Ночь

Стояла сентябрьская ночь. Холодный дождь тарабанил по стёклам, и грохот их отзывался по всему дому. Ливень был. Непроглядная темень и туман вдалеке. Там, наверно, градусов 9, не больше. Отличная погода для прогулки, чудеснее её у нас уже не будет. На самом деле, Пугода в тот момент не совсем волновала погода, ему просто хотелось выбежать из своей же постройки, которая служила ему домом. Дом, в случае обычного человека, конечно — это место тёплое, приятное, дающее ощущение уюта, комфорта, безопасности. Там, где в случае наличия сожителей тебе скажут «привет», и ты не убежишь. Туда хочется возвращаться. Но для Пугода сейчас это место — ни дом, ни кровля, ни укрытие — пыточная. Хотелось выбежать, и на одном дыхании, не останавливаясь, бежать до ближайшего человека, чтобы вот так, беспардонно, ввалиться к тому на базу без объяснений и, упав где-то на полу, расплакаться. Никогда такого не было, и вот опять. Может, раз третий за неделю. Прошло слишком мало времени. С того момента, как он встретился с Лололошкой, поистине удивительным мироходцем, прошло… Ну, определённо какое-то время. Безусловно достаточное, для того, чтобы привязаться, наверное. Пугод не уверен. Справедливости ради, после Лололошки Пугод не мог быть уверен вообще ни в чём. Его точно стоило ненавидеть за это. И Пугод ненавидел, но, жаль, недостаточно, чтобы не желать его возвращения. Отвратно было до жути, когда он это понял, а теперь лежит на полу, задыхающийся и потерянный, не может думать ни о чём другом. Лишь желать, чтобы мироходец вернулся. Возможно, его ситуацию можно было описать как «вы не боитесь, потому что вас не пугали». Пугод не верил, что может быть подвержен такому. Он знал, что люди — вещь приходящая и уходящая. По разным причинам. Все мы растём, меняемся. Это нормально. Зависимость — странная штука, неадекватная. В каком-то смысле, он считал, что из-за осознанности и осведомлённости у него был иммунитет. И может он действительно был. Продолжая и доводя аллегорию с болезнью до абсурда, можно сказать, что Лололошка и отношения с ним — новый и пока неизвестный науке штамм. Он определённо поразил Пугода полностью. Можно ли сказать, что ты победил, если твой оппонент не сопротивлялся? С трудом поднимая своё грузное тело с пола, Пугод опирается на стену и потирает отяжелевшие веки, в попытках сделать взор ясным и не затуманенным, тумана было и так достаточно, а ясности катастрофически не хватало. Он не помнит, как так вышло. Они познакомились на третьем сезоне. В затишье, Лололошка появился вместе с остальными новичками. Не лучший момент жизни. Для него — путешествия. Общение в начале не очень-то и шло, так как у Лололошки были какие-то абсолютно непонятные для Пугода (да и для остальных) эфемерные цели. Мироходец молчалив, может, даже слишком. Было забавно пытаться разговорить его. Сейчас Пугод думает, что это была наибольшая ошибка в его жизни. Ему не стоило проводить с каждым разом всё больше времени с мироходцем, вытягивать из него истории, в целом контактировать с ним — ошибка фатальная. Теперь мучается. Весь изнемождённый, обезвоженный и взвинченный, Пугод выходит из комнаты. Идёт по кажущимися ему бесконечными коридорам, жмурясь от яркого света ламп и прочего освещения. В мыслях он материл себя за такое решение, не осознавая, что этот гнев мимолётен, любые мысли сейчас — импульсивные, а то решение с освещением — верное. Пугод шёл, спотыкаясь об свои же ноги, которые изо всех сил, кажется, старались спутаться. Он не пьян, но в состоянии аффекта. Дышать было тяжело, руки тряслись, а сердце билось как бешеное. Отвратительно. Судорожно он расстёгивал пуговицы на пиджаке, чтобы снять его. Когда вещь была сброшена, Пугод оттолкнулся рукой от стены и, теперь уже бегом, покинул здание. Бежал без оглядки, без всякой мысли. Интересно, а Лололошка также сбегал из других миров? Мироходец был слишком притягателен. В памяти свежи приятные воспоминания, как Пугод пытался затащить его в надзиратели, как они вместе строили, как жили. И вроде неплохо жили. Неожиданно, когда после долгого одиночества, ты просыпаешься не один. Когда тебе готовят завтрак. Странно, когда ты отказываешься от дел, чтобы повзаимодействовать с ним, или втягиваешь его в них. Когда соглашаешься на объятия, будучи человеком не тактильным. А теперь этого нет. Привыкание произошло слишком незаметно. Кто же знал, что Лололошка окажется неспособным любить? Пугод сменил расписание, когда был с ним. Странно, но как-то вышло разгрузить дни и стать более свободным. Теперь же он уверен, что лучше бы сидел и разбирался с делами, ведь так проблем было бы куда меньше. Жаль, что слишком поздно понял, что это опьяняющее состояние влюблённости. Хотя их отношения не были слащавыми. Просто перед Лололошкой Пугоду отчего-то хотелось представать в куда лучшем свете. Они не держались за руки, не целовались украдкой. Чистая дружба. До того момента, пока не захотелось большего. Наверно, всё произошло слишком быстро. Пугод весь промок. Ветер был холодный, но ему не до него. Пугод бежит, сшибая всё на своём пути. Он не разглядывает и не вдумывается, просто ноги несут его куда-то. Несмотря на всё, холодный дождь действовал отрезвляюще. Жаль, правда, что это привилегия лишь для думающих, коим Пугод сейчас не является. Во рту появился вкус металла, а ноги начали подкашиваться. Но останавливаться было нельзя. Он бежал долго, достаточно, чтобы устать, но недостаточно, чтобы бросить это. Ощущение беспомощности давило, а бег давал возможность притупления чувств. Помнит ещё, как надеялся на ответ. И вроде знал, что ничего не выйдет, а всё равно пытался. Поняв, что дело пахнет керосином, Пугод решился на этот шаг. Он пошёл к Лололошке, и, видимо, проиграл. Мироходец после признания попятился назад, прожигая оппонента взглядом. В глазах, кажется, виднелось сочувствие, а может и нет, и это всё больная фантазия. А может этого и не было всего? Ни Лололошки, ни их дружбы, а может, и самого Пугода не было? Всё лишь чей-то сон при лихорадочном бреде, неспокойном и болезненном. В любом случае, мироходец не умел любить, и это было ожидаемо. Неприятно терять дружбу с уже крайне близким тебе человеком, но такое случается, такое происходит, люди теряются и это нормально. Лололошка ушёл. На начале четвёртого сезона. Пугод был свидетелем. Мироходец смотрел на него с некой толикой сочувствия и непонимания. Он, может, и хотел помочь больному, вот только в делах любовных был совсем не ахти. За кучу путешествий так уж вышло, что опыта отношений у него не сложилось. Они стояли. В абсолютной тишине, перебиваемой лишь глухим шелестом листьев. Друг напротив друга стояли теперь уже два знакомых. А потом Лололошка ушёл. Рассыпался в голубых искрах, покидая этот мир. И Пугод никак не мог его остановить. Мироходец — человек свободный, свободный от предсказанной судьбы, от вражды и от молвы, и, конечно, от любви. Первые дни после его ухода, на удивление, прошли очень легко: Пугод просто вернулся к своим делам, вроде как забив на всё. Всё пошло своей чередом, всё вернулось в норму. Пришли новые люди, и всё было хорошо. Вроде. Через какое-то время, не так много, к Пугоду начали приходить игроки, его друзья, пытаясь что-то выведать, кажется, про его состояние. Странно, ведь с ним всё было в порядке. Его это, конечно, доконало, и он с головой погрузился в свой сервер. Быстро потратил попытки на трёх экспериментах с баном за смерть, кучу раз вышел в открытое море без батискафа на 150-м, на 34 засел в лаборатории и что-то сделал такое, он уже не помнит, что ему сказали проспаться и приходить только в нормальном состоянии. Пришлось вернуться на майншилд, начать снова слушать людей, и торопливо, в его манере, отвечать. Там куча всего происходило. И он вроде участвовал во всех замесах, а вроде и не он это был. Начал догадываться, что что-то не так, когда открыл глаза, а над ним — столпотворение, и у всех лица размытые, он уже не помнит, кто там был, не помнит, как его поднимали, и кто довёл его до базы, после, кажется, слёзных просьб оставить его. Начал понимать, что всё плохо, когда перед глазами повисла какая-то вечная пелена, делающая всё размытым. Воспоминания стали похожими на калейдоскоп. При попытке собрать всё воедино, голова отзывалась болезненным звучанием. Понял, что всё хреново, когда время совсем спуталось, а конечности перестали подчиняться. Всё стало совсем плохо, когда синяки под глазами стали перманентными, белки покраснели, волосы отрасли и спутались, щёки стали совсем впалыми, со шрамами от бритвы, гигиену он всё-таки старался соблюдать. Кожа побледнела, и он стал похож, пусть лишь отчасти, совсем немного, но факт есть факт, на осунувшийся труп. Осознал пропасть и тяжесть всей ситуации, когда сам это заметил. Ему, конечно, стоило обратиться за помощью, и он хотел, правда хотел. Вот только общаясь даже с таким близким другом, как Модди, после вопроса о самочувствии, он чувствовал агрессию. Чувствовал, как кулаки сжимаются до хруста, а в мыслях он уже дробил тому скулы. Он смог лишь сухо протараторить через сжатые зубы что-то наподобие «прости, мне пора», после чего развернуться и сбежать оттуда. Когда к нему приходил Жираф, он лежал. Сказал лишь, что с ним всё в порядке. Что ему не плохо, просто мучает жажда. Кажется, просил оставить его. Не свойственно Пугоду, но что поделаешь. Хорошо, что он перестал контактировать с людьми, иначе бы точно спился. Ну, он так считал. В какой-то момент Пугод споткнулся, и на всей скорости полетел в какой-то овраг. Пару раз зацепившись за ветки, он порвал рубашку, и, кажется, штаны. Побившись о камни, он наконец-то докатился до самого глубокого места. Он не сопротивлялся. Раз его сюда принесло, значит был здесь какой-то сакральный смысл. Так считал Лололошка, теперь так считает и Пугод. За время сожительства он много чего перенял от мироходца. И, как бы это ни было странно, он был благодарен за это. Поблагодарил бы, вот только возможности всё никак не предоставлялось. А теперь, скорее всего, никогда и не представится. Ноги болели до одури, цилиндр слетел при падении, и теперь единственный целый глаз слезился, а из портала текла чёрная слизь. Тоже, наверное, слёзы, вот только он один с такой проблемой на сервере, и спросить ему не у кого. «На небе звёзд много» — думает Пугод. К моменту падения дождь закончился и небо отчистилось. На небе сияла куча красивейших звёзд, как в августе. Только это был сентябрь, с внезапным холодом. И теперь, лёжа в какой-то луже, Пугод пытался отдышаться, пока тело начинало морозить. Весь мокрый, он лежал и смотрел на звёзды. А ещё он плакал. Безусловно, это не конец, но мысль о смерти стала теперь ему постоянным спутником. Он не мог попросить помощи, потому что считал себя виноватым ранее, а теперь — потому что у него голос охрип, и любое слово вставало комом в горле. Теперь Пугод, охрипший, продолжил лежать, закрыв рукой лицо и свернувшись калачиком. Он уже не плакал, просто лежал. В тишине, которую перебивал лишь шорох листьев. В тени деревьев. Овраг, кажется, был достаточно глубоким, чтобы из него не было возможности вылезти в таком состоянии. Дыхание успокоилось, в какой-то момент даже пропадало. Странно, но сейчас он не боялся смерти. И это он, Пугод, который до одури ужасался одной только мысли о забвении. Он, конечно, сейчас встанет, для начала хотя бы на колени. Хотелось бы. А может и не встанет. Он затихал — то ли был при смерти, то ли засыпал. Что-то мерещилось, а в ушах звенело. Что-то звучало, чей-то голос, убаюкивающий такой, успокаивающий, ласковый, тихий. Так вот она какая, ваша смерть? Стояла сентябрьская ночь.