Блокада

Впервые за два с половиной года прогремел салют. Борису не хватило пары месяцев, чтобы его увидеть. Так странно было слышать звуки взрыва и не бояться, знать, что свои, и что победные. Молча смотреть, не замечая слез. Семнадцатилетняя Нина оглядывается, видит остальных, таких же, как она, выживших жителей Ленинграда. Они прорвались, дожили! Совсем недавно девчонка, ныне растерявшая все детское, что было в ней, оглядывается, словно надеясь увидеть подле себя своих погибших родных. Вот только она одна. Блокада отобрала у неё всех. Никто из тех, кто был ей близок, не дожил до этого дня, лишь Нина. Все ушли, она осталась. И все же, эта эгоистичная горькая радость, поселившаяся в груди, не позволяет уйти и ей. Если уж во всем этом кошмаре город не сломался, так как могут они отдать страну врагу, как могут теперь сдаться? Девушка делает слабый шаг вперёд, кутаясь в наброшенное на хрупкие миниатюрные плечики обветшалое одеяльце, которое мама связала ей в далеком тридцать девятом году. Было тепло. Совсем не похоже на суровый климат прошлой зимы. Или это Нина не чувствует холода? Что-то в глазах загорается, когда она представляет, как радовалась бы ее младшая сестренка Таня, увидев салют, как любимый Боря с ободряющей улыбкой похлопал бы её по плечу, сказав что-то вроде: «Я же говорил, прорвемся!».   — Прорвались... — слабо шепчет девушка. Некоторые, особенно оптимистичные, уже преодолев недоверие, радуются и кричат. Они будут жить! Кошмар окончен! Кто-то, как и сама девушка, все еще в неверии наблюдает. От недостатка сил многие падают прямо посреди переулка, вряд ли они вновь поднимутся. По крайней мере, они умрут победителями. Те же, кто посильнее, продолжат жить вопреки всему.   И Нина тоже будет жить. Она выжила, а значит не умрёт в этой войне, назло фашистским тварям. За всех, кто умер будет жить, за все их надежды и мечты она будет мечтать и надеяться втройне. Лишь так может русский человек. Она снова смотрит на родные улицы, точно зная, что раз город, раз его жители выстояли, победа точно останется за ними.    В своей тоскливой эгоистичной радости Нина вспоминает всех, кто героически отдал жизнь за то, чтобы она, вместе с другими выжившими сейчас смотрела на победный салют. Первой ушла мама. Будучи и без того слабой женщиной, оставшейся вдовой с двумя детьми еще до начала войны, она не пережила морозов суровой зимы сорок первого года. Декабрь она еще кое-как да продержалась, но к новому году заболела Танечка, десятилетняя младшая сестренка Нины. Отдавая все до крошки детям, мама совсем поплохела. Девушка слабо хмурится, опуская глаза в пол, когда образ матери, совсем безжизненной, прижимающейся к кровати Тани, предстает перед глазами. На улице, по дороге с работы, у нее окончательно отказали ноги, а окружающие, привыкшие к разбросанным вокруг трупам, не смогли определить в ней еще живого человека и прошли мимо. Что мамы нет девочка поняла не сразу. На разбросанные по улицам тела старалась не смотреть, особенно не вглядываться в лица. У некоторых еще были открыты глаза, и пустой безжизненный взгляд вгонял в ужас, тысячей игл впиваясь в сознание. Когда мама не пришла домой, опускать глаза на трупы стало страшнее. Вдруг среди них и она? Искать Нина не начала, испугалась. Да и сочувствующие взгляды соседей, которые, судя по всему, все видели, говорили больше. Тане она объяснять ничего не стала, произнести это вслух казалось непосильной задачей для пятнадцатилетней девочки. Было больно, страшно и одиноко, с мамой они всегда были близки. Но страдать времени не было, и тогда Нина, оставшаяся единственной взрослой в семье, пошла работать на мамино место. К постоянному тянущему в животе чувству голода она успела привыкнуть, как и к обязанностям заботы о сестренке. Страшнее было не чувствовать, а представлять. Девушка быстро машет головой, отгоняя запах жареной картошки, который ей, конечно же, чудится, поскорее старается подумать о другом. Не впадает окончательно в тяжелую пучину воспоминаний о зиме, переносясь сразу в март.    Таньке чудом удалось выкарабкаться и вновь пойти учиться. Нина, нашедшая где-то в закромах материнских вещей икону, впервые в жизни, неумело и не зная текста, молилась кому-то, изображенному на ней, благодарила. Тогда жизнь, казалось, совсем скоро наладится, ожившая сестра была тому подтверждением. Так Нине хотелось думать. За некоторое время они даже успели сформировать рутину. Рано утром вставали, одевались в самые теплые вещи, холодно казалось все время, иногда могли съесть даже по паре скатанных из оставшихся со вчера крошек хлеба и пыли комочков и выпить принесенной Ниной с работы закваски. Тогда совсем хорошо было. Уходили, Нина доводила Таньку до школы, а то ей не хватало роста, чтоб перелезть через выложенные из трупов горки, а обходить их иногда могло стоить жизни. А со школы сама Нина уже шла на работу.   Тяжело было, но не показывала. Всем тяжело было, но никто не показывал, старались поддержать друг друга. Таня после школы шла в очередь за хлебом, а Нина приходила вечером, пыталась тоже принести что-то. Иногда на работе тетя Зина, одна из ее старших коллег, угощала остальных чем-то из дома, хотелось тогда наброситься и съесть все быстро и сразу же, но приходилось терпеть — дома такая же голодная сестра ждет. Однажды, когда Нине было совсем тяжело, весь коллектив, отложив по немного от своих порций, отдал все девочке. Тогда это ее, наверное, спасло. Даже не сама еда, ее все еще было критически мало, но доброта ее сограждан, которые так же, как и она, голодают, заставили Нину бороться дальше. Сейчас они все мертвы, она лично видела смерть каждой, но все еще помнит вкус той каши и умиленные ее восторгом улыбки женщин. Так и жили, стараясь не вспоминать о том, что живут в блокаде.    В сентябре сорок второго она встретила Борю. Такой же, лишенный всякой детской радости взрослый ребенок, он пришел работать туда же, где и она. Вначале они не общались, сил не было. Все только работали, перекидываясь временами парой фраз. К тому времени старая одежда Тани уже была ей не по размеру, большая и короткая. Нине пришлось перешивать ее всю ночью. Снова стало тяжело, к голоду и усталости добавился недосып. И вот тогда Боря впервые предложил ей свою помощь. Они вместе пришли к ним домой, поели. Борис, как оказалось, тоже остался один. Нина разворачивается на пятках и заходит обратно в дом. Улыбается, вспоминая, как впервые с начала блокады смеялась с его глупых шуток, сидя на их кухне и перешивая одежду. У Бори получалось плохо, он то и дело ронял иглу, теряя ее в тусклом освещении, но виду не подавал. С тех пор они почти каждый вечер проводили вместе, занимаясь разными бытовыми делами. Жить снова стало полегче.   В Новый год они впервые поцеловались. То был слабый и неумелый поцелуй, больше походивший на случайное столкновение лбами, но от чего-то стало даже жарко. А потом дарили подарки. Нина, до этого выменявшая свой когда-то модный шарфик и сапожки на мешок картофельных очисток, приготовила драники, Таня нарисовала по рисунку для нее и Бори на каждой стороне листа, а мальчик каким-то чудом достал две конфетки. Дома запахло едой.    Нина садится за стол, вертит в руках Танин рисунок. Тот самый, который она подарила ей на Новый год. Три человечка держатся за руки и улыбаются. А на фоне чистое небо и светит солнце, никакой войны. Старшая тогда пообещала обязательно повторить рисунок в жизни, когда все закончится. В апреле, за пару дней до собственного дня рождения, Тани не стало. Их жизнь шла размеренно, Боря окончательно стал жить с ними, вторая зима уже была позади и не случалось ничего, что могло бы хоть как-то предупредить. Просто война в очередной раз напомнила о себе. Танечка попала в обстрел. Теперь их оставалось только двое. Нина думала, что сойдет с ума: ее с таким огромным усилием налаженный мир перевернулся стремительно, не давая шанса опомниться. Вокруг снова стало холодно, а жить – невыносимо. Нина уже привыкла к смертям, реагируя на них так, как реагируют обычно на дождь – буднично. Она была уверена, что растеряла умение чувствовать эмоции, что больше не может удивляться или грустить, но смерть сестры по-настоящему выбила ее из колеи. Объятия Бори грели, иногда даже согревали, но ненадолго. Не хотелось ничего: ни работать, ни двигаться, ни жить. Но жить надо было. Тяжело всем, все кого-то теряют, но не сдаются. Если сдадутся, Гитлер исполнит свой план. И Нина вставала каждый день, продолжала работать в несколько раз усерднее: лишь бы фашисты не победили. Боря сильно ее поддержал. Они даже находили в себе силы целоваться под луной, согревая друг друга. Поцелуи становились все более умелыми и чувственными, совсем как у взрослых. У них вообще все было как у взрослых: быт, работа, вот только в шестнадцать лет они все еще были детьми, пусть и слишком взрослыми. Со временем Нина вновь научилась жить, теперь и без сестры.    С Борисом они уже планировали свадьбу. Обоим нравилось фантазировать о совместной жизни после войны, хотя знали, что она, возможно, не наступит. В их идеальном мире все наконец закончится, Ленинград восстановят, а сами они получат образование и поженятся. Вот тогда-то и заживут! Нина хотела стать учительницей, а Боря архитектором. Потом они бы обязательно завели ребенка, а, может, и не одного. Каждый день вечером они вместе сидели в полутьме той же кухни, заполняя свои мысли мечтами о счастливом будущем. Тогда есть переставало хотеться, и откуда-то появлялась твердая уверенность в завтрашнем дне. Вот завтра точно объявят по уцелевшему радио о победе! А пока оставалось верить.    Но завтра так и не наступало, ни через один день, ни через два и ни через три. Они ждали, весь город ждал и верил, работая не покладая рук во имя победы. Восьмого сентября сорок третьего блокаде исполнялось ровно два года. «Эх, Нинка, вот закончится все, нутром чувствую! Победим мы этих варваров, и все у нас будет! Два года прорывались и сейчас прорвемся,» — каждый раз подбадривал ее Борька, а Нина верила. Каждому его слову верила.    Девушка горько усмехается, нежно проводя по шерстяному платку, Бориному платку. И ведь действительно, не соврал. Блокада прорвана, победа за Ленинградом. Вот только он ее не увидел. Ее последнего близкого человека, ее друга, первую любовь и жениха не стало в октябре сорок третьего года, два месяца назад. Борис, как подобает истинному мужчине, погиб героем. Город в очередной раз обстреливали, и, как рассказали Нине, Борис закрыл собой потерявшегося ребенка. Даже думая, что сил на слезы не осталось, девушка помнит, как несколько соленых капель скатились по щекам. За пару дней до этого они пообещали друг другу дожить до конца блокады. Нина сдержала обещание, а Боря остался героем. Что тогда, что сейчас, несмотря на ноющую боль, она гордится им. Гордится и помнит, как помнит маму, как помнит Таньку и добрых женщин с работы. Всех помнит.    Нина тяжело вздыхает, вставая со своего места, плетется обратно на улицу. Кто-то уже успокоился, а кто-то все еще плачет от счастья. Вот и все, больше они не будут слышать ненавистные выстрелы, блокады больше нет. Надо бы поблагодарить солдат, воодушевить их на окончательную победу. После всех страданий, всей боли фашизм просто не может победить. Семнадцатилетняя Нина не обращает внимания на несколько седых прядей и слезы, рекой скатывающиеся по щекам. Все-таки ее радость не эгоистична, ведь радуется она не только за себя, но и за весь город, страну, ее жителей, что пережили этот кошмар и не сломались.

Скоро начнется нормальная жизнь.