thunderstorm

Погода в Италии стояла жаркая и душная. К вечеру пришла долгожданная прохлада и легкий ветерок, что освежал своим дуновением. Всем полным составом ребята сидели за длинным столом на улице, наслаждаясь выходным днем и настоящей горячей итальянской пиццей. Разговоры медленно и тихо шуршали, не нарушая тишину и гармонию, что воцарилась в этом райском месте. Идиллию прервали комары, что с закатом солнца повылезали из своих укрытий, а Хенджин, как самый вкусненький (выяснено уже опытом), оказался под прицелами маленьких вампиров, но это не омрачило его хорошего настроения. Он пригубил вина и задумался, исподлобья смотря на Минхо, что сидел рядом. Тот в свете заходящего солнца был невероятно красивым. Золотые лучи отражались в его карих глазах, и казалось, будто они светятся изнутри. Хенджин засмотрелся и не заметил, как эти глубокие омуты уставились прямо на него, а на дне загорелись игривые искорки. — Я такой красивый, Хенджина? — дразнит его Минхо, говоря ему на ушко, чтобы остальные не услышали. А Хенджин лишь фырчит смущенно, пойманный с поличным. Взгляд бегает по столу, пока нежный румянец горит на щеках. Минхо довольно ухмыляется, продолжая смущать еще больше, — ты тоже красивый, Хенджини, — медленно шепчет, опаляя горячим дыханием нежную шею, по которой уже бегут мурашки, — на самом деле, ты самый красивый из всех, кого я когда-либо видел. А видел я действительно многих, сам знаешь, мы полмира объездили. — Боже, прекрати, Минхо! — не выдерживает давления Хенджин, пряча лицо в своих влажных ладошках. — А что я такого сказал? Это ведь чистая правда, — продолжает тот, как ни в чем не бывало, любуясь красными ушками и мурашками на руках. Ему приносит невероятное удовольствие только от того, как его слова — как он сам — действует на Хенджина. — Ты ведь специально смущаешь меня, — хнычет, не вылезая из своего укрытия. Но Минхо нежно касается его запястий и убирает руки, открывая нежное личико с сияющими глазками, что смотрят так предано и влюблено. — Не без этого, — тихое признание легко срывается шепотом с губ, — но это не отменяет моей искренности. Они смотрят друг на друга не в силах оторваться, словно не видятся каждый день. Минхо уже медленно тянется навстречу, чтобы коснуться губами бархатной кожи, но громкий вскрик Джисона вырывает обоих из своего мира. Тот пугается какого-то насекомого, громко визжа и махая руками, пока и вовсе не убегает подальше. Хрупкий момент был разрушен, но оба знают, что таких у них будет еще сотни тысяч… Они сидят до поздней ночи, пока яркая вспышка не разрезает ночное небо. Гулкий раскат грома гремит прямо над ними, а спустя пару минут срываются первые крупные капли летнего дождя. Вмиг поднявшийся порывистый ветер сдувает со стола пластиковые пустые стаканчики и мелкий мусор. Дождь превращается в настоящий ливень, когда они в спешке убираются и бегут в укрытие, разбегаясь по своим комнатам. Холодные капли барабанят по стеклу, извилистой дорожкой стекая вниз, скрывая двух влюбленных от постороннего взгляда. Во мраке комнаты, что изредка освещается лишь грозой, слышно томное дыхание, прерывающееся на глубокие, мокрые поцелуи, что звучат симфонией в унисон дождю. Полностью обнаженные они стоят посреди комнаты, целующие друг друга жадно, в порыве чистого желания, пока руки оплетают подтянутые тела, прижимаясь ближе, соприкасаясь каждой клеточкой тела. — Минхо, — молитвенно шепчет сквозь сорванное дыхание. Оторваться друг от друга невозможно, словно разные полюса магнита, между ними возникает притяжение, которому нереально противостоять. Они и не пытаются, когда Минхо в слепую оттесняет Хенджина, пока тот не врезается ягодицами в столешницу. Подхватив за бедра, Минхо усаживает свою любовь на горизонтальную поверхность, срывая с пухлых губ неожиданный всхлип. Продолжает напористо исследовать губами изгибы утонченного тела, пока руки хаотично гладят, сжимают и держат в этой реальности, не дают рассыпаться окончательно. Хенджин прикусывает губу до боли, заглушая рвущиеся стоны наружу, когда Минхо так правильно целует его в область сердца, которое отзывается бешеным ритмом. Голова с закатившимися глазами от удовольствия откидывается назад, встречаясь гулким ударом с холодным стеклом, за которым бушует буря. За окном темно, лишь где-то вдали горит одинокий фонарь, освещая мокрый асфальт. Влажные губы спускаются ниже, языком ведя витиеватую дорожку до тазовых косточек, которые оказываются в плену зубов. Хенджин ахает, когда поцелуи россыпью ложатся на внутреннюю часть бедер, доводя до приятной истомы и легкой дрожи. Пальцы на ногах поджимаются, стоит Минхо опалить горячим дыханием ноющее возбуждение. Ток проходит по всему телу, покалывая пальцы, когда влажная головка оказывается между любимых губ. Минхо медленно с оттяжкой, дразняще вбирает всю длину, смотря исподлобья на искаженное в гримасе искристого наслаждения лицо. Они стараются быть тихими, не беспокоить соседей, но так чертовски сложно себя сдерживать, когда любимый человек стоит перед тобой на коленях, принося невообразимее удовольствие. — Минхо, — тихо стонет срывающимся голосом Хенджин. Он искусал все губы в кровь, чтобы сдержать свой порыв быть громким, выпустить наружу свои яркие эмоции и бурные чувства к одному конкретному человеку. Оторвавшись от сладости, Минхо поднимается с натертых колен, чтобы развернуть дрожащее тело в своих руках, покрывая поцелуями взмокшую спину, что выгибается в кошачьем изгибе. Хенджин жмурится и прижимается к горячему, крепкому телу, ощущая, как чужие руки по-хозяйски сминают его кожу, оставляя на ней жгучие фантомные следы. — Ах… я не могу, — что не может и сам не знает. Терпеть эту сладостную пытку или желать еще большего, или сдерживать свои крики, — Минхо, — отчаянно, в нуждающейся мольбе, словно на грани обрыва, что стоит с протянутой рукой, в ожидании, что Минхо спасет его от неминуемого падения, но Минхо берет его за руку и вместе с ним летит в пропасть, в самую непроглядную бездну похоти, что сведет обоих с ума. Хенджин ударяется головой о стекло, протяжно скуля, когда влажный язык оказывается у сжатой дырочки. Ладони сжимают ягодицы, раздвигая в разные стороны для лучшего доступа, и блаженный гортанный стон разрывает тишину комнаты, когда язык вторгается внутрь, оглаживая податливые стеночки. Он всхлипывает, не сдерживая сладких слез, опаляя своим горячим дыханием холодное стекло, где с другой стороны барабанит холодный ливень. Контраст температур с кожей размазывает еще больше. Массивный рабочий стол из красного дерева стойко выдерживает ослабшее в сладкой истоме тело. Минхо закидывает одну ногу Хенджина на столешницу, трахая языком горячую дырочку. Хенджин растекся по столу, опираясь на окно голой грудью, и движется навстречу, пытаясь насадиться еще глубже. По мокрым щекам стекают слезы, что срываются на стекло, маскируясь под капли дождя. Приоткрыв мутные от похоти глаза, Хенджин видит в отражении себя — по-блядски выебанного и размазанного на грани реальности — зрачки закатываются обратно, когда в судороге бьет тело. Пальцы зарываются во влажные волосы, прижимая Минхо вплотную. Низ живота скручивает тугим узлом. С пышных сухих губ слетает рваное дыхание. Язык в последний раз очерчивает сокращающиеся стеночки и выходит, вылизывая истекающий спермой член до последней капли. Поднявшись с колен, Минхо придерживает Хенджина, чтобы тот не упал, ведь ноги совсем не держат. Он пристраивается и резко входит на всю длину, прижимая возлюбленного к своей груди, где неистово бьется сердце. Дает время привыкнуть к размеру и уничтожает последние остатки здравого смысла и реальности, вторгаясь размеренно и глубоко, целенаправленно в простату. Внутри слишком горячо и узко, до ярких звезд перед глазами. С Хенджином всегда невообразимо хорошо, кажется, так ощущается рай. Хенджин плавится в крепких объятиях. Где-то в груди рождается сверхновая, слыша, как Минхо словно в бреду шепчет его имя, признаваясь в зависимости от него. — Хенджин. Малыш… господи, какой же ты ахуенный, — глухо рычит Минхо, словно далекий раскат грома. Хенджин дергается в его руках от сладости слов и сжимает его внутри, насаживаясь глубже. Он откинулся на крепкое плечо. Голова кружится как на каруселях, пока по венам течет огненная лава. Напротив, в блеклом отражении они так правильно смотрятся в едином движущемся организме. — Еще… сильнее!.. Да… Блять! — дыхание перехватывает, когда Минхо сжимает его еще крепче, вжимая в себя, и входит глубоко и резко, выбивая весь воздух из легких, — О Боже! Дрожащая ладонь цепляется за чужие бедра, впиваясь накрашенными ноготками, словно это спасет от неминуемого цунами, что поднимается из глубин и движется на него с неистовой силой. — Пожалуйста… Михно!.. — в непреодолимой нужде взмаливается Хенджин, чувствуя, как его расщепляет на атомы. — Умница, Хенджини, — обхватывая ладонью вновь возбужденный член, круговыми движениями ласкает влажную головку и опускается до основания, надрачивает в такт своим хаотичным толчкам, до тех пор, пока в его руках возлюбленный не распадается на части, содрогаясь всем телом под накрывшим, искрящимся, словно оголенный провод, удовольствием. Хенджин сжимает его так сильно, что Минхо тут же кончает, даже не имея возможности двинуться. Впивается зубами в чувствительную шею, оставляя фиолетовый бутон цвести на белоснежном полотне, пока его сносит оглушительной волной чистого наслаждения. За окном до сих пор властвует непогода. Гроза разошлась, чувствуя свою силу и мощь. Дождь затапливает улицы, пока ветер завывает, врезаясь в невидимое препятствие в виде стекла, за которым двое влюбленных любят друг друга до дрожи в сердце и сладкой истомы в теле.