Devil's manner

Семья Цю добродетельная и благонравная, спонсирующая не одну благотворительную акцию и организацию. Детские дома и приюты, дома престарелых и больницы — все для построения идеального образа, что уместно смотрится на заглавных страницах новостных чартов. Шэнь Цзю повезло попасть под их опеку, как часть благотворительной акции. Что-то о перевоспитании и способе дать возможность особо трудному, но не менее одаренному ребенку проявить себя. Подарить ему семью. То, за что общественность бесконечно будет петь дифирамбы. Смешная шутка. Шэнь Цзю рассмеялся бы, если бы от каждого неловкого или резкого движения ребра бы не болели. Если бы туловище не покрывало соцветие синих, зелёных, жёлтых, фиолетовых и черных синяков так, что невыносимо даже не двигаться — дышать. У достопочтенного старшего братца крайне тяжёлый кулак. А пинок ещё тяжелее, так что после такого смеяться уже не хочется даже мысленно. И вот, спустя всего лишь год нахождения под опекой Цю, бывший сирота сияющей звёздочкой восходит на национальном музыкальном конкурсе и сокрушающе одерживает победу. Только немного трудно играть на цине, когда предплечья до крови и мяса порваны за одну несчастную пропущенную ноту или несоответствие ритму или темпу. Шэнь Цзю не первый ребенок, что попал под их опеку, правда за ярким светов камер папарацци остаётся неясным, куда делись его предшественники, но незавидным. Вот только камеры не видят, что семейство Цю, ну, мужская его часть, моральные уроды и в пределах своего поместья, где мышь без ведома главы семейства не проскользнет, не скрывают этого. Сестрице Хайтан повезло больше — ее обучение проходит в школе-интернате, и в редкие дни ее приезда атмосфера в доме меняется кардинально. К вечеру сил злится почти не остаётся. Едва тлеющие угли гнева разгораются с утра, чтобы неуклонно погаснуть к вечеру. И так по новой. Снова. И снова. В его комнате, маленькой каморке без окон и с одной единственной входной дверью, что запирается после его входа и отпирается только тогда, когда ему дозволено выйти, находится незнакомый ребенок. В поместье, кроме рабочих и господ никого больше быть не должно, и факт нахождения в нем его ровесника как минимум странный. Что еще более необычно — это полукругом растущие из головы мальчишки рога, отбрасывающие на бесконечно нежное лицо тень, отчего неестественно яркие глаза светятся алым. Если смотреть на ребенка слишком долго, то виденье словно искажается ядрено-красными помехами и голова начинает болеть. Шэнь Цзю несильно надавливает на раненную руку. Боль, простреливающая худую конечность, более чем реальна. — Я схожу с ума, — измучено выдыхает он. Сил кричать нет. Удивляться, в принципе, тоже. Шэнь Цзю благоразумно решает сделать вид, что ничего не видит. Интересно, если очень долго и упорно игнорировать галлюцинацию, она сама по себе исчезнет или нет? Галлюцинация любопытным щенком наклоняет голову, хихикает, и сияющими от нескрываемого интереса глазами, словно лезвиями, впивается в глаза напротив. — Откуда вдруг такие выводы? Шэнь Цзю делает вид, что ничего не слышит. Рутина перед сном спокойна и привычна, одна из немногочисленных передышек доступных ему в его личной Диюйе, и тратить оставшиеся время и силы на раздражающего бредового мальчишку он не намерен. Нет. Не-а. Галлюцинация дуется, скрестив руки на по-детски тонкой груди, когда он мимо ушей пропускает надоедливый скулеж. Что за обиженный ребенок. Пусть ещё заплачет, для полного счастья. Почему только именно такое ему видится? — Очень грубо игнорировать говорящего с тобой, — его же бред ещё отчитывать его будет. Ага. Что дальше? Может ему ещё и в ноги упасть в извинениях? Помех в поле зрения становится все больше, и невыносимый шум статикой заполняет голову. На миг лицо мальчишки искажается гневом и нежный лик становится чем-то безобразным. Галлюцинация грубо хватает его за руку и тянет слишком сильно, слишком больно для ребенка. Рукав пижамной рубашки становится липким и мокрым. — Посмотри на меня! — мальчишка не кричит, но его голос искаженным эхом отражается от стен и бьёт по черепушке. Чужое прикосновение слишком правдоподобно, слишком реально. Детская рука даже сквозь ткань невыносимо горячая. Хотя, возможно, это просто он слишком холодный. Все ещё… — Ты настоящий? Парень обижено фыркает и дуется, как истинно избалованный ребенок, привыкший к тому, что его капризам потакают. — Конечно. Понятнее не становится. Лучше тоже. — Кто ты? — он неопределенным взглядом обводит наряд парня, больше подходящий иллюстрации из исторической книги, и растущие из головы рога. Светящиеся алым глаза блестят неясным выражением предвкушения. — Демон, конечно же. Ага. Очевидно. Бред. Видимо, выражение его лица было слишком говорящим обо всем, что он думает, поэтому мальчишка капризно нахмурился. Принюхивается как дикое животное, учуявшее кровь и завороженно поглядывает на испачканный красным рукав и собственные перепачканные кровью пальцы. Его хватка становится легче, и болезненность куда-то исчезает. Видимые на руке синяки ускоренно рассасываются. — Я могу помочь тебе, — чужой звонкий голос в уши льется отравленным медом. — Спасти тебя от твоих обидчиков. Дать тебе счастливую жизнь, любящую семью и дом. Могу воссоединить тебя с братом. От упоминания самого дорогого ему человека, в груди что-то непроизвольно сжимается. Ци-гэ обещал вытащить его из этого кошмара. Обещал вернуться. Но с момента обещания, Шэнь Цзю названного брата больше не видел. Он ни с кем, в принципе, кроме тех, кто был в списке дозволенного патриарха Цю не имел права контактировать. Сердце колет. Его брат такой же беспомощный, бесполезный ребенок. Что он может противопоставить коррумпированным ублюдкам, годами, десятилетиями остающимся безнаказанными? Ци-гэ не всемогущ, как казалось многим младшим детям из приюта. И одного намерения и желания помочь никогда не будет достаточно. Цена, во всех книгах и фильмах про демонов, что Шэнь Цзю доводилось видеть, всегда была одна. Конец тоже неотвратимо один. Поэтому как бы сладко не звучали слова мелкого демона, сяо Цзю все еще не может не быть настроен скептично по отношению к своему возможному благодетелю. Цю тоже на широкую публику играли в святош. Демонический ребенок доверия не внушает от слова совсем, таким широким жестом предлагая зерна граната. — И цена вопроса всего лишь моя душа? Мальчишка бодро кивает. Его нелепые кудри забавно вслед за головой покачиваются. — Верно. Абсурд. — И зачем тебе моя душа? Мелкий ублюдок неопределенно и совершенно скучающе поводит плечами. Смотрит правда удивлённо, словно не ожидая подобного вопроса. Словно люди до него соглашались на все условия демона, не интересуясь подобными деталями. — Это вопрос для меня будущего. Возможно, поглощу, хотя я не особо нуждаюсь в пище. Возможно, оставлю на память — редко можно увидеть кого-то настолько маленького, но абсолютно полностью источающего энергию негодования, что и привлекла меня. Ты забавный, сяо Цзю. Голос демона становится выше, громче, искаженнее рядом оглушающих, даже жутких помех. Корм или сувенир. Великолепно. Это снисходительное имя корежит уши. Он не помнит, что представлялся. Но что толком изменится-то? — И что, я заключу c тобой сделку, ты убьешь Цю и меня следом в качестве оплаты? Какой смысл заключать сейчас сделку, если он потеряет душу. — А ты хочешь их смерти? — любопытно распахивает неестественно яркие глазенки демоненок. — И нет, детские души на мой вкус слишком пресные. Я вернусь за тобой, когда ты станешь достаточно взрослым. Шэнь Цзю кусает внутреннюю сторону щеки вплоть до ощущения медного привкуса на кончике языка. Руки дрожат. Демон с каждым громогласным ударом его сердца выглядит все более и более скучающим и отсутствующим. Кажется, ещё один лишний миг на раздумье — и мальчишка канет в лету, оставшись лишь плодом его уставшего воображения. О чем он вообще думает? — Ладно, — выпаливает он до того, как демон передумает. Все происходящее слишком нереально, чтобы так просто поверить в происходящее. Возможно это всего лишь сон. Ему действительно нечего терять. Даже вот, отсрочку дают. Демон улыбается темной и теплой улыбкой, что глаз не касается. От этого выражения его не иронично передергивает, но глаз он упрямо не отводит. — Хорошо. Я согласен на сделку, демон. На нежно детском лице расцветает довольная улыбка. — Замечательно! Чего ты хочешь? Чего он хочет? — Я хочу, чтобы они гнили. Чтобы последствия их действий взорвались им прямо в лицо, без шанса выкрутиться. Если ему суждено продолжить жить, то возвращение в приют явно не будет хуже жизни под любящей опекой Цю. Что ему терять-то? — Я хочу нормальной жизни, — бормочет он так тихо, что сам свой голос едва различает, но глаза демоненка сверкают еще ярче, давая понять, что он-то все услышал. Как будто за душой у него есть что-то большее, чем ничего. Шэнь Цзю пожимает протянутую руку без раздумий. Комната озаряется вспышкой красного света, что безжалостно режет глаза. Хорошо что в этой каморке окон нет — такое явно привлекло бы нежелательное внимание. — Меня зовут Ло Бинхэ, — демон касается его лица странно ласково, спускается обжигающими пальцами вниз и растопыренная чужая ладонь замирает над бешенно колотящимся сердцем. От места, где касается демон, Ло Бинхэ, расплавленным медом растекается тепло, остывая до приятного покалывающего чего-то. — Запомни это имя. Скоро увидимся, сяо Цзю. Тон мальчишки становится до ужаса в подложке зловещим. Тени в комнате сгущаются, и в ярком ворохе кислотно-красных помех, что заставляют зажмуриться и закрыть глаза рукой, Ло Бинхэ исчезает, словно его и не было. Только на утро ненавистное поместье не сгорает в пламени возмездия. И на следующий день ничего не происходит. Как и через день. И через неделю. Сяо Цзю подумал бы, что все ему действительно приснилось, если бы не остатки тепла, что углями тлеют в груди, и не исчезнувшие за ночь с его лица и тела синяки. Но спустя всего месяц, фальшиво идеальный образ семьи Цю начал сыпаться словно карточный домик на ветру. Незаконные сделки, наркоторговля, связь с преступными синдикатами, пропажа детей из спонсируемых ими приютов — пресса выливала грязь, полностью подтвержденную, неопровержимо доказанную, стремительно, без возможности скоро умыть руки. Вскрылись все следы жестокого обращения и юное музыкальное дарование лёгким мановением бушующей в праведном негодовании прессы стало нещадно эксплуатируемой жертвой насилия. Достопочтенного отца и многоуважаемого братца под судом и следствием отправили в тюрьму, и никакие адвокаты не смогли исправить положение или даже немного скосить срок. Его и взахлеб рыдающую, безутешно все отрицающую сестрицу Хайтан, как несовершеннолетних и не имеющих никакого отношения к теневому бизнесу Цю, поместили в систему приютов. Возвращение в исходную точку, так сказать. Сестрица Хайтан правда долго не продержалась — ее быстро забрали родственники по материнской линии. Он искренне рад за нее, правда надеется, что их пути больше никогда не пересекутся. Шэнь Цзю не знал, как перестать смеяться. Почему-то под опеку его берет семья, что являлась прямым конкурентом Цю, и, как невероятно не смешная шутка от вселенной, имеющая ту же фамилию, что носит он.

***

Взгляд госпожи Шэнь странный. Понять что значит ее выражение не удается, сколько он не пытается. От этого взгляда хочется съежиться и спрятаться далеко-далеко, даже если враждебности или чего-то неприятного в нем нет. Но что в нем есть, ему не ясно. Никто не смотрел на него так. Шэнь Цзю не уверен хорошо это или плохо, но хуже, чем у Цю, наверное, уже не будет. У госпожи Шэнь ласковые руки, когда они осторожно, словно он дорогая фарфоровая статуэтка, гладит его по голове. От ее прикосновения почему-то не больно. — Хочешь пойти с нами? — ее голос мягкий, а выражение участливое. Он знает, что является не самой привлекательной опцией — уже не ребенок, почти подросток с ужасным опытом за спиной. А в приютах широко известно, что чем ты старше — тем меньше шансов заинтересовать любую семью. Дети милее и невиннее, гораздо более послушные и ласковые, и лучше поддающиеся воспитанию. Кому нужен озлобленный подросток, когда можно забрать только попавшего в приют, почти домашненького ребенка? Другого шанса попасть под опеку ему может больше не представится. И оставаться в системе все ещё невыносимо. Ее муж, господин Шэнь, поддерживающе, но не подавляюще, стоит немного позади. Тяжело понять что происходит в его голове, но стоит Шэнь Цзю встретиться с ним взглядом, как он дружелюбно улыбается. Странно. Господин Цю тоже дружелюбно скалился, но только, только на публике. Он так себе аудитория, перед которой необходимо играть. Зачем держать фасад? — Да. Что ему ещё остаётся-то? Он не хочет надеяться на лучшее. Падение всегда чем ты выше, тем больнее.

***

Шэнь Цзю предоставляется личная комната, значительно больше той несчастной каморки, где его закрывали Цю. В этой комнате есть окна, которые можно открывать на проветривание самостоятельно, и замок на двери, который он может в теории закрывать. Комната светлая и чистая, и является пределом мечтаний для любого сироты, знающего о личном пространстве только со страниц книг. Говорят, что замкнутое пространство давит, но может ли схожим образом давить и открытое. Даже если комната обставлена всем необходимым, остаётся ещё слишком много не заполненного места и это так, так непривычно. Что делать с ним не ясно. Личных вещей, которыми можно заполнить место тоже особо нет. Что он вообще должен теперь делать? И что от него хотят? Ничто не даётся за просто так, и сяо Цзю пришлось усвоить эту данность уже давно. Шэнь Цзю вздрагивает, когда слышит громкий, нетерпеливый стук в дверь и замирает. А после в вихре цветастых шмоток в его комнату влетает ребенок. Мальчишка улыбается, и за стеклами очков его глаза сияют от радости. — Ты должно быть мой новый брат? Приятно, наконец, познакомиться! Мальчишка вторгается в личное пространство так легко и беззаботно, болтая одновременно обо всем на свете и ни о чем конкретном. На его руках синяки, а на впадине локтя множество следов от старых и новых уколов. Он бледный почти как пепел, а на улыбающемся лице тени синяков под глазами почти черные. Ничто из этого не преуменьшает его свет, исходящий кажется изнутри. Хотя и выглядит он болезненно, мягко говоря. — Эй, ты вообще слушаешь, — капризно тянет Шэнь Юань. Шэнь Цзю забрали, что бы он стал нянькой этому отродью? Или заменой, на случай, если Шэнь Юань умрет? Или материалом, который можно будет пустить на запчасти, если родному ребенку станет хуже? Они, действительно, немного похожи внешне, будто в самом деле братья. Ну и бред. — Слушаю. Но от него ничего не требуют ни через день, ни через два, ни через неделю. Условия содержания остаются на крайне высоком уровне, а правила дома слишком простые, чтобы случайно нарваться на наказание. Так не бывает. Не с ним точно. Но надежда робким крохотным ростком расцветает в груди и вырвать ее с корнем рука отчего-то не поднимается. Один-единственный маленький шанс на счастье ведь даже он заслуживает?

***

В глазах доктора Му сочувствие без жалости, голос понимающий, но не покровительственный. Доктор Му похож на того врача, которого изображают на картинках со всеми вдохновляющими и поддерживающими подписями. Желания иметь с ним дело все равно нет. Мало ли что прячется под дружелюбной маской доктора. Первую сессию доктор Му не давит вопросами, позволяя ему молчать — и час в неделю, отведенный на терапию, проходит в мирной тишине, изредка прерываемой мягким голосом доктора, рассказывающим что-то на отвлеченную тему. Второй тоже. И третий. На четвертом приеме Шэнь Цзю срывается и начинается говорить сам, под теплым и внимательным взглядом доктора Му. И его молчание прорывает гейзером слов. На сердце, туго-туго стянутом вервием, словно сжатом дополнительным слоем сосудов, становится невообразимо легче. И тихий ужас, от которого он не мог никогда избавиться, постепенно отступает. Потому что, когда Шэнь Цзю говорит, его словам верят. Потому что, когда Шэнь Цзю безмолвно умоляет о помощи, сам того до конца этого не осознавая и не понимая, ему протягивают нежную, но уверенную руку. Если он плакал на некоторых сеансах, это останется только внутри стен уютного кабинета доктора Му.

***

Спустя несколько месяцев спокойствия, несколько месяцев отсутствия боли как таковой, Шэнь Цзю впервые задумался не сон ли все это — заботливые приемные родители, ласковый и деликатный младший брат, дом, в котором не страшно находится, возможность робко подавать голос и быть услышанным. Демонический, гротескный немного ребенок, что так легко исполнил сокровенное желание и исчез на неопределенный срок. Не мог же он выдумать себе маленькую утопию в небытии, что исчезнет, стоит только проснуться? Слишком реалистично. Слишком хорошо, чтобы отпустив, были силы продолжать барахтаться в кошмаре дальше. Шэнь Цзю сворачивается калачиком в мягкой-мягкой постели, прижимая острые коленки к груди, в которой остатками чужого тепла тлеют угли. Щипает сам себя за зажившее, покрытое уродливой сеточкой шрамов предплечье и чувствует лёгкую болезненность. Возможно, он все-таки не спит. Наверное, ему следует поблагодарить Ло Бинхэ, когда он вернется за его душой. Если это все не просто мимолётный и сладкий сон, конечно же.

***

Дрожащие негнущиеся пальцы замирают над туго натянутыми струнами. Шэнь Цзю делает глубокий вдох и впервые за долгое время садится за нежно ненавидимый цинь. Мелодия, которую он хочет сыграть проста и заучена до автоматизма. Была заучена до автоматизма. То, что получается сыграть для его ушей звучит даже не сносно. «Отвратительно, — звучит в ушах знакомый проклятый голос, фантомной болью отдающий в навсегда искалеченных предплечьях. — Переигрывай». Пальцы не слушаются и с надрывным криком одна струна лопается. Киноварными каплями по пальцам на темное дерево и пол капает кровь, и чей-то истошный вопль разрывает повисшую тишину. Шэнь Цзю едва только голову успевает повернуть в сторону источника звука. — Нет, не надо, не умирай Цзю-гэ! — Рыдающий некто очень отчаянно набрасывается на него с объятьями, цепляет слабыми пальцами за хрупкие складки на одежде. — Юань, что ты здесь?.. Ты подслушивал?! Но избалованный ребенок то ли не слышит его возмущенный вопрос, то ли слишком закалился на чем-то своем. Попытки хоть немного оттолкнуть его бесполезны — тот вцепился в Шэнь Цзю клешнями, и соплями и слезами пачкает кофту. — Врач сказал, что даже от одного пореза можно истечь кровью и умереть! Или занести опасную инфекцию и тоже умереть! Я-я не хочу, чтобы Цзю-гэ умирал! Шэнь Юань тихо икает и всхлипывает, крепче прижимаясь к чужому телу в теплых объятьях. Шэнь Цзю неловко замирает от чужих таких искренних слов и действий, и неуверенно опускает не раненную руку на чужую голову в лёгком поглаживании. Что нужно говорить, чтобы успокоить кого-то плачущего? Он никогда не плакал перед кем-то, и старался не рыдать даже наедине с собой. Ци-гэ в воспоминаниях хорошо справлялся с этим, забрав себе роль утешающего родителя. — Я в порядке, видишь. Кровь уже остановилась. — он машет раненой рукой перед медленно успокаивающимся ребенком. — Я не умру от небольшой царапины. Шэнь Юань уродливый плакса. Его лицо краснеет несимметричными пятнами и веки разбухают почти в три раза. Он упорно трет глаза, в тщетной попытке остановить поток слез. Бесполезно, потому что от этого он рыдает ещё больше. Откуда столько жидкости берется? — Обещаешь? И протягивает дрожащий мизинец с полным надежды влажным взглядом. Какой глупый у него диди. Шэнь Цзю пытается обнадеживающе улыбнуться. Лицо и редко используемые мимические мышцы болят от непривычного напряжения, но Шэнь Юань улыбку, гораздо более уверенную, возвращает. — Обещаю. Это первая его клятва на мизинцах. Было бы чудесно, будь она и не последняя. Шэнь Юань, не смотря на весь свой энтузиазм и желание помочь, совершенно не умеет обрабатывать ранки.

***

— А-Цзю нужно социализироваться, — сказала как отрезала госпожа Шэнь своим мягким тоном. Шэнь Цзю прикусывает язык, чтобы ненароком недовольно не фыркнуть или не закатить глаза. — Он не может вечно находится на домашнем обучении. Шэнь Цзю вяло поковырял остатки еды в тарелке. Аппетита что-то резко поубавилось. Доктор Му тоже в последние сессии мягко намекал на необходимость расширения круга общения. Посоветовал найти друзей за пределами семьи. Говорил что-то о смене ценностей, приоритетов общения в сторону сверстников, сверх семьи, что-то о постепенно возникающем желании становления авторитетом среди подростков и пользе здорового соперничества. И ещё куча сложной терминологии, от которой голова пухнет и слушать доктора становится чуть более невыносимо. Тем не менее, если сейчас он скажет «нет», ему дадут ещё отсрочку от неизбежного. Он не готов, но и не знает будет готов ли в принципе. Ему никогда не удавалось поладить с другими детьми в приюте, кроме Ци-гэ. Но у Ци-гэ было терпение святого и поладить с ним мог даже камень. Идти в школу очень не хочется, но семейная чета Шэнь сделала для него слишком много, чтобы и дальше бесстыдно продолжать сидеть на их шее. — Хорошо. — А-Юань учится в той же школе. Ты всегда сможешь спросить у него помощи. — прятаться за спину младшего, что к тому же большую часть обучения пропустил по болезни и также находился преимущественно на домашнем обучении — то ещё подспорье для построения крепкой репутации. Не быть ему в этой жизни хиккикомори. Поэтому нет ничего удивительного, что его первый день в общеобразовательной школе — полный провал. Минус десять из десяти. Никому не рекомендует. От препарирующих взглядов новых одноклассников и уважаемых учителей он чувствует себя букашкой под увеличительным стеклом. Эти взгляды, эти взгляды похожи на те, что он чувствовал на себе, когда господин Цю выставлял его на показ, как дорогую игрушку, диковинного питомца на потеху толпе, перед своими деловыми партнёрами. Глаза сверстников ничем не отличаются. Отвратительно. Под кожей полчищем насекомых шевелится пренеприятное чувство, и шрамы на предплечьях невыносимо натягивают тонкую кожу и чешутся. За грудиной давит невыносимо, сердце в тонкой грудной клетке бьётся барабаном, грозя ее проломить, а в ушах отчётливо стучит кровь. В горле стоит ком, из-за которого он не может издать ни звука. Он не может дышать. Классный руководитель что-то говорит то ли ему, то ли классу в целом, но Шэнь Цзю не слышит. Все силы и внимание уходят на то, чтобы не начать расчёсывать зудящую кожу, привлекая тем самым к рукам излишне любопытные взгляды. Представление происходит просто превосходно. Когда занятие начинается, он все ещё чувствует себя ручной обезьянкой, собирающей всевозможные пытливые косые взгляды и шепотки. Его место почти в конце учебной комнаты, и это единственное, что защищает его от чужого интереса. Холодные, дрожащие пальцы с трудом удерживают ручку, иероглифы перед глазами непривычно расплываются. Тема знакома, должна быть знакомой и лёгкой, но сосредоточиться на словах учителя, на учебнике и записях невозможно. Тонкие волосы на шее от напряжения электризуются. Хочется бежать, но он остаётся нервно сидеть на месте. Нужно было все же попросить ещё времени. Занятие проходит мимо и мутно, звуки издаются искаженно, как будто из-под толщи воды. Это, пожалуй, самые долгие несколько часов в его жизни. На перерыве все становится ещё хуже, когда толпа зевак, подобно стервятникам жадным до мертвечины, окружает его. Гул голосов, задающих бесчисленные, бессмысленные вопросы кажется слишком невыносимым. Слишком много лиц, слишком давит чужое присутствие неуместной близостью. Пока громкий и ясный, звонкий девичий голосок легко не разгоняет шум. — Ой, да оставьте вы его в покое. Не видите, что ему и без того дурно. И под недовольный гомон голосов, что сливаются в один резкий звук, бойкая девочка вытаскивает его, как тряпичную куклу, из душного помещения класса на полупустой задний двор школы. — Спасибо, — с трудом может выдавить из себя Шэнь Цзю, но девчонка не обижается и только кивает на его вымученную, но тем не менее искреннюю благодарность. Девочка плюхается на ближайшую свободную скамейку, открывая коробочку из-под клубничного молока. — Знаешь, в какой-то момент мне показалось, словно ещё чуть-чуть и ты отправился бы на следующее перерождение. Тонкий способ сообщить, что он выглядел отвратительно. Небожители, какой позор. Он ведь даже и слова сказать при классе не смог. Отличное начало, кажется, пора заканчивать. У всего, даже у доброты есть, должен быть, срок годности, и чтобы хоть немного окупить всю милость, что оказала ему новая семья ему нужно, нет, он обязан быть идеальным. Можно ли сменить школу после первого же провального дня учебы? Или есть какой-то испытательный срок, после которого можно умывать руки и попробовать где-нибудь еще? Почему нет пособий по типу «Как не облажаться в первый учебный день для чайников» или «Руководство для особо асоциальных по установлению доверительных отношений со сверстниками». Это очень облегчило бы жизнь. Наверное. Если бы было применимо на практике. Он прячет горящее от стыда лицо в ладонях, и девушка, представившаяся по пути Ци Цинци, вежливо делает вид, будто ничего не замечает. Почему идеально выступить перед заполненной филармонией было гораздо проще, чем элементарно представиться классу? Тогда ведь на него тоже были обращены бесчисленные взгляды публики. Интересно только, что хуже — прослыть неудачником, прячущимся за младшим братом или за девичьей юбкой?

***

Ци Цинци — истинно социальная бабочка, что легко поддерживает контакт и нейтрально-положительные отношения со всеми, кого мимолётно встречала. Дружелюбна и легка в общении, всегда знающая что сказать, что бы не быть неуместной, сглаживающая возможные конфликты ещё до того, как они полноценно успели разгореться. Спортсменка, комсомолка и просто красавица. Папина радость, мамина гордость. Если бы харизма была игровым навыком, у нее бы она была бы прокачана, если не на максимальный, то на очень высокий уровень. Почему, правда, эта растущая светская львица впустила его в свой чуть более тесный круг общения остаётся неясным. — В какой-то степени меня можно назвать твоей фанаткой, — его рука дёргается от чужих слов, немного проливая воду, благо что только на землю. Под его ошарашенным и пытливым взглядом Ци Цинци ни капли не тушуется. — Не смотри так. Родители постоянно посещали твои концерты, и брали меня с собой. Мне понравилась твоя игра, правда, механически ты исполнял идеально, но эмоционально, казалось, что ты и одновременно висишь на грани срыва, и находишься как можно дальше от сцены, словно играешь не ты. Прицельным броском она кидает пустую коробочку из-под сока прямо в мусорку. Идеальное попадание — трехочковый! — Ещё тогда мне хотелось узнать ближе такого странного человека, но возможности подобраться к тебе не было. — она задумчиво жует нижнюю губу и переводит предельно честный взгляд на его бледное лицо. — А потом разразился скандал и Шэнь Цзю внезапно исчез из всех каналов прессы, неизвестно куда. Что отвечать — не ясно. Он уже около года не прикасался к циню, после первой неудачной попытки, закончившейся истерикой а-Юаня. У Цю была установка — играть идеально, и ничем не меньше, если он не хочет получить неправомерное наказание. Сейчас же даже смотреть, не то, что прикасаться к инструменту невыносимо. На его молчание Ци Цинци понимающе хмыкает и хитро прищуривается. — На самом деле, есть кто-то, с кем я хочу тебя познакомить. Думаю, вы сойдетесь. А после, Ци Цинци гордо толкает его в другого парня. — Поскольку из вас двоих в лучшие дни слова едва выцепить можно, думаю вы сумеете поладить. И, махнув на прощание рукой, упорхнула в сторону ожидающей ее компании девушек. — Чао! Без ее способности заполнять собой пространство, тишина резко резанула по ушам. Парень, глядящий на спину стремительно удаляющейся от них Ци Цинци, выглядел абсолютно смирившися и немного уставшим, словно привыкший к выходкам подруги. — Лю Цингэ. Какое короткое приветствие. Такое он вполне способен сымитировать. — Шэнь Цзю. Хотя молчание затягивалось, но неуютным не чувствовалось. Шэнь Цзю не ведомо, что происходило в голове у нового знакомого, но на следующий день во время обеденного перерыва Лю Цингэ был на том же месте. И через день. И спустя неделю. Возможно, он мог бы и привыкнуть. Идиллия безмолвного сосуществования не могла длиться вечно и прервалась не самым лицеприятным видом в конце учебного дня, когда Шэнь Цзю уже намеревался пойти домой. — С кем ты подрался? А, не важно, не хочу знать. Лю Цингэ не выглядит раскаявшимся за свое неприглядное состояние. Только равнодушно поводит плечами, без слов говоря мол, не первый раз и далеко не последний. Его костяшки сбиты, а на лбу под засохшей кровью темнеет ссадина. Он почти светится довольством, так, что ещё немного, и любому наблюдающему понадобятся солнечные очки. Шэнь Цзю не обязан помогать. Лю Цингэ, по-видимому, не в первый раз вступает с кем-то в драку и может сам о себе позаботиться. Вот вам и порядочный, дисциплинированный ученик. Сумка с небольшой аптечкой, на обязательном наличии которой настоял Шэнь Юань, с его глупо мокрым, почти плачущим взглядом, становится с каждой секундой все более и более тяжёлой. Шэнь Цзю четырхается себе под нос, и под пассивно-любопытный взгляд своего почти собеседника, достает оную из закромов сумки. Ну, опыт в обработке поверхностных ран у него ещё с приюта обширный. Можно отдать должное — Лю Цингэ даже не шипит, когда его травмы очень ловко обрабатывают. Вопросов о причине наличия подобных навыков также не задаёт. — Ты хоть победил? Впервые за несколько недель их знакомства Лю Цингэ улыбается. Его мимика особо не богата — только немного приподнятые уголки губ и прояснившиеся серые глаза, но так раздражающе красива, что хочется это лицо полностью заклеить, чтобы никто больше это воистину редкое зрелище не видел. — Конечно. Какой самодовольный. Бесит. Если он клеит на чужой разбитый лоб в порыве чистой мелочности очаровательный розовый пластырь с Hello Kitty, то Лю Цингэ сперва нужно посмотреть в зеркало, чтобы заметить это.

***

Если в качестве внеклассных занятий Шэнь Цзю выбирает секцию боевых искусств, то это его личное дело. И если же эту секцию посещает Лю Цингэ, то это абсолютно точно просто совпадение. Пластыри с санрио просто слишком забавно смотрятся на вечно серьезном лице Лю Цингэ.

***

— Когда я говорила, что вы сойдетесь, я не подразумевала, что так буквально, — флегматично фыркает Ци Цинци. — Но поздравляю. Вы подходите друг другу. Хотя она старается поддерживать тон нейтральным, ее глаза блестят странно возбуждённо, отчего по спине непроизвольно бегут мурашки. Больно многозначительно ожидающе она смотрит. Знать точно, что значит ее взгляд очень не хочется. Что подразумевает под схождением тоже. — Спасибо. Так же смотрят загадочно хихикающие девушки в книжных магазинах, рядом со стеллажами с запрещённой по различным причинам литературой. Чем меньше он знает, что происходит в голове у таких девушек, тем крепче спит. А девушки могут быть милыми, в той же степени, что и страшными.

***

В первый день старшей школы, Шэнь Цзю наконец видит своего Ци-гэ. Ци-гэ, уже Юэ Цинъюань, как представил его директор, взаправду, красивое, претенциозное имя, на третьем году обучения, глава совета учащихся, звездный ученик, так ярко сияет уверенностью, читая мотивационную и вдохновляющую речь для первого класса старшей школы. Тоска, заполняющая грудь, видимо слишком явно отражается на лице, поэтому дернувшая его за рукав Ци Цинци кажется излишне обеспокоенной. — Что с тобой? Не говори только, что снова собираешься коллапснуться. Напоминание о его фиаско в самый первый учебный день всегда больное место. Он ощетинивается от надувшейся девушки. — Не собираюсь. Юэ Цинъюань уже сошел со сцены под бурные аплодисменты сонных первогодок, слишком легко растворяясь в толпе учеников, и речь вновь принялся читать директор. Хочется подойти к брату и..? И что? О чем им говорить? Сколько лет прошло с момента их последней встречи? План по избеганию Юэ Цинъюаня благополучно проваливается в начале второй недели обучения в старшей школе, только одним неуверенным и тихим, раздавшимся за спиной: — Сяо Цзю? Время замирает, звуки стихают и сердце пропускает удар. Он поворачивается, кажется слишком долго, слишком медленно, только чтобы встретить недоверчивый и полный немой надежды чужой взгляд. — Это и правда ты? — голос полон облегчения, глаза жадно рассматривают давно размывшиеся в памяти нежные черты лица. Юэ Цинъюань делает шаг ему на встречу и Шэнь Цзю рефлекторно делает шаг назад. Чужой шепоток слишком громко раздается в ушах, и это отрезвляет. — Скоро занятия начнутся, — оправдания всегда звучат так жалко, — потом поговорим. И позорно он сбегает в свой учебный класс. День тянется одновременно и невыносимо долго, и слишком быстро, и не успевает он ни опомнится, ни собраться с мыслями, как учебный день заканчивается. Удачно же совпало, что сегодня у него нет внеклассных занятий. Выход из школы всего один, и Юэ Ци, если память ему не изменяет, может быть достаточно настойчивым, чтобы ждать Шэнь Цзю до упора. Он не ошибается. Очень жаль. Взгляд Юэ Цинъюаня полон слишком промышленной смеси эмоций, чтобы сходу ее разобрать. — Сяо Цзю. От этого имени всем телом передергивает. Шоу на потеху толпе устраивать не хочется. — Не на публике. Пойдем, поищем более приватное место. Узел в груди разобрать сложно. «Что чувства, что эмоции — все абсолютно субъективны, — как-то мягко сказал доктор Му, — мы не можем контролировать ощущения, как не можем предугадать порой нашу собственную реакцию на схожие или же в корне отличающиеся события, единственное нам доступное — контроль над внешними их проявлениями». Юэ Цинъюань выглядит лощеным, здоровым и невероятно виноватым, стоит им укрыться в безлюдном уголке общественного парка. Заботу любящей семьи, для тех кто знает, прочувствовал все отличия на себе, видно невооружённым глазом. Шэнь Цзю, вероятно, продал душу, чтобы иметь то, что большинству достается по дефолту. Или за то, что получают те, кому повезло чуть больше. Справедливость жива. Да здравствует справедливость! Молчание затягивается. Шэнь Цзю не хочет, не предполагает даже, с чего можно завязать диалог. И с каждым мигом тишины лицо Юэ Цинъюаня становилось все более и более напряжённым и нервным. В дали раздается треск шин по асфальту, а голоса прогуливающихся людей поглощаются пышной растительностью. Неплохое место для приватного разговора. Юэ Цинъюань, вопреки своей красноречивости, что была продемонстрирована в первый учебный день, видимо, тоже не знает как начать. Поэтому с осторожностью сапёра выбирает что-то нейтральное. — Сяо Цзю, — упс, а вот и первая мина — идеальное попадание. — Ты хорошо выглядишь. — Не называй меня так, — но Юэ Цинъюань не слышит, слишком зацикленный, вероятно, на речи, что репетировал пол дня. — Мне очень жаль, что я не смог ничего сделать! И мне жаль, что... Чтобы не слышать поток ничего не решающих, глупо раздражающих извинений, Шэнь Цзю заклеивает рот ошарашенного таким поворотом событий Ци-гэ пластырем. Его окружают идиоты. «Но, Цзю-гэ, — звучит в голове звонким голосом а-Юаня, — если тебя окружают идиоты, значит ты центральный!» Его окутывает непреодолимое желание пнуть брата. Любого.

***

— Шэнь Цзю, — увидеть неуверенное выражение на бесстрасном с большего лице Лю Цингэ действительно редкость. — На следующих выходных проходит выставка современного искусства. Хочешь пойти? Какое длинное предложение. Где-то точно умер последний динозавр. — Я не против. Быть рядом с кем-то, столь раздражающе красивым, как Лю Цингэ — значит всегда находится в центре пристального внимания. Это скорее действует на нервы, чем льстит. Чтобы не потеряться в толпе, он берет своего спутника за руку. А Лю Цингэ слишком хорошо лавирует в бесконечном потоке людей, уверенно прорываясь на выставку, уверено и привычно игнорируя любого рода взгляды. У смущенного Лю Цингэ краснеют уши. И рука приятно теплая, грубая немного и очень крепкая. Его хватка остаётся удивительно нежной весь путь. Это, наверное, почти мило. Осознание накатывает слишком поздно. Вот о чем говорила Ци Цинци. Сердце ухает в груди. На следующее свидание Шэнь Цзю сам приглашает Лю Цингэ. Он говорит да.

***

Он не может ничего с собой поделать — глаза сами, непроизвольно закатываются под недовольный бубнеж брата. Тот вскрикивает совершенно мужественно, когда меж ребер получает болезненный, но бесследный профилактический толчок. — Если тебе так не нравится, зачем все время продолжаешь читать? Шэнь Юань с видом самой оскорбленной невинности, потирает ушибленное место. Ничего. Даже синяка не останется. У Шэнь Цзю есть опыт в оставлении тычков по рёбрам без доказательств. Лю Цингэ подтвердит. — Ты не понимаешь, Цзю-гэ, это настолько плохо написано, что в какой-то момент становится даже хорошо! — настроение брата легко и быстро меняется, и вот он уже воодушевленно перечисляет малочисленные плюсы и многочисленные минусы и сюжетные дыры в истории, с самой слепящей яркой улыбкой. Логично. На половине второй страницы у Шэнь Цзю начинают кровоточить уши.

***

Школьные годы пролетают незаметно, заполненные постоянным напряжением от учебы, но что результат, что процесс того абсолютно точно стоили. Поступление в университет в другом городе столь же волнительно, сколько и муторно. Переезд отнимает достаточно сил и времени, но последующую усталость можно считать достаточно приятной. Лю Цингэ поступил в этот же город, поэтому жить они условились вместе, а свои вещи тот планировал подвезти в течении недели. Он не один в квартире. На его постели в скучающе вальяжной позе растянулся смутно знакомый юноша. Все те же красные глаза, все то же одеяния, принадлежащее давно ушедшей эпохе, только рога стали в разы больше. И сейчас он выглядит скорее как его ровесник, нежели ребенок. Демоны растут так же как люди, или он под него подстраивается? Ло Бинхэ улыбается так, словно увидел старого друга. Только глаз этот оскал не касается. — Давно не виделись, сяо Цзю. Как поживаешь? На возникшего, словно из ниоткуда, перед собой юношу Цзю смотрит растерянно. Отставляет полупустую коробку в сторону и неуверенно подходит ближе. — Не называй меня так, — слишком много неприятного в нем ворошит это обращение. — Почему ты здесь? Я жду кое-кого. Лю Цингэ должен в конце дня приехать. Демон смеётся сквозь помехи. Это красивый и ужасно искаженный, одновременно звук, поражающий своей безмятежной жестокостью. Стрелки часов мерно отбивают секунды, и из-за колотящегося в горле сердца почти не слышны. — Хорошо, Шэнь Цзю. Почему? Я пришел по твою душу, конечно же. Обычно люди не забывают о том, что продают нечто настолько важное. Цзю сжимает дрожащие ладони в кулаки. Отросшие ногти больно впиваются в нежную кожу. Дыхание сбивается так, что диафрагму сдавливает тисками. Осознание реальности, последующее чужим словам, обваливается на плечи лавиной. Он не спит. Почему он не спит. Почему сейчас происходящие события не могут оказаться просто сном. «Но тогда, — какая-то часть него неуверенно шепчет, — и все нами пережитое тоже окажется лишь миражом». — Я не забыл, — бормочет он слабо. — Ты сказал, что заберёшь мою душу, когда я вырасту. Я все ещё молод. Собственные оправдания звучат так жалко для его ушей. Он не хочет умирать. Не тогда, когда он только научился жить. Демон не понимающе наклоняет голову к плечу и моргает медленно по-кукольному длинными ресницами. В по-оленьи больших глазах столько недоумения, что Шэнь Цзю даже почти поверил в чужие актерские навыки. Почти. Если бы не было на душе так погано. Ха. — Разве по юридическим законам вашего мира, ты уже не считаешься достаточно взрослым? В горле стоит ком. Вот в чем был подвох оказывается. — Ты солгал, — пусто причитает Шэнь Цзю ни для кого. Очень жестоко. Дать ему надежду, достать из ада, подарить дом и семью, и забрать все только тогда, когда он действительно и полноценно начнет жить. Несколько коротких лет отсрочки. Но время быстротечно, и все прожитые месяцы не кажутся таким уж и большим сроком. Если бы расплачиваться за сделку пришлось фактически сразу бы после ее заключения, было бы гораздо проще. Умереть в одиночестве, не имея никого, кто скорбел бы, кто горевал бы об утрате было гораздо предпочтительнее. Но в таком случае, у него не было бы и шанса почувствовать, что значит иметь дом. И все ещё, всем этим, своей теплой, но короткой жизнью он обязан Ло Бинхэ, верно. Какая отвратительная ирония. Демон обезоруживающе насмешливо улыбается и он чувствует себя невероятно глупо. У этой, взрослой версии, от улыбки очаровательные ямочки на щеках появляются. — Разве? Ты выбрал заключить сделку со мной, не уточняя все условия. Если хочешь винить кого-то, вини себя, что продал душу. Но, Шэнь Цзю, ты думаешь что смог бы прожить столько же, останься ты в своей первой семье? Ха-ха. Действительно. Не поспоришь. Он хотел бы попрощаться. — Будет больно? — на выдохе интересуется он, совершенно не глядя на демона. Закат за окном такой красивый, теплыми красно-оранжевыми росчерками пересекающий небо, нежно-розовым и сиреневым окрашивающий пушистые облака. Лю Цингэ скоро должен подъехать. Жаль только, что в их общей квартире он найдет только труп. Интересно, что покажет вскрытие? Ну, ему уже не узнать. — Только если ты будешь бороться. В груди тепло становится почти невыносимым. Ло Бинхэ нависает над ним и в кармине его глаз отражается бледное лицо самого Шэнь Цзю. Киноварь заполняет поле зрения и помехи грозятся череп разломать изнутри, когда демон прижимается своими губами к его. Поцелуй подавляющее интенсивный, вытягивающий из него постепенно все силы, так, что ноги сами подкашиваются. Чужое тело напротив него горячее, крепко прижимает к ближайшей стене, а ослабшие руки оттолкнуть его не могут. Помех становится значительно меньше, и поле зрения из красного переходит в черный. До того, как сознание полностью гаснет, он только краем уха может зацепить обрывок чужой фразы. — Поймал тебя.

***

Если посмертие не должно представлять собой нечто большее, чем абсолютное небытие, то Шэнь Цзю каким-то невообразимым образом жив. Правда чувствует себя так, словно его дважды, нет, трижды, со всей скорости сбил грузовик, как главных героев в одинаковых, с нелепо длинным названием новеллах Юаня. Что дальше? Он переродится главной злодейкой, что помолвлена с голубоглазым и светловолосым наследным принцем, издевается над несчастной, всеми обиженной и непринятой главной героиней и в итоге сбежит с красноглазым и темноволосым герцогом севера? Голова раскалывается. Во рту словно кошки скребутся. Сколько времени прошло? По положению солнца кажется что не так много. — Ты проснулся? — теплый, бархатистый голос раздается где-то рядом и Шэнь Цзю требуется долгих несколько секунд, чтобы понять кому он принадлежит. Ещё больше — на то, чтобы сфокусировать взгляд. По комнате расплывается аппетитный запах конджи, но желудок скручивает от отвращения и вверх по горлу подступает тошнота. Чья-то обжигающе горячая, но нежная рука касается его лба, убирая в сторону взмокшие, упорно лезущие в глаз пряди. Помогает выпить стакан воды, который Шэнь Цзю поглощает с жадностью заблудившегося в пустыне человека, нашедшего оазис. — Почему я жив? Демон хмыкает. От оскала на его лице тонкие волоски на руках встают дыбом. Количество помех, правда, значительно уменьшилось и смотреть на демона дольше пары минут стало возможным. — Почему А-Цзю думал, что он умрёт? Действительно, почему он думал, что умрет, стоит демону забрать душу. — Разве это не было условием сделки? Демон смеётся заливисто. Шэнь Цзю может только растерянно наблюдать, как дёргается гортань на точечной бледной шее. — А-Цзю следует меньше полагаться на фильмы в таких вопросах. Нет, продажа души не означает смерть. И замолкает, явно в ожидании, что Шэнь Цзю задаст вопрос, если загадочная, многозначительная улыбка что-то значит. — Тогда, что означает продажа души? — слабо спрашивает он, ожидая худшего. — И не называй меня так. Слишком знакомо. Слишком фамильярно. Неестественно интимно. — Это значит, что я поглотил все годы, предшествующие и последующие нашим встречам, — демон пытается коснуться его лица, но рефлекторно, Шэнь Цзю отшатывается от его руки. — Ты был восхитителен. Так мило мне благодарен за все. — Что значит «поглотил все годы»? Улыбка Ло Бинхэ становится еще шире, почти на грани возможного человеческой мимики. — То и значит, — медленно проговаривает он, касаясь бьющегося как колибри сердца. — Можно сказать я съел твою суть. Твои победы и поражения, дружба и отношения исчезли как дым. Семейные связи? Их тоже не стало. Можно вполне сказать, что человека по имени «Шэнь Цзю» в принципе никогда не существовало. Шэнь Цзю осознает что плачет, только когда Бинхэ отвратительно нежным жестом вытирает его слезы. Демон наклоняется ближе и в странно интимном жесте прижимает их лбы друг к другу. Он хочет вырваться из чужой, напоминающей стальные кандалы хватки, но тело ватное и неестественно слабое, и не двигается, сколько он не пытается. — Разве это имеет значение? — от ласкового, словно специально подготовленного для непослушного ребенка, тона внутренности выворачивает. Тихая ярость клокочет в висках. — Ты все ещё абсолютно свободен и жив. Ты был так благодарен мне за помощь и так легко смирился с мыслью о своей смерти, так почему же не можешь принять мысль о жизни? Почему так расстроен? Разве исчезновение нескольких связей так важно? — Так важно? — как попугайчик повторяет конец чужой фразы Цзю. Горло скребут лезвия и он хочет вцепиться ногтями в чужую глотку, но руки почему-то все ещё не поднимаются. Единственное, на что хватает сил, лишь оскалить зубы. — Мои близкие люди по-твоему не важны!? — Но они больше не помнят тебя. Ты ни для кого из них не существуешь. Ноль. Пустое место. Так зачем тратить силы на бессмысленные стенания? Он пытается вырваться, пытается пнуть придавившего его к кровати демона, но тот проворнее и сильнее, и на его попытки смотрит как родитель, вынужденный иметь дело с нашкодившим ребенком. — Что мешает восстановить мне прежние отношения? — Ты не сможешь. Что ушло, то ушло необратимо. Твои попытки ни к чему не приведут. От чужого, жестокого в своем равнодушии голоса слезы повторно наворачиваются на зудящие глаза. Демон, заворожённый прозрачным блеском, вытирает их. — Ну-ну, — ласково шепчет Ло Бинхэ и от ужаса вдоль позвоночника резко бежит озноб. — А-Цзю, нет нужды плакать. Все не так плохо. Я могу заменить все твои утерянные связи. Ло Бинхэ притягивает его в объятья, по сути своей больше похожие на клетку. Оттолкнуть его — точно пытаться сдвинуть гору. Почему-то от этой раскаленной до бела хватки боль немного уходит. От этого он чувствует себя немного хуже. — Все чувства, привязанность и любовь, которые я поглотил, конечно, я могу вернуть тебе сторицей. Я могу стать тем, кем ты захочешь меня видеть, тем, в ком больше всего ты нуждаешься — родителем, братом, другом или любовником. Взамен тебе достаточно относится ко мне также. Довольно просто и понятно, верно? Ну? Кого ты предпочтешь? У Шэнь Цзю от подобной наглой самоуверенности слов нет. Как будто ему нужно чужое притворство. Он не настолько жалок, чтобы цепляться за чужие крохи. — Иди к черту, — шипит он сквозь стиснутые зубы. Но другой со снисходительной улыбкой игнорирует его напутствие. Только глаза алым в полумраке комнаты насмешливо сияют. — Мне от тебя ничего не нужно. — Тогда любовник, — демон даже бровью не поводит. — Возлюбленный. Пожалуй, любимая моя роль, что мне доводилось отыгрывать для людей. Желчь поднимается вверх по пищеводу, отвратительно кислым привкусом оседая на языке. — Я отказываюсь, — как можно более холодно и спокойно отвечает он на чужое помешательство. В притворной обеспокоенности демон хмурится. — Но А-Цзю, ты не можешь отказаться, — демон переплетает свои пальцы с его, и в лёгком поцелуе касается губами холодных костяшек. Он пытается вырвать руку, но чужой захват только крепчает. Глаза, светящиеся от восторга, в холодных тенях комнаты кажутся все ярче и ярче. — Мы связаны, и наша связь, в отличие от хрупких, человеческих привязанностей, до самой смерти нерушима. В теплых лучах заходящего солнца, имитирующий улыбку оскал Ло Бинхэ бесчеловечно прекрасен. Шэнь Цзю бы предпочел чужую бледную кожу наживую содрать, чем ещё миг смотреть на это ненавистное лицо. Отвернуться не дают. Только улыбаются понимающе. — Не переживай, — уж лучше не переживет, — Я заполню всю оставшуюся пустоту от утерянных отношений. Как животное, ищущее ласку, Ло Бинхэ трётся щекой о чужую ладонь и чуть ли не утробно урчит. Выглядит так же довольно, как волк, поглаженный по холке. Пальцы покалывают то ли от неестественного жара чужой кожи под подушечками, то ли он нестерпимого желания ударить это самодовольное лицо. — Поскольку мы любовники, А-Цзю может звать меня Бинхэ, — в слишком издевательском, чтобы считаться искренним жесте демон касается его лица, обводит контур скулы и нежных щек. Это странно. От всего этого внутренности выворачивает. Улыбка демона слишком похожа на улыбку а-Юаня. Прикосновение точь-в-точь Цингэ. Неправильно. Это так неправильно. И одновременно так знакомо, так утешительно, что тело не может не расслабиться. От контраста и так дурная голова кружится. — Начнем все с чистого листа? Если он хочет играть, то… — Иди к черту, зверь. При жизни и здравом уме Шэнь Цзю добровольно подыгрывать не станет.