг друга. Сегодня я стою здесь не просто как бывший игрок или человек, любящий другого мужчину. Я стою здесь как тот, кто искренне верит в силу спорта, способного изменять жизни. Эта награда — не просто трофей, это обязательство. Обязательство сделать так, чтобы каждый, кто любит этот вид спорта, чувствовал себя желанным и важным. Чтобы никто не испытывал ту ненависть и трудности, с которыми сталкиваются многие. Он отступает назад, закончив свою речь. Его сердце громко стучит, и он не замечает, кто следующий выходит на сцену. Зрение затуманено стуком в ушах, адреналин бушует в крови. Кевин отступает за кулисы, и там его уже ждет Жан. Его присутствие — якорь в море эмоций Кевина. Кевин обессиленно падает в объятия Жана, позволяя себе в этот момент расслабиться. Камеры вспыхивают, фиксируя их искренний, настоящий момент чувств, но ему все равно. Голос Жана мягок, звучит только для него: — Ты справился. Кевин улыбается, на его губах остатки напряжения смешаны с облегчением. — Надеюсь. Очень надеюсь. Потому что пути назад больше нет. Его забирают на эксклюзивные интервью, которые он обещал. По его собственным эмоциональным прикидкам, он чувствует беспокойство, тревогу, но также надежду и возбуждение. Возможно, немного паники, хотя конкретное выражение лица для этого он уже не помнит. Большинство вопросов вполне приемлемы, но, конечно, находится один журналист, который спрашивает, значит ли это, что его любовь к Жану означает, что он никогда не любил Теодору. — Когда это началось? Ну… Мы начали встречаться прошлой осенью. Но если быть честным, всё началось гораздо раньше. Между нами ничего не было до прошлого года, но, если откровенно, я люблю Жана Моро с того дня, как встретил его. — Значит, вы обманывали свою бывшую супругу, Теодору Мулдани? — Я совершил много ошибок по отношению к Тее, но не жалею ни о мгновении, проведённом с ней. Я всё ещё люблю её, и у меня не было бы Кейтлин, если бы не она. Остальная часть интервью проходит примерно в том же духе. Когда ему наконец удаётся вырваться, он чувствует себя совершенно опустошённым. Настолько, что ему просто необходимо выпить. После вручения награды он уже выпил два бокала шампанского. И вот он снова сорвался после реабилитационного центра — что неудивительно. Провал — его старый знакомый, и он всегда знал, что не сможет пройти все двенадцать шагов. Знал, что ему это и не нужно. Двенадцать шагов нужны алкоголикам. Наркоманам — да, им тоже нужны двенадцать шагов. А Кевину, скорее всего, хватит четырёх-шести. Анонимные алкоголики основаны на религии. Они утверждают, что это не так, но это так. Или, как они говорят сейчас, приспосабливаясь к атеистам, — «высшая сила». Но если есть что-то, во что Кевин не способен поверить, так это в высшую силу. Даже если бы ему предъявили неопровержимые доказательства её существования, он бы просто сказал: «Окей». Но поклоняться ей никогда бы не стал. Потому что он не может доверять высшей силе, которая допустила все те страдания, через которые прошёл Жан. И он не может доверять высшей силе, которая позволила Жану прожить сорок лет в одиночестве и только потом дала им с Кевином возможность быть вместе. Кевин видит Жана в компании нескольких знакомых, которых он узнаёт как бывших игроков Троянцев. Он несколько лет играл с Лайлой Дермотт в одной команде. Она была великолепным вратарём, одной из лучших женщин-голкиперов, которых знал этот спорт. Остальных он не помнит — они так и не стали достаточно известными, чтобы его заинтересовать. Жан необычайно оживлён, его смех звучит свободно, и Кевин направляется к ним. Он пытается не задумываться о том, как взаимодействовать с Жаном, и старается не думать о том, что могут подумать окружающие. — Привет, — говорит он, слегка касаясь нижней части спины Жана. Пытается не обращать внимания на то, как Жан напрягается под его рукой, мышцы словно натянуты, как струны. — О чём говорите? — Да так, ни о чём, — отвечает Жан, облизывая нижнюю губу в неосознанном, нервном жесте. — Мы вспоминали старые добрые времена, — отвечает один из Троянцев. — Когда Жан только приехал в университет Южной Калифорнии. — Да, — подхватывает другой. — И каким ворчуном он тогда был. Хотя неудивительно, с его-то внешним видом. Наверное, после всех тех изнурительных тренировок. — Тренировок, — эхом повторяет Кевин. Жан улыбается, держа бокал, который скорее выглядит как аксессуар, чем напиток, если не считать его блестящих, расфокусированных глаз. Он выглядит живым, думает Кевин, наблюдая, как Жан избегает его взгляда. Он острый как бритва. — Да, я тогда был тем ещё засранцем, — говорит Жан, но умудряется сказать это так, что все вокруг смеются, даже Дермотт, которая, вероятно, знает часть правды. Жан шутит о том, каким он был трудным человеком, умело обходя самые болезненные моменты — серьёзные травмы, побои, насилие. Настоящие причины, по которым он больше не плавает и почему не умел сварить яйцо в 19 лет. Ему удаётся превратить это в забавную историю, которую можно рассказать на вечеринке. У Кевина от этого стучит в голове. Как анекдот — вот как Жан рассказывает это. Наконец, их взгляды встречаются, и в глазах Жана появляется тревожная ясность. Он не произносит ни слова, просто хватает Кевина за руку с такой силой, что становится больно, и тащит его прочь из компании Троянцев. Он молча увлекает его из яркого светлого зала в тёмный, прохладный коридор. И вся нормальность этой ночи исчезает. Кевин чувствует, как холод кондиционера проникает сквозь ткань его костюма, и ощущает, как пальцы Жана оставляют на его коже синяки. — Ты пил? — голос Жана тихий, спокойный, но за этим спокойствием скрывается гнев, который ясно читается на его лице. Кевин чувствует, как внутри всё закипает, раздражение рвётся наружу. — Я только что объявил о своей ориентации и о нас всему миру, а ты думаешь только об этом? — Не смей. Не смей так говорить. — Жан смотрит прямо в глаза, и Кевин не выдерживает, первым опуская взгляд. Он тяжело вздыхает. — Да, я выпил несколько бокалов шампанского. Я знаю, Жан. Знаю, что это не часть моего плана восстановления, или как это там называется. Но я не проходил реабилитацию из-за шампанского. И, честно говоря, я его хотел. Мне это было нужно. Жан молчит, не смотрит на него, и тогда Кевин тянет его ближе, заставляя взглянуть в глаза. Тяжесть разочарования на лице Жана грызёт Кевина всё сильнее. Весь его облик изменился — плечи опущены, руки сжаты в кулаки, как он делает, когда старается сдерживать эмоции. Кевин обнимает его, и Жан наконец отвечает на объятие. — Ты сделал это из-за выпивки? — спрашивает Жан, голос его приглушён, лицо уткнулось в плечо Кевина. — Потому что на самом деле тебе нужно было выпить, чтобы заглушить мысли и ты искал что-то, что поможет расслабиться? — Конечно, нет. Я не хотел больше жить прячась по углам. Ты — всё, чего я хочу, — говорит Кевин искренне. Но Жан отталкивает его. — Нет, ты хотел стать чемпионом мира, помнишь? А теперь, когда ты этого добился, ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты хватаешься за всё, что, как тебе кажется, поможет тебе почувствовать хоть что-то. За меня… — Это неправда. Я люблю тебя, — перебивает Кевин, его голос дрожит. — …за алкоголь, таблетки, травку — всё, что отвлекает. Это всё ради острых ощущений, да? Что-то новое, что-то запретное. Ты хочешь нарушить правила, тебе нравится этот риск, это табу. Кевин качает головой, пытаясь сдержать слёзы. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. — Ты хватаешься за любое отвлечение, лишь бы не оставаться один на один со своими мыслями. Ты не хочешь сталкиваться с той болью, которую чувствуешь. А я не могу помочь тебе, если ты сам отказываешься от помощи. — То есть, ты хочешь сказать, что бросаешь меня? — Нет, Кевин, чёрт возьми. Мы не расстаёмся, мы даже не ссоримся. Я просто говорю тебе, что чувствую. То, что ты не заботишься о своей зависимости, меня ранит. Нам нужно учиться говорить друг с другом. — Кевин нахмурился, а Жан вздохнул. — Я люблю тебя, правда. Но я не могу доверять твоим словам, когда ты говоришь, что всё под контролем. Упасть в эту пропасть слишком легко, и падать можно очень долго. Ты думаешь, я не понимаю, что это происходит из-за меня? — Я просто так зол. Всё, что я чувствую — это злость. — Это нормально. Это ожидаемо, и в этом нет ничего странного. Но сейчас мне кажется, что мы не приносим друг другу ничего хорошего. Ты не можешь чувствовать ничего, кроме гнева, когда смотришь на меня, и это разрушает нас. Я думаю, мне нужно позвонить своему психотерапевту. И тебе тоже стоит это сделать. Давай поступим так, как планировали. Я останусь здесь ещё на пару дней, пообщаюсь с друзьями, а ты поедешь домой, в Портленд. Вернись, позвони Харли, и мы поговорим, когда я вернусь. Ладно? — Ладно. — Ладно. — Я люблю тебя. — И я тебя люблю. ******* Кевин сразу же отправляется в аэропорт. Там он выпивает пару бокалов пива, еще один — уже на борту самолета. Когда он наконец добирается до дома, еле доползает до кровати и с тоской думает о том, как бы хотелось, чтобы Жан не менял простыни перед их отъездом в Лос-Анджелес. Он мечтает, чтобы подушка все еще хранила его запах, в котором он мог бы утонуть. Он любит Жана. Любит его так, как никогда прежде никого и ничего не любил — ни Тею, ни экси, и, к своему стыду, даже не Кэт. Но ему также нужно пространство. Хотя Жан и сам вряд ли хочет его видеть. Ему просто нужно… — Время, вот и всё, — бормочет он в пустоту, свернувшись калачиком. — Мне просто нужно чертово время. — И еще лет пятьдесят психотерапии. А лучше — голова Рико на колу. И Тэцуджи туда же. И Жасмин. Всех их. Снова эта бесконтрольная злость — глупая, бесполезная, бессмысленная, но он опять в ярости. Ненависть впивается когтями в его грудь и устраивается там, прямо за сердцем, пытаясь вытеснить всё остальное. Дыхание сбивается, грудь наполняется болью и давлением, и он снова плачет. Когда он начал так много плакать? И почему не может остановиться? — Прости, папа, — выдавливает он, потому что правда чувствует вину, потому что он просто невыносимо виноват. Но извиняться перед Жаном он не станет. Не за это, не снова. Жан не хочет его жалости. — Прости. Прости. Похоже он задремал, потому что его будит голос Эндрю из дверного проема спальни: — Доброе утро, солнышко. Кевин настолько измотан и похмелен, что даже не вздрагивает. Ему слишком грустно и стыдно, чтобы пытаться скрыть свои слезы. Он только сильнее вдавливает лицо в подушку, пытаясь скрыться от мира, пока не начнет задыхаться. Он слышит, как Эндрю подходит ближе, чувствует, как матрас прогибается, когда тот усаживается на кровать рядом с ним. Эндрю кладет руку на его напряженное плечо, и Кевин не сопротивляется. Он заслужил это — это странное отеческое покровительство, это нарушение его личного пространства. Заслужил это за свою слабость, за гнев, за то, что не справился. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Кевин. — Ты шутишь? Ты сам мне позвонил, придурок. Ты был пьян, но не настолько, чтобы этого не помнить. — Кевин снова стонет. — Сказал, что наконец-то всё знаешь. — Эндрю слегка сжимает его плечо. — Ты не виноват в том, что произошло, Кевин. И в том, что ты чувствуешь по этому поводу. Или по поводу него. — Я подвел его. — Ты и не должен был его спасать. Его родители, Морияма, те, кто его насиловал, все эти люди — вот кто виноват. А ты не виноват, что был слишком молод и что тебе пришлось бороться с собственными демонами. — Он был ребенком. — И ты тоже. — И Рико был ребенком. Нет. Не время думать о Рико. Только не сейчас. Только не так. Не стоит давать ему место в своих мыслях. Лучше подумать о чем-то хорошем. О чем-то светлом. Когда-то такие мысли приходили легко. А сейчас всё это кажется таким далеким, таким недосягаемым. Сосредоточится. Вспомнить, как загораются ворота соперников. Пар, поднимающийся с кожи Жана в раздевалке. Выход в стартовом составе. Жан, шепчущий ему на французском в тенях закоулков. Чтение письма и осознание, что он не так одинок, как думал. Ту первую ночь с Эндрю, Аароном и Ники в Колумбии. Победу в чемпионате 2007 года. Дэвид, называющий его сыном. Тяжесть олимпийского золота на шее. Тяжесть новорожденной Кэт в его руках. Жан, обнимающий его на похоронах Дэвида. Из первый поцелуй с Жаном. Жан, касающийся его татуировки кончиками пальцев. Жан, смотрящий на него так, словно в мире нет никого, кого он мог бы любить больше. Жан, говорящий на французском с Кэт, медленно и вдумчиво. Жан в супермаркете, выбирающий апельсиновый сок для них. — Еще не поздно. Он всё ещё здесь, несмотря ни на что. Теперь он с тобой. Теперь это твоя ответственность. И вот теперь ты можешь его подвести. Кевин просит Эндрю отвезти его на корт Кэт. Сейчас летние каникулы, так что там пусто. Хотя ему плевать. Ему это нужно, и он бы поехал туда даже, если бы сейчас там проходил чертов финал чемпионата, и арена была бы забита до отказа. Кевин не знает, в какой момент Эндрю все понимает, но тот не произносит ни слова. Ни тогда, когда Кевин подходит к стене с фотографиями, трофеями, шлемом и ракеткой, с которой он выиграл Олимпиаду. Ни тогда, когда он берет ракетку и осторожно проверяет сетку. И даже тогда, когда он начинает разбивать портреты Воронов, павших в борьбе, на стене, которая должна была напоминать всем не жертвовать своими детьми ради победы. Первым он целится в самодовольное лицо Рико. Широким замахом разбивает стекло рамки, и осколки с удовлетворительным звоном разлетаются по полу. Этот удар он представлял с первого дня здесь, с того момента, когда впервые увидел этот отвратительный портрет. Следующий удар сносит фотографию Грейсона, и Кевин методично продолжает, без колебаний уничтожая остальные портреты Воронов. Кевина ломали. На него давили. Но он всё ещё здесь. Он не превратил свою боль в чужие страдания. Он не покончил с собой. Он заслужил это. Заслужил разлетающееся стекло, ломающиеся рамы. Он имеет право на эту расплату, на этот момент разрушения. Даже если часть его желала, чтобы осколки вонзились в его тело, чтобы он истек кровью. Удивительно, что Рико заставляет его снова истекать кровью даже после своей смерти. Когда всё кончено, Кевин поднимает один из крупных осколков. Эндрю, впервые с момента выхода из квартиры Кевина, произносит: — Я знаю способ получше, — говорит он. — Если ты действительно хочешь, чтобы было больно. Кевин забывает про осколок и следует за Эндрю в глубь арены. По пути они берут ракетку для Эндрю и ведро с мячами. Кевин глубоко вдыхает, когда отпирает двери корта и ступает на него. Воздух внутри пропитан запахом лакированного дерева, полировки и слабым, едва ощутимым призраком адреналина. Корт простирается перед ним, линии и границы которого он знает лучше, чем свои ладони. Над головой включаются лампы, заливая корт ярким, белым светом, отчего отполированная поверхность блестит. Звук шагов Кевина эхом отдается в огромном зале. Он становится на внутренней линии корта, ощущая вес ракетки в руке. Он крепко сжимает её, чувствуя знакомые бороздки на рукояти, врезающиеся в голые ладони. Он без перчаток. Одно неверное движение, и он может легко сломать палец или даже кости в руке. Но это кажется правильным. Мяч ударяется о его грудь, возвращая его в реальность. Он смотрит на Эндрю, который уже стоит у ворот и вертит ракетку, словно пропеллер. Кевин молча подает первый мяч. Его движения неловкие, тело отвыкло от настоящей игры. Мяч отскакивает от плексигласовой стены мимо ворот, но Эндрю возвращает его резким, сильным ударом. Кевин инстинктивно двигается на перехват. В тот момент, когда мяч касается его ракетки, Кевин чувствует, как что-то внутри оживает — словно двигатель, который долго был не у дел, вдруг начинает работать. Он двигается с неожиданной лёгкостью, его тело помнит то, что пыталась забыть голова. Каждый удар ракетки — это месть за украденное детство, за всё, что забрали у него Морияма, и за то единственное чистое и хорошее, что они ему дали. Тело Кевина движется на автомате, мышцы вспоминают давно забытые движения, и ритм постепенно захватывает его. Он больше не тот, кто не смог защитить близких, не трус и не сторонний наблюдатель. Он не наркоман, не сломленный человек, потерявший смысл в отцовстве и выходе на пенсию. Его больше не терзает прошлое — сейчас он снова тот спортсмен, который когда-то правил этим кортом, чемпион, одержавший победу вопреки всему. Пот струится по его лицу, дыхание сбивчиво, но он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким живым. Сколько очков он забил и сколько раз промахнулся, не имеет значения — впервые это не важно. Они оба в джинсах и кроссовках, даже не пытались искать шлемы или защитную экипировку. Это глупо, опасно, но именно этого ему сейчас и нужно. Один из ударов Эндрю проходит в нескольких сантиметрах от его головы, и Кевин вдруг осознает, что не хочет, чтобы мяч снес ему голову. Он не хочет сотрясения, не хочет умирать. Следующий мяч попадает ему в плечо, и он понимает, что завтра будет синяк, но теперь он точно знает — завтра он захочет проснуться. Игра набирает обороты. Сердце Кевина бьётся всё быстрее, пот капает с его лица. Каждый удар мяча о стену, каждый возврат Эндрю разжигает огонь внутри него. Он прыгает, бежит, борется за каждый мяч. Все его внутренние раны, все годы подавленного гнева и разочарования вырываются наружу через его движения. Лицо Эндрю — это маска сосредоточенности. Он не щадит Кевина, он подталкивает его, бросает ему вызов. Это жестокий и красивый танец силы и воли, и Кевин не может остановиться. Он не остановится, пока не дойдет до предела, пока не выплеснет всю свою боль и гнев через броски и точные удары мяча. Наконец, после того, что кажется вечностью, Кевин ловит последний мяч и падает на колени, задыхаясь. Ракетка выпадает из его рук, с глухим стуком падает на пол, а мяч медленно катится в сторону. Кевин тяжело дышит, сгорбившись, и Эндрю подходит к нему. Он стоит над ним и протягивает руку. Кевин принимает её и позволяет Эндрю поднять себя на ноги. Он смотрит на Эндрю, который дарит ему редкий, одобрительный кивок. — Всё ещё в хорошей форме, — говорит Эндрю. — Как себя чувствуешь? Кевин пытается разобраться в своих ощущениях. Он вспоминает шкалу эмоций, которой его научили в реабилитационном центре, но ни одно из привычных выражений лиц не подходит. Обычно это означало, что ему хочется выпить, но сейчас, к его удивлению, такого желания нет. Ни пива, ни таблетки. Он устал, и завтра всё его тело будет ломить, но это обычная усталость, а не та боль, к которой он привык. И нет тех запретных чувств, которые раньше управляли его жизнью — депрессии, отчаяния, безысходности. Сейчас он просто чувствует усталость. Он чувствует боль, но не живет в ней. И самое удивительное — ему не хочется выпить. Он хочет Жана. Хочет его полностью, и хочет быть при этом абсолютно трезвым. Кевин бросает взгляд на Эндрю и понимает, что это чувство ему знакомо. Не тогда, когда он одержал свою первую победу в высшей лиге, не от чистой радости победы. Не на Олимпиаде, даже не тогда, когда получил золотую медаль. А однажды, двадцать лет назад, когда он прикоснулся к Эндрю точно так же, как сейчас, на подобном корте. И в глазах Эндрю мелькает знакомая искра, которую Кевин не замечал уже долгое время. Не потому что её не было, а потому что он был слишком поглощен своей собственной болью, чтобы её увидеть. — Способным покорить весь мир, — говорит Кевин, и это вызывает ту реакцию, на которую он надеялся: холодную, медленную улыбку, расползающуюся по лицу Эндрю.