Молва Слепого

Чавк, чавк, чавк. Чувствительные уши с легкостью вылавливали мерзкое хлюпанье из гудящей комнаты. Кто-то в углу, что находился правее от Хёда, безостановочно всхлипывал. Мычал, боромтал. Неверяще, шокированно. «Ма… мама…» Нос уловил горчащий запах крови. По коже табуном прошлись муражки, а к горлу подступил ком: либо стыд и вина, либо остатки вчерашнего ужина (хотя, нельзя сказать, что ему было чем питаться). «Мне оставьте….», «Руки! Моя очередь…», «Это отдайте!..» Четверо. В комнате находилось четыре человека, исключая Хёда. Хёд поежился. До этого их было пять. Задумываться, куда делась пятая, что с ней случилось, и что это за чавканье – не хотелось. Но также и не приходилось. Чавк, чавк. Чавканье редело. Пирующие, должно быть, начали наедаться. Сам Хёд не смел даже думать о том, чтобы положить в рот хоть кусочек сырого блюда. Не хотелось брать грех на душу, но, по-видимому, чистым ему из этой ситуации не выбраться: он должен был осуждать, презирать, с ненавистью относиться к такому… ужасному поступку. Но он этого не делал. Наоборот – Хёд не имел ничего против действий знакомых. Он понимал – всё, что они делают – пытаются выжить. Не умереть. И, в отличие от самого Хёда, который прежде хотя бы имел в окружении множество хороших людей, у этих ребят не было никого. Они были одинокими сиротами, взрощенными либо улицами, либо изловившими их работорговцами. Они просто не могли чувствовать сострадание. Всё, что они знали – в этом мире каждый сам за себя. На первом месте – собственная жизнь. Их не волновали другие. Безграмотные, кое-как строящие из слов предложения, взлохмоченные и пожирающие сырую плоть. Они не люди. Животные. Дикие звери, не понимающие, как вести себя в обществе; не способные понимать людские чувства. И Хёд застрял здесь. С этими чудовищами. В этом ветхом, заваливающемся на бок сарайчике. Одно дуновение ветра – гнилые доски протяжно, дотошно завопят. Всё помещение пропахло сыростью, что тут же перемешалась с мясной вонью. Застолье прекратилось. Что-то прошуршало, скорее всего солома, и Хёд кожей почувствовал чужое присутствие перед собой. Не напрягся – сейчас ему не сделают ничего. - Есть не будешь? – Всё еще прожевывая пищу, задал вопрос один из знакомых. Хёд медленно моргнул. Затем тихонько покачал головой. - Ну ладно, - парень представил, как второй пожимает плечами. Затем, говорящий обратился к другому, еще не поужинавшему, человеку. И прежде чем Хёд смог бы остановить его, прозвучало: - Эй! Мара! Ты ж ныла, что нечего жрать. Если будешь дальше там сидеть, не останется. – Хотелось ударить по лицу. Не только себе, не только этому глупцу. Всем. Вообще всем тут присутствующим. - Винс, иди к чертям! – заверещала девчонка, голос которой надрывался от измученных криков и плача. Уши заболели, отдало в голову. Но винить и её Хёд тоже не мог. Пусть накричится. Мать этим не вернёт – зато успокоится. Сам он потерпит. От чужих визгов никто не умирал. Даже если сердце сжималось болезненно. - Ну, сама думай. Я заставлять не буду, но если неожиданно подохнешь под каким-то стариком – меня не вини. Этим он только заслужил припущенный в себя предмет, какой именно Хёд не понял, и очередной прерывистый всхлип. - Чё это с ней. Ну съели и съели. Братца-то она с радостью обглодала… - пробормотал Винс. Хёд обреченно вздохнул и глянул в сторону голоса. Росс и Мара никогда не считали друг друга родственниками, хоть и имели одну мать. И отношения у них были максимально натянутыми, держались только на любви матери. Росс был старшим – отца потерял, когда тот ушёл в лес за пищей. Да так и не вернулся – все уж сошлись на том, что его загрызло зверьё. Мару же Меретрикс, мать этих двоих, откровенно говоря, нагуляла. От плода избавиться не успела. Отца девочки вообще не помнила. Потому и относился Росс к ней настолько же несправедливо, насколько ярко на языке у многих рабов и торговцев болтается её «второе имя» - шлюший росточек. Чуть повзрослев, Мара пошла по материнским стопам – протесалась в какой-то дряхлый бордель, который уж точно не отличался своей санитарией. Тут Хёд задумался. Интересно, успела ли Мера подцепить какую-то болячку? Будь так, то оголодавших дружков Хёда ждет судьба поинтереснее смерти! - И что ты на меня смотришь? – рядом снова пошумели, в итоге приземлившись на кусок потрепаной ткани, импровизированную кровать. Хёд помолчал. Впрочем, это он делал большую часть времени. Всё, что оставалось – укоризненно смотреть (или пытаться) в глаза, которые точно не выражали и капли стыда. - Знаю, хреново поступил. Но если она правда ничего есть не будет – от неё все клиенты откажутся. А если не будет клиентов – за шкирку вышвырнут из борделя. Сейчас она хотя бы сколько-то денег нам приносит. А если страшной станет? Головёшки-то нам старшаки поотрывают! – локтем Винс упёрся о плечо Хёда. – точно так же, как и тебе кое-что. – Намекнул на немоту. Теперь Винс лежал на противоположной стороне «кровати», отпихнутый подальше. «Тебе тоже стоило… вон как отрастил» - мысленно ответил Хёд. - Да ладно тебе, что вы все такие неженки. Ну поплачет она пару дней – забудет. Винс снова сел, кажется, поковырял солому и пробубнил: - Всё равно от Трикси пользы не было… а тут хоть животы набили. «Надолго ли?» - Дня два точно продержимся. Хёд скептически «осмотрел» Винса. На что другой, уже давно научившийся понимать смысл каждого его взгляда, отвернулся от него (как решил Хёд из-за легкого ветерка), подумал о чём-то, и махнув рукой, пошёл к выходу. - Ладно, пойду поищу, где людей побольше. Со мной пойдешь или опять весь день тут торчать будешь? Хёд тихо фыркнул. Но отказываться не стал. Поднялся – направился за Винсом. Доски затрещали, с каждым шагом сильнее прогибаясь под весом двоих мальчишек. Палящее солнце стояло высоко. Голову пекло, до такой степени, что вот-вот – и её охватит самое настоящее пламя. Такая погода стояла уже неделю, если не больше. Оттого-то кожа проходящих мимо людей была румяна, намного темнее, чем её прежний оттенок. Правда, бродяги пострадали больше всех: кожа кусками отскабливалась с их порозовевших, как описывал ему Винс, плеч и лиц. Хёд исключением не являлся – его кожа итак была чувствительней, чем у обычных людей, взамен его слепоте, потому любое прикосновение приносило ему жгучую боль. Приходилось регулярно бегать к реке, дабы не сгореть уж совсем. На самом деле, Хёд не понимал, зачем вешать на предметы ярлыки «цвета». От рождения незрячий. Тот и представить не мог, что такое «цвет», как он выглядит, и с чем его едят. Зато разговоры Винса и его (неудачные) попытки словами донести до слепого вид «красок» увлекали в бессонные ночи, когда раны от розг у обоих несчадно зудили. Винс говорил о многом. От обыденных вещей: где он и как вымаливал милостыню, с кем встретился и поговорил; до менее частых или, как выражались бы нормальные люди, неприемлемых: насколько сильно его били старшаки сегодня (так они называли работорговцев), сколько раз его укусил дворовый пёс господина, чей подвал он намеревался осторожно обокрасть, и со сколькими мужчинами за день он видел Меретрикс. Помимо подобного, Винс не боялся раскрывать ему свои секреты. Самые невинные, по-детски забавные; и даже те, от которых кровь в жилах стыла. Однако причиной этому было не установившееся между ними доверие, нет. Ни Хёд, ни тем более Винс, хоть и были друг к другу ближе, чем кто-либо из остальных рабов, даже и не думали считать напарника «надежным доверительным лицом». Всё дело в том, что Винс знал: Хёд не способен никому ничего рассказать. Всё, на что тот годен – жалобно скулить, мычать и делать настолько жалкий вид перед прохожими, что сердце замирает. Но шкатулка для тайн он отличная – поэтому этим пользовались остальные, чтобы скинуть груз с плеч. Хёда даже и не спрашивали, хочет он этого или нет. Он не мог возражать – языка-то у него нет! Да, первое время, когда работорговцы лишили его языка (за то, что слишком много болтал), шутки и смешки от ребят лились со всех сторон. Задумавшись о своём, Хёд как-то и не заметил, что совсем потерял Винса из виду. И куда он уже успел упорхнуть? Опустошать карманы приезжих? Или обворовывать лавки торговцев? Поймают же! И стоило этой мысли промелькнуть в его голове, как слуха Хёда достигли чьи-то крики. Много криков – группа людей бранила и проклинала некого «воришку». Ну вот. Что и требовалось доказать. Ну не умел Винс воровать. Не умел! Проще было взрастить ирисы в Хорисноме, чем обучить этого неумёху скрытности. Сквозь пелену разъяренных криков протискивался задористый смех. Голос уже отчетливо засел в памяти, поэтому понять, кому он принадлежит не составило труда. Незрячий мигом направился в сторону шума, только для того, чтобы помимо брани услышать ещё и топот, удары ног о землю и пыхтение в перемешку с тем самым хохотом. Его бьют, а он коня из себя строит! Не зная, куда себя деть, как помочь напарнику, Хёд метался из стороны в сторону, случайно врезаясь в любопытных прохожих, решивших посмотреть на такое заниматедьное шоу. Ну а что? Дряплого бродягу, покусившегося на что-то явно бесценное толпой запинывают «герои справедливости». Звучит заманчиво? Послышался плевок и бурление. О нет-нет-нет!.. Мальчишка не так далеко от той толпы восторженно заверещал: «Сильнее бей! Ну! Первая кровь! Первая кровь!!!» Паника накрыла с головой. Ну нельзя так! Нельзя!! Он же и умереть может! Из любой передряги вылезал, покоцанный, побитый. Но не настолько же он живучий!! У всего есть лимит. «А этот оборванец что? С ним что ли?» «К чёртям бродяжек!» «Небось надумал обчистить кого, пока шуму навалило!» Всё, что рабы знали – в этом мире каждый сам за себя. На первом месте – собственная жизнь. А Хёд был рабом. И всё, что ему оставалось – бежать. Бежать пока людской вопль не затихнет.

***

- Ты когда-нибудь завидовал кому-то? Хёд утвердительно кивнул. С той передряги прошло около десяти часов. Винс смог выкарабкаться оттуда живым, хоть и с парочкой серьезных травм. Переломанные ребра, руки, кожа в местах разорвана, да так, что кости видны. Старшаки его подлатали, но и от себя поддали, чтобы больше не думал попадаться кому-то на глаза, если хотел кого-то обковырять. Хёду не было стыдно. Что достаточно странно. Он бросил Винса там, в той толпе, но никаких угрызений совести он не чувствовал. Зато сам Винс даже не упомянул об этом. То ли не заметил, то ли проигнорировал. Значит, причин для стыда у него не было тем более. По словам Винса, «смыться» он никак бы не смог. «Обидчики» окружили его вплотную, так, что даже не протиснуться. Но затем прибыл кто-то, похоже, важная шишка, и мучители разбежались кто куда, да так, что пятки сверкали. Понятно, что «объектом зависти» Винса являлся никто иной, как его спаситель. - Да ты даже не дослушал, - Хёд вопросительно хмыкнул, вдруг заинтересовавшийся, что же ещё выдаст его знакомый? - Завидовал ли ты кому-то до такой степени, что хотелось взять и придушить, чтобы он мучался, брыкался. - Настолько сильно, что хотелось убить. - Хотелось занять его место. - Растерзать тело в клочья, расцарапать не загрубевшую кожу. Хёд наклонился чуть в бок, уперевшись рукой в прохладную землю. Винс презирал людей, что хоть немного, но имели более благосклонную судьбу. А тут богач, имеющий влияние, кучу денег, и строит из себя добряка. И слепой уже хотел отключиться от монолога его старого приятеля, как вдруг, услышал неожиданное: - Настолько, что хотелось обладать им. … Ох. Да ему похоже здравый смысл с зубами выбили. Хёд чуть настороженно попялил в пустоту. Нет. Спасибо. Впутываться в такое он точно не хочет. Отрицательно помотав головой, он привстал и попятился чуть в сторону. - Это такое… странное чувство… - Винс сделал паузу. Долгую, тянущуюся настолько же долго, что она могла бы сравниться с временем правления господина Каэля! Пока наконец не произнес, - но оно мне нравится. Я хочу ощутить его ещё сильнее. Молчание. Винсу, кажется, что-то опять взбрело в голову. - Хочу снова увидеть его. Заставить страдать также, как страдал я. Посмотреть, как он себя поведёт, - голос парня становился всё мрачнее, и Хёд был способен представить, насколько страшна его ухмылка. – Будет ли он также мягок? Хёд. – юноша вздрогнул. – Я хочу, чтобы он был моим. … Хёд молчал, не издал ни единого звука. Возразить? ... Знаете. А пусть делает что хочет. Ему нет до этого дела. Что ему нужно, кто ему нужен – Хёда это не касается. Приземлившись спиной на траву, незрячий прикрыл глаза. Поворочался с бока на бок и, игнорируя бредовые мысли напарника, заснул беспокойным сном.

***

На следующее утро Хёд не обнаружил рядом Винса. Поэтому направился прямиком к старому сараю, где работорговцы, недовольно пыхтя, сообщили ему: Винс сбежал.