agony

Зависимость. Она пропитывает каждую клеточку тела, убивает медленно, с пристрастием. Ты чувствуешь, как близка твоя гибель, ощущаешь вокруг мертвенно холодный трупный запах. Он на рецепторах, в химических ожогах под носом от едкого порошка, в твоей голове, в твоем сознании, буквально везде. Смерть преследует, стоя за спиной, где бы ты ни был. Будь то пропитанная сигаретным дымом потрепанная квартира матери, или ночной клуб с оглушающей чувствительные перепонки музыкой. Она наступает тебе на пятки в смердном туалете под колесом экстази и душит своим присутствием в твоей собственной ванной с косяком цветочка. Ты знаешь, что зависим. Ты лично знаком со смертью за своей спиной — она твой верный друг и товарищ. Уже настолько хорошо знаешь, что не становится так жутко во время очередного прихода. Знаешь, что не умрешь, но все равно надеешься. А смерть смотрит с усмешкой, наблюдает за твоей болью и обнимает ощущением своей непосредственной близости на какие-то несколько минут, пока тело пытается справиться с невыносимой агонией. От этого и ловишь кайф, от ощущения близкого конца. Уже не боишься умереть, как когда-то, но и не наслаждаешься эффектом от дури. Тобой движет зависимость. Именно она вынуждает идти на крайние меры, чтобы получить дозу. Именно она умоляет снова схватиться за косяк. Именно она сидит в тебе и потешается, когда ты срываешься. Зависимость. Феликс ненавидит свою зависимость. Он впервые попробовал Ешку в семнадцать. Сейчас он без раздумий дал бы семнадцатилетнему себе по лицу. Та ночь затерлась в памяти подобно ступившейся игле, но Феликс уверен, что именно тогда вся его жизнь сломалась и покатилась к чертям собачьим в полную задницу. Хотя, чего уж греха таить, ломаться и так было нечему, да и катиться пришлось не так уж и далеко. Поэтому скорее тот вечер был просто последним чистым в его жизни. Сейчас он проклинает и мать, в очередной раз напившуюся в хлама, и себя, не выдержавшего дежурного скандала, и треклятый клуб, первым попавшийся на пути, и Хенджина, давшего ему «по доброте душевной» первую в его жизни таблетку за красивые глазки. Особенно, Хенджина. Феликс не помнит зачем и почему сделал это, но отчетливо помнит свой первый в жизни приход. Было ли это чем-то фееричным? Однозначно. Стоило ли последующих мучений? Отнюдь. Но есть тот, кого забыть не получается. Хенджин. Хван Хенджин. Гребанный ННН. Феликс как сейчас помнит доброжелательную улыбку и дерзкое, до тошноты ломающее: — Сегодня я спонсор твоего веселья, куколка. Феликс увяз в этом всем дерьме из-за него. Сам того не понимая, попал в лапы смерти. Его смерть — три Н: Hwang Hyunjin Highs. Хенджин — диллер. В его руках была его жизнь и смерть, его судьба. Заботило ли это Ликса? На тот момент, к сожалению, нет. Ему было семнадцать, у него была гора проблем и не было выхода. Зато был Хенджин. А Хенджин был взрослым, самостоятельным и счастливым. У Хенджина были наркотики и не было проблем. Феликсу так казалось. Потому что были наркотики. Много. В свободном доступе. Ли плохо помнит начало их своеобразных отношений. Они просто появились на общей почве, да и все, большего и не нужно было. Зато Ликс отчетливо помнит как хорошо ему было под своей первой, второй, двадцатой дорожкой кокса. Им обеим было хорошо. Феликс не чувствовал боли, становился раскрепощенным и энергичным, а Хенджину было этого достаточно. Их отношения строились на наркотиках, но Хван убеждал, что они друг друга по-настоящему любят, что их отношения здоровее всех здоровых. Феликс, получив хоть какое-то внимание, действительно верил и думал, что любит тоже. Если десять раз сказать умному, что он дурак, на одиннадцатый он и сам поверит, что дурак. Здесь схема та же, отличаются только действующие лица. Знаете, что самое сатирическое в этом всем? Сам Хенджин, у которого в доме буквально склад всякого курительного и не только дерьма, никогда не был под кайфом. Он изредка выкуривал по косяку на пару с Феликсом, но поведение от этого у него никогда не менялось. Ни от дорожки кокса, ни от косяка марихуаны, вообще никогда. У Хенджина был иммунитет. Ко всему, что дурманило, Хенджин относился безразлично. Он изготовлял, пробовал, сбывал, но сам был абсолютным трезвенником в этом плане. И, знаете, Феликса это какое-то время действительно не торкало. Зачем ему было о чем-то столь неважном задумываться, если Хенджин давал ему всё, что казалось таким необходимым? А под действием наркотиков как-то мало задумываешься что, зачем и почему. Феликсу было хорошо. Феликса снабжали и давали недостающее всегда внимание, этого было вполне достаточно, чтобы временно забыться и абстрагироваться от дотошного окружающего мира. Так проходили месяцы. Хенджин приводил его к себе, давал выбор среди десятков видов Хайса и наслаждался компанией убитого наркотиком Феликса. В таком виде младшего почти всегда тянуло трахаться, а Хенджин никогда не отказывал ни себе, ни ему в удовольствии. В некоторых случаях он даже мог лечь под Феликса, но в основном всегда был сверху. Не то чтобы Ликс был заядлым фанатом принимать в себя что-то большое и горячее, но вещества в крови требовали хоть чего-то, поэтому выбора не оставалось. Хван всегда брал нежно, но никогда не целовал, к лицу почти не приближался даже. Да он кривился, когда чувствовал запах скуренного десяти минутами ранее каннабиноида. Кривился, чтоб его! Феликс отпраздновал свое восемнадцатилетие в окружении кокса, героина и ЛСД. Наверное где-то в то время он понял, что окончательно увяз. Если рассуждать о проблеме, то… Феликс даже не может сформировать чего-то конкретного. В один момент он просто прозрел и осознание ударило в голову похлеще всякого амфетамина. То, где он находился было полноценным пиздецом со всех четырех сторон. Когда ты куришь травку по выходным с друзьями, поверьте, это еще не так страшно. Даже периодическая развлекаловка с коксом не столь плоха. Страшно становится, когда ты подсаживаешься окончательно. Не просто увлекаешься дурью, а полноценно зависишь от хайса. Ежедневно, без пропусков, ты куришь, нюхаешь, глотаешь, порой колешься — вот, что самое страшное. Это из баловства и голословного убеждения, что можешь бросить в любой момент, перейти в стадию понимания, что слезть с этого уже не сможешь. Наркотики — твоя жизнь. Твоя жизнь — наркотики. Кто-то попадает в это случайно: сначала делает это раз в неделю, к примеру, по субботам, чувствует себя крутым, опасным, уверяя, что о зависимости даже речи не идет, потом втягивается и юзает уже по вторникам, средам… Так развлекаловка превращается в верную смерть. А есть те, которые не то чтобы намерено шли, но мотивов бросать не было. Для них это не развлечение, а способ справиться с чем-то похуже. Эта зависимость еще более жуткая. Феликс себя отнести ко вторым может разве что косвенно, методом исключения. Он не развлекался, а приходил к Хенджину забыться, будто в другой мир. В этом мире не было пьянчуги-матери, школьных задир, учебы и забот о том, что кто-то там, где-то там живет лучше, нормальной жизнью. Он попробовал однажды и просто не смог остановиться, не хотел, не знал. Действительно не знал, что ЭйчЭйчЭйч втянет его в трибуну со смертью, из которой выхода уже не будет. После шести месяцев какого-никакого совместного времяпровождения они что-то друг о друге всё-же знали. Хенджин никогда не боялся открыться и рассказывал Феликсу абсолютно все, что могло его интересовать. Они ведь ходили на почти полноценные свидания, занимались разными вещами помимо наркотиков, просто… Феликсу это было не так интересно, как выкурить что-то новенькое из свежей поставки Хвана. Тогда это казалось нормальным, мол, кого вообще может интересовать бессмысленная болтовня? Хотя, нет. Феликс Хенджина внимательно слушал, пока курил. Ему даже было очень интересно, но скорее он воспринимал такие разговоры просто как фон. Это не важно. Уже не важно. Путем таких разговоров Феликс узнал, что Хенджин врач. У него высшее медицинское образование, он квалифицированный психиатр. С уклоном в наркологию, к слову. Тогда Феликс не задумывался. До переломного момента даже не думал о том, что проворачивает Хван это все не просто так. Не удивительно, что и Феликс под влиянием болтливости собеседника рассказывал о себе все. Даже самое личное, самое сокровенное, то, о чем никто не должен был знать. Он сам вываливал этому человеку свое грязное белье и позволял в нем копаться сколько душе угодно. Не думал. Не задумывался. Не понимал. Понял поздно, когда уже мало что можно было исправить. Феликс понимал, что вряд-ли сможет бросить употреблять. Объективно, шансов фактически не было. Он не надеялся ни на какую дальнейшую чистую жизнь, но хотел постараться выбраться хотя бы в легкую ремиссию, не зависеть от ежедневной дозы. Ликс парень не безнадежно глупый, знал, что с Хваном он этого сделать не сможет. Да и смысла оставаться с этим человеком он не видел. Это никакая не любовь. Феликс ничего даже отдаленно похожего к нему не чувствовал. Ему нравилось внимание и нравился доступ к веществам. В первую очередь доступ к веществам. Их отношения были настолько далеки от здоровых, что можно было смело отнести их к вещам с пометкой «опасно для жизни». Феликс влез в зависимость именно из-за Хенджина, и сам Хван втянул его в это дерьмо намерено. Только вот Феликс по сей день никак не может понять зачем. Когда он без объявления войны просто оставил все подарки Хвана у того на пороге, сменил номер и исчез, Хенджин даже не пытался его найти. А это, если пораскинуть мозгами, не представляло проблемы — Ликс рассказывал где живет и место жительства не менял. Если бы Хенджин захотел, то просто приехал бы к нему. Но ни через день, ни через два, ни через месяц ЭйчЭйчЭйч не дал о себе знать. И хотел бы Феликс выдохнуть со свободной душой, но на Хенджине проблемы, увы, не заканчивались. Феликс держался первую неделю. Его ломало, крутило, но он плакал и терпел. Он думал, что будет нелегко, но не подозревал, что будет настолько больно. На вторую неделю тихий плачь превратился в рыдания в ванной и часы самобичевания в спальне. Спустя еще неделю стало настолько невыносимо, что Феликс старался заглушить мучения чем угодно: сигареты, лезвие, еда, спорт. Ничего не помогало. Было настолько ужасно, что дрожащими руками Феликс писал первому попавшемуся типу и договаривался о закладке. Никогда прежде он так не унижался, но ломка заставляла лезть на стены от болей и Феликс сдался. Он сорвался, но пообещал себе, что это был последний раз. А еще, как оказалось, наркотики, к которым он успел привыкнуть, дорогие. Очень дорогие. Это какое-то время останавливало его, удерживало от покупки новой дозы, но стоило начаться ломке, вся его воля исчезала с лица земли. Так длилось еще около двух месяцев. Феликс понял, что он не может позволить себе любимую дурь и кокс, это слишком дорого для школьника. За неимением лучшего в ход пошел и спайс. Это, наверное, и стало его вторым роковым решением. Феликс не мог бросить. Абсолютно. Ему было не под силу справиться с собственной зависимостью в одиночку, а людей, способных ему помочь, не было и подавно. Раньше у него был Хенджин, но вернуться к нему приравнивалось к поражению в борьбе с самим собой. Вернуться к Хенджину — растоптать себя окончательно. В один из вечеров полумёртвый Феликс, скрутившись над унитазом в не самом чистом туалете того самого клуба, где попробовал наркотики впервые, снова жалел о том, что вообще родился. Он бы убил себя, но сил не хватало. Он слишком слаб даже для этого. За месяцы употребления спайса он превратился в ходячий труп. До этого было хоть и не идеально, но гораздо лучше хотя бы в плане физического состояния. Знаете, хороший, качественный наркотик не убьёт вас, пока вы сами этого не захотите. Пусть это совершенно не полезно, опасно и в какой-то степени для кого-то аморально, но по крайней мере, если вы словите передоз вас хотя бы будут знать от чего спасать. А вот спайс — хрень в тысячу раз опаснее, как минимум из-за своей непредсказуемости. Никто не знает сколько дешманской синтетики набито в твоём косяке, все они разные, с разными дозами. После марихуаны тебе хорошо, ты расслабляешься и отдыхаешь, а после спайса — корежишься в болях и молишь вселенную, лишь бы не сдохнуть в вонючем сортире паршивого клуба. Но выбора у Феликса фактически не было. Спайс — единственный доступный и относительно дешевый наркотик. Он не может отказаться от этого, в тот вечер он понял своё положение и потерял всякую надежду. Из этого ему уже не выбраться. — Давно не виделись, Ликси. До противного знакомый голос будто оглушил Феликса. Ему и так было паршиво — желудок выворачивало, тело ныло, кости будто ломало, и все это сопровождалось теперь и образом Хенджина. Настолько убиться, чтобы такие реальные галлюцинации ловить ещё надо уметь. Вот только, повернув голову в сторону голоса, чтобы убедить мозг в том, что никакого Хенджина рядом нет, Феликс сам в этом засомневался. Слишком, как для галлюцинации, реальный человек перед ним. То ли от осознания, то ли от действия всего дерьма в организме, но Ликса снова вывернуло, на что Хенджин, конечно, не смог смолчать. — Совсем плох стал без меня, — Феликс не разобрал в его тоне насмешки, но предпочёл считать, что просто не заметил в силу собственного состояния. — Так и знал. Диллер сел на корточки рядом с Ликсом и нежно, слишком бережно заправил спадающую некогда светлую прядь за ухо. От привычных, когда-то полюбившихся мягких и светлых волос остались только воспоминания. Никто не подкрашивал и не следил за цветом. Феликсу как-то совсем не до этого было. — Свали, — слабо огрызнулся парень и вздрогнул от ещё одного аккуратного прикосновения к волосам — Хван собрал те на затылке, придерживая, чтобы не мешались, такая своего рода забота. — Уверен? — Хенджин улыбнулся. И снова ни намёка на насмешку или злорадство, только кристально чистая нежность. Феликс эту нежность и заботу проклинал. Поведение Хенджина заставляло задумываться о том, что тот действительно, может, любит его. Подлая аккуратность вынуждала рассматривать вариант отношений с ним и внушала ощущение, будто Феликс… соскучился по этому всему. Но даже если Хенджин и вправду его любил, Ли понимал, что он сам влюблён только в то, что Хенджин ему давал. Феликс был влюблён в наркотики и внимание, но точно не в Хвана. — Выпей, станет лучше, — Хван протянул ему бутылку воды, но Феликс был не уверен, что в этой воде не было ничего еще более изменяющего сознание после спайса. Но если так рассуждать, то после сегодняшней дозы Феликсу уже вряд ли может быть хуже, поэтому он почти без зазрения совести принял из рук бутылку. Ладно, после воды стало действительно на порядок легче, хоть, как и предполагалось, обычной водой там и не пахло. Но на вопросительный красноречивый взгляд младшего Хенджин ответил простым и лаконичным: — Налоксон, ничего больше. Пока Феликс полоскал рот, умывался и приходил в себя после недавнего прихода, Хенджин наблюдал за ним, стоя на входе и опершись на косяк. Младший, конечно, хотел бы быть ему благодарным, но ощущение чего-то неладного не давало покоя. Хван будто ждал чего-то, а Ликс не хотел спрашивать, будто боялся ответа. Не было желания иметь дела с человеком, из-за которого он увяз в этом болоте. — Почему не уходишь? Феликс даже не отвернулся от зеркала, смотрел в то и сжимал пальцы на умывальнике, борясь с желанием вмазать старшему. Присутствие Хенджина раздражало, бесило, давило на голову. Феликс надеялся никогда больше не увидеть этого человека, а жизнь вот так вот жестоко в очередной раз над ним пошутила. — Хочу поговорить, — пожал плечами Хван и провёл взглядом скатившуюся по шее парня каплю воды. — Нам не о чем разговаривать. Им не было о чем говорить. Феликс действительно так считал. Хенджин же, видимо, его ухода по-французски не оценил и намеревался выпытывать все, что его интересовало. — А мне кажется, что как раз-таки у нас есть несколько тем для обсуждений, — Хенджин даже как-то грустно усмехнулся. — Некрасиво уходить, не сказав ни слова. Феликс прикрыл глаза, чтобы не видеть свое убитое отражение в зеркале. Да, может, уйти вот так было и неправильно, но в их отношениях от правильности не было абсолютно ничего. Они неправильно начали, неправильно и закончили. Смысла что-то объяснять, устраивать разборки и скандалы не было. Никто бы от лишнего шума не выиграл. — А что мне нужно было говорить? — Для Феликса этот разговор был бессмысленной нервотрепкой, но не отвечать Хвану он не мог. Тот давил своим превосходством, моральной и физической силой. Все это — еще одна причина, почему он тогда ушел. — Знаешь, Ликси, — Хван сунул руки в карманы джинс и подошел к парню ближе, остановившись в метре за его спиной, — обычно перед тем, как расстаться, люди хотя бы объясняют причину, как минимум предупреждают, что уходят. А ты поступил совсем некрасиво. По спине пробежались мурашки, а следом за ними волна жара. Хенджин необычайно привлекателен и страшен своим умением говорить, держать лицо, подавать себя. Феликс эту его сторону хорошо знал и объективно понимал, что на наигранную учтивость вестись нельзя, но упираться долго не было сил. Если Хенджин надавит — Феликс сдастся и сделает то, о чем дилер попросит. Именно попросит, вежливо и ненавязчиво, но отказать будет невозможно. — Ты не можешь осуждать меня за желание жить. Хенджин удивленно вскинул брови и показательно осмотрелся вокруг. — Жить? То есть, ты хотел жить так? — Будто для пущего эффекта одна из потрескавшихся плиток на стене с противным звуком свалилась на грязный кафель. — Не знал, что тебе нравится жанр ужасов. Феликс лишь на мгновение поднял взгляд к отражению и его чуть снова не вывернуло. Лицо Хенджина за спиной выражало ни то неприязнь, ни то отвращение. Непонятно только к чему: к окружению, к ситуации или к самому Феликсу. Феликс был бы рад последнему. Он молчал, не имея никакого желания продолжать разговор с этим человеком, но Хван, так и не получив ответа, продолжал говорить. — Нет, куколка, ты бы сказал — мы бы решили. Ты же знаешь, я все для тебя. Хенджин сделал шаг вперед, под тяжелым ботинком зазвенело разбитое стекло. Он недовольно поморщился, глянув под ноги, но к Феликсу все же подошел. — Я же думал, что ты любишь нежность и ласку, а ты вот как, — старший прочесал пальцами спутанные пряди и шепнул на ушко: — любишь бороться. Такого Феликс не выдержал. Под руку попался осколок разбитого кем-то зеркала и он замахнулся, правда хотел всадить этот осколок Хенджину в лицо, но не смог. И кто знает, что его остановило — перехватившая его руку ладонь или полный нежности взгляд. Как бы не хотелось признавать, но скорее всего второе. Смотреть Хенджину в глаза приравнивалось к подписанию себе смертного приговора. Есть такие люди. Ты всегда им веришь, вне зависимости от своего желания. Они тебя убеждают одним лишь взглядом, парой мгновений зрительного контакта. Даже если пару секунд назад ты понимал, что все сказанное — абсолютная чушь, ты все равно поверишь, когда посмотришь в глаза. ‭«Эти глаза не умеют врать‭», — мурлычет сердце. ‭«Эти глаза никогда не скажут правду», ‭— кричит здравый смысл. Но ты всегда будешь слышать тихое мурлыканье, потому что этот человек такой. Он заставит поверить во что-угодно, стоит ему только захотеть. Хенджин такой человек. Феликс точно знал, что психиатру-наркодилеру верить нельзя, но все равно велся как в первый раз. — Ты даже не искал меня, — еле слышно прохрипел Феликс хоть что-нибудь в ответ. Игнорирование не даст плодов, Хенджин не отстанет. Старший будто действительно удивился и неоднозначно хмыкнул. — Зачем искать то, что и так у меня под носом? Ты порой такой глупенький, — Хенджин хихикнул и без усилий забрал из маленькой ладошки осколок. Тонкая алая дорожка покатилась от ладони по запястью и испачкала и так мокрый рукав кофты. Хван, проследив за этим, цокнул и добавил: — И неаккуратный. Феликс готов был разрыдаться. Столько усилий, столько мучений, чтобы выбраться, убежать, не зависеть, и все стремительно катилось в пропасть. Он не мог возразить, не мог вырваться, даже шелохнуться было сложно. Хенджин контролировал его. Все это время он просто наблюдал, как Феликс карабкался по скользким стенам вверх и раз за разом падал на исходную позицию. Смотрел за ним, как за рыбками в аквариуме. Хенджин не искал его, потому что сам разрешил уйти, удлинил поводок и создал иллюзию свободы, которая Феликсу не должна была понравиться. Цирковые животные не выживают в дикой природе, а Феликс не выжил бы один в мире наркотиков и борьбы. Ему действительно не понравилось даже то, что Хенджин ему обеспечил, а ведь в реальном мире было бы еще хуже, еще жестче и безжалостнее. Феликса воротило от собственной никчёмности, хотелось разрыдаться, выплакаться, уснуть и проснуться два года назад, чтобы все произошедшее оказалось всего-лишь ночным кошмаром. Но, к сожалению, из всего перечисленного он мог только разрыдаться, что, в принципе, и сделал. Слезы обжигали щеки, застилая собой образ Хенджина. Так было действительно легче. Хван для него — монстр. Монстр, который смотрел с нежностью, обнимал так же, успокаивал и шептал, что рядом, но всем этим делал до той степени больно, что становилось трудно дышать. Феликс понял, что проиграл, когда теплые губы коснулись его лба. Слишком интимно, слишком нежно, слишком больно. Все это слишком. Больше потребности в словах не было — он попытался, не смог, теперь должен был принять свою участь. — Зачем? Почему ты делаешь это? — Единственное, что сказал Феликс, пока Хенджин усаживал его, укутанного в куртку, пропитанную запахом дорогого одеколона, в свою машину. — Потому что люблю тебя. Хенджин сказал это так легко и непринужденно, будто эти слова ничего не стоили, но в то же время его фраза была пропитана искренностью, правдой. Феликс не хотел этого. Пусть лучше бы он врал, говоря это, лишь бы не любил всерьез. Ему не хотелось оказаться заложником чужих чувств, но было уже поздно. Феликс не любил. Не любил и не полюбил бы никогда. Что бы не делал Хенджин — Феликс не сможет этого принять. В его глазах монстр, чудовище, затянувшее его на самое дно. Таких не любят. В чудовищ влюбляются только в сказках, в жизни же — их ненавидят, пока дни всех, кто помнит о содеянном, не будут сочтены. И Феликс понимает, что будет ненавидеть. А ненавидеть того, кто любит, страшно. — Я не люблю тебя, — зачем-то признался Ликс, когда выходил из машины у дома Хенджина. — Я знаю. Хенджин повел его к двери через знакомые розовые кустарники. — Никогда не смогу полюбить. — Я знаю. Ключ провернулся в замочной скважине. Замок щелкнул. — Я влюбился в наркотики. Не в тебя. — Я знаю, Ликси. Хенджин вздохнул. Тяжелая дверь впустила их внутрь. Ничего здесь не изменилось, будто и не было тех месяцев, что Феликс тут не появлялся. Все продолжилось. Снова.

***

Сейчас Феликс понимает что такое пустота. Как ни странно, ему от этого весьма хорошо. Не больно, не страшно, не обидно. Просто ничего. Из знакомых ощущений у него может быть разве что ломка, но и та уже давненько не захаживала к нему. Забавно получается, но Феликс не жалеет о том, что поехал тогда с Хенджином. Но только об этом. Об остальном, конечно, отозваться хорошо нельзя. Он, как и предполагалось, Хенджина ненавидит. Но ненависть эта такая мизерная по сравнению с пустотой, что даже нет смысла о ней говорить. Все прошло. Нет больше слез, истерик, страха и злости. Феликс прошел это уже давно. Осталось лишь одно большое ничего. Оно и к лучшему. Не за чем страдать по тому, чего уже не существует. — О чем думаешь, куколка? Голос мягкий, но такой серый для Феликса, что он просто морщится и тянется за портсигаром. Еще и это прозвище, чтоб его! Хотя, ладно, пусть лучше так, чем по имени. Быть куколкой в чужих руках и буквально, и в переносном значении не так страшно, как оставаться этой же куклой, но с собственным именем. Хенджин пробирается холодными ладонями под рубашку, пересчитывает ребра, гладит впалый живот и оставляет поцелуй на загривке. Ликс уже не обращает на это внимание — поджигает косяк и затягивается. Первая затяжка отзывается горечью в горле, но та хорошо перебивает прикосновения чужих рук, что становятся увереннее, резче. Хван больше не морщится от дыма, не брезгует и целует. Целует рвано и настойчиво, не церемонясь. Феликс кривится и отстраняется, но только из-за того, что хочет сделать еще затяжку. Ему уже и не противно спать с Хенджином, ложиться под него. Это вошло в привычку, смешалось с остальным бытом. Помыть посуду, вытереть пыль, приготовить обед, потрахаться с Хенджином. Секс уже не вызывает ничего, кроме какого-то плотского удовольствия. Грубо или нежно, быстро или медленно, в любой позе и ситуации — Хенджин умеет трахать качественно. Феликс за это получает неограниченный доступ ко всей продукции дилера и оргазм, как бонус. Его все устраивает. Хотя, есть у такого образа жизни и недостатки. От наркотиков страдает организм, и Феликс не исключение. Он пусть выглядит не так дерьмово как в период спайса, но зависимость все же выдают синяки под глазами, уже давно не здоровая худоба, проблемы с сердцем, почками и всем остальным. Но все не так плохо, как могло бы быть. Наркотики с пометкой ЭйчЭйчЭйч качественные. Они убивают так же, но всегда безболезненно, не так быстро и, что главное, — резко. Феликс знает, что умрет, но точно так же знает, что ему не будет больно. Это главное. Хенджин опускает его грудью на стол, и Феликс уже понимает, чего стоит ожидать. Хенджин возьмет его быстро, жестко, без лишних слов и прелюдий. Так даже лучше. Младший делает еще одну затяжку, на пол слетает его нижнее белье. Выдыхает едкий дым, рубашка задирается, оголяя спину. Он даже не пытается понять — Хенджин делает все слишком быстро. Растягивает на скорую руку, целует бегло позвонки и входит литым толчком. У Феликса на это все было три затяжки, немного. Хван не стесняется брать грубо и быстро, оставлять на теле синяки, царапины и засосы. Он метит свое, а Феликс не сопротивляется, пока есть косяк меж пальцев. Хорошая травка в этой партии, импортная. Хенджин двигается резко, Ликс ерзает по столу, уже представляя сколько синяков придется лицезреть в зеркале после этого раза. Но все не так уж плохо — старший удерживает его достаточно, чтобы отделаться парой красноватых пятен на тазовых косточках. Феликс делает еще одну, очередную, затяжку и, повернувшись к Хенджину, выдыхает дым в его сторону. Маленькая месть за все содеянное. Знает ведь, что Хенджин этого не любит. Хван злится и да, физически ему перепадает знатно, но зато в душе становится хоть немного легче. Феликс с ним навсегда. Пока не вздохнет последний раз он будет с Хенджином. Потому что Хенджин зависим. У него иммунитет ко всему, кроме Феликса. Феликс — его личный наркотик, без которого он долго не протянет, сдохнет, как бездомная псина. Хван не отпустит его, что бы не случилось. Пока Феликс дышит — он будет рядом. В последний раз Феликс выдохнет через несколько лет, лежа в постели с любимой травкой. Он умрет со своей любовью, примет свою смерть с удовольствием. Хенджин настигнет его там через неделю после похорон. Не выдержит своего собственного вида ломки. Его любовь была наркотиком, с которого не слезть. За это он и поплатится.

***

Не читай мне рацеи.

Я до последнего вздоха

Дышал наркотой,

Что выставлял ты мне панацеей.

Ты смертью дышал мне в затылок,

Пеплом апофиоза

Красил свежие раны.

Прошу, давай без противных ухмылок?

Мне и так отвратно тебе улыбаться,

Убивая себя,

Жертвуя собственным эго,

Заставляя все тело болезненно сжаться.

Я сдохну в мучении, доволен?

С тобой.

Под тобой.

Но ты-то… тоже мной болен.

Не меньше, чем я наркотой.