Омега + Омега. Шелк на запястьях

      От твердого пола, на который мы вчера постелили плед, у меня болит всё, даже те места, которые я никогда в жизни не чувствовал. А я, между прочим, гимнаст. И под утро Влад принимает первое хорошее решение за все наши отношения: он переворачивает матрас, всё еще влажный с одной стороны, и застилает постель.       За окном рано. Еще очень темно. Я лезу к Владу под бок, и он меня обнимает, устраиваясь удобнее. Но он тоже всё себе отлежал, поэтому тянется, пытаясь избавиться от боли в мышцах.       — Бля, — выдыхает он, — чувствую себя на двадцать шесть…       Я прыскаю:       — Такое с тобой впервые?       Его теплое дыхание оставляет на моей коже смешок. Он еще не до конца проснулся и тычется в меня носом, притягивая ближе. Касается кожи губами. И его пальцы начинают блуждать по моему телу…       Мы раньше не проводили вместе выходные. В смысле — мирно. Так, чтобы утром не надо было спешить и чтобы он не катал истерики… Ощущать его сонным и медленно заводящимся от близости очень приятно, и я закрываю глаза. Матрас неожиданно мягкий после твердого пола, и я будто проваливаюсь всё глубже в облако.       Он скользит рукой по моим ребрам, потом спускается на поясницу, притягивая ближе. Его нагое тело — раскаленное, и мне от него жарко. Он слегка задевает зубами мочку моего уха и впивается пальцами в бедро. Он придавливает меня своим весом.       И я прошу:       — Только без жесткого секса с утра…       Он усмехается:       — Нежный зайка.       Его хриплый ото сна голос пронимает меня до мурашек. Но он притормаживает. Чмокает меня в губы. И улыбается:       — Даже не знаю, как долго растягивать тебя, Женя...       — Может, лучше я тебя?       — Меня не надо...       — Жаль... Я бы немного тебя помучил...       ...огибая все эрогенные зоны, пока он весь не станет одной сплошной эрогенной зоной.       Влад спрашивает:       — Как насчет того, чтобы я помучил тебя?       Мне смешно:       — Ты не умеешь...       — Да что ты?       — Ты всегда голодный и срываешься...       Это по-своему мне льстит и доставляет. Он говорил в самом начале, что теряет контроль редко, но, вообще-то… то ли он наврал, то ли из раза в раз замалчивает комплименты.       Влад говорит:       — Только у тебя терпения вагон и маленькая тележка...       — Хочешь?       — Что? Твое терпение? Еще как.       Я смеюсь:       — Нет... Немного тебя помучаю? Будет приятно...       — Когда будет приятно тебе?.. Чтобы ты расслабился...       — После долгой-долгой прелюдии... Я могу тебя научить.       — Да что ты, девственный зайка?       — Уже не девственный…       — И чья заслуга?       Если я спрошу, считает ли он, что заслужил мою девственность, он, наверное, психанет…       Я пытаюсь уложить его на спину и забраться сверху, и мы возимся в постели.       — Ну пожалуйста, Влад...       Он вздыхает и сдается.       Отстраняюсь и всматриваюсь в полумрак тихой комнаты. Где-то видел на полу розовую ленту… Я поднимаю ее, чтобы связать ему руки.       — Женя… Ну что у тебя за наклонность…       Я расплываюсь:       — Это чтобы ты не мешал…       Он снова вздыхает. Садится, протягивая мне запястья. Я накидываю на них шелк. Прохладная лента скользит между моих пальцев и по коже Влада, и я делаю несколько оборотов, скрещивая ее один раз, прежде чем мягко затянуть, соединяя его руки. Затем я вяжу узел — и повторяю. Влад всегда заколдованно наблюдает. А потом врет, что ему не нравится...       Он поднимает взгляд.       — Ты это любишь?.. обездвиживать?       Ну… скажем так, фиксирующая ткань мне привычна… и в случае с Владом лента позволяет чуть больше управлять характером нашей близости. Я знаю: он тогда не перехватит инициативу.       И я шепчу ему на ухо, завязывая последний шелковый узел:       — Я люблю, когда ты послушный...       — Манипулятор, ясно.       Я смеюсь. Он подносит ленту к носу и вдыхает мой запах. Закрывает глаза и падает на постель… У него такая плата за секс со мной — быть пойманным и связанным. Может, он даже когда-нибудь смирится…       Склоняюсь к нему. Прикасаюсь губами к его пальцам, игнорирую ленту и спускаюсь на запястья… я целую всё ниже, а затем подныриваю под его связанные руки, вынуждая его обнять меня за шею, и он тянет к себе. Я уже выучил, как нужно целовать его в губы, чтобы он не беспокоился о пирсинге. Он часто фиксирует мою голову, но сейчас я проделываю это с ним. Соединяя его властный жест с медленным движением языка.       Когда губы становятся влажными от поцелуя, я начинаю оставлять следы на его коже, постепенно смещаясь вниз. Руками тоже. Останавливаю ладонь у него на сердце: оно быстро стучит, хотя его грудь мерно вздымается и дыхание пока глубокое.       Никогда не знаю, как поступить с пирсингом на аккуратном, вдавленном пупке. Влад везде красивый, но здесь — особенно, и мне что-то хочется сделать. Только сережка слишком острая, чтобы обводить ее языком, а кожа слишком нежная, чтобы не бояться ему навредить. Так что я просто оставляю легкий поцелуй, чтобы он знал: тут мне тоже нравится…       Устраиваюсь между его ног, усаживаясь на колени, и помогаю ему рукой, чтобы он приподнял ногу. Касаюсь под коленкой пальцами, губами — молочной кожи на внутренней стороне его бедра.       И выдыхаю полушепотом:       — Здесь бы тоже отлично смотрелись цветы…       Я целую, чтобы показать, где именно:       — Здесь… и здесь… и здесь…       Он за мной наблюдает, опустив глаза и ресницы, чуть отодвинув в сторону скрепленные запястья. Его дыхание учащается, а член подрагивает от напряжения.       Я спрашиваю:       — Как думаешь, что пойдет мне? Если не цветы…       Он усмехается, запрокинув голову. Я читаю на его лице утомленное «опять». Не опять, а снова. Я не отстану теперь с татушкой…       И говорю:       — Всё еще хочу тут…       Он открывает глаза, чтобы посмотреть на низ моего живота… но роняет взгляд на мой член и притягивает меня ближе ногами. Потому что ему нравится, что я тоже возбужден.       Я показываю себе на ребра сбоку:       — Или здесь…       И мне важно знать:       — Где ты хочешь потом меня целовать по контуру?       Он выдыхает:       — Женя…       И я вдруг интересуюсь шепотом:       — А тебе нравится, как я выгляжу?       В смысле — мое тело. Когда он смотрит на меня вот так, когда я нагой перед ним.       — Очень.       — Даже если я омега?       — Особенно если…       — Почему ты не сказал раньше? Я бы не прятал себя за тряпками. Я бы тогда, может, оделся во что-нибудь провокационное… Чтобы ты провожал меня взглядом из лифта…       Он закрывает лицо, выдыхая в ленту усмешкой. Я провожу ладонями по его бокам… замечая снова, что он накаленный. Просит меня расслабиться — и не может сам. Но ему легко помочь, просто проникнув в него… Со мной это не работает.       Я целую цветы, которые ближе всего к его обнаженному лобку. Я целую их по контуру. По тонким линиям на лепестках.       Он касается моей головы одной рукой, сжимая волосы пальцами. Чтобы такое проделать, ему приходится терпеть, как лента передавливает запястья.       Он инстинктивно подается бедрами навстречу. Головка начинает блестеть, и я дарю ей маленький вакуумный поцелуй, спускаясь языком на штанги. Влад в ответ дарит мне шумный судорожный вдох через сжатые зубы, а еще пытается надавить мне на затылок.       Я отстраняюсь и вхожу в него пальцами. Нахожу маленькое набухшее уплотнение внутри шелка его тела, и он срывается на стон, подставляясь и насаживаясь. Он хочет получить больше. Но я просто оставляю его пустым, наклоняясь к нему с вопросом:       — Спорим, ты бы сейчас не сдержался?       Он не спорит:       — Ты бы уже скулил.       Я забираюсь на него, чтобы сесть сверху, раз такое дело. И прижимаю напряженный член к его животу и немного ерзаю на нем, позволяя ему почувствовать, что я хочу его и он мог бы сейчас с легкостью войти. Потому что ему точно не светит.       — Женя, какой же ты…       — Какой? — я замираю на нем, расплываясь. — Скажи.       Он говорит серьезно:       — Несносный.       Я отлипаю от него и опускаю взгляд. Его член из-за меня немного мокрый. Интересно, что Влад чувствует по этому поводу? Когда его касается прохладный воздух.       Возвращаюсь обратно, хотя Влад пытается удержать. Ему очень неудобно со связанными руками. Но он обхватывает меня ногами, и я задумчиво приставляю головку к розовому кольцу мышц. Они сразу так хорошо смыкаются вокруг, и я прикрываю глаза. А затем наблюдаю, как он, опустив руки вниз, проходится по своему члену. Но не пальцами. Лентой, связавшей его запястья. Она скользит по нему и темнеет от влаги.       Я вхожу и прошу:       — Не прекращай…       Моя заведенная детка выглядит так беззащитно и уязвлено, когда хочет и не может кончить.       Лента скользит вверх-вниз. Я останавливаю руки Влада и беру его, как он любит: жестко и быстро. До пошлых шлепков наших тел и его громких стонов. И он выглядит так соблазнительно, что я теряю контроль и кончаю раньше. И я наполняю его тело теплом, пока он жмурится и ненавидит меня.       Потом я медленно выхожу и осторожно трогаю его внутри. Я делаю всё медленно, едва поглаживая его, и он хнычет.       — Женя, за что ты мне…       Я выскальзываю из его тела, развязываю ему руки и прошу:       — Повернись.       Освобожденный Влад послушно становится на четвереньки. Не то чтобы я хотел знать вкус своей спермы, но очень тянет еще немного помучить его перед финишем языком. Мне нравится мысль, что он не выдержит и закончит сам… Эта мысль о нем заводит меня по новой…       Но он не дрочит. Он касается пальцами места под самыми яичками, а я отстраняюсь и касаюсь его там же, но внутри. Он срывается на скулеж и отрывистые движения. А затем его тело содрогается.       И он просит:       — Еще, Женя, еще… Сделай так еще.       Я продолжаю двигать пальцами внутри него и помогаю своему члену рукой, потому что он почти отвердел снова. А затем я валю Влада на постель, на спину, хочу видеть его лицо, измученное удовольствием. Я беру его, и он сжимается, не переставая, как за кулисами. Не знаю, как он молчал тогда. Потому что сейчас, кончая, он скулит, всхлипывает и стонет так, что мне кажется: мы перебудим полдома.       Я шепчу:       — Детка, знаешь, что самое плохое? Я только что спустил. И я буду трахать тебя, пока ты не потеряешь сознание.       Влад жмурится, кусает губы и притягивает меня ближе. Он согласен. Он согласен так, что, мне кажется, он бы просил продолжать, даже если бы начали рушиться стены.