Окно

Он понял, что сон рассыпался осколками и что чернота, выстилающаяся перед глазами, не принадлежала забвению, когда почувствовал неприятное першение в пересохшем горле. Поздняя осень за окном дышала холодом, но в квартире царила духота, надышанная семью людьми, клонами, — сейчас такое желанное место ближе к батарее наоборот казалось ужасным выбором: сквозняк по полу и жар в спину сжимал с каждой минутой всё сильнее. Он дёрнулся, затёкшее тело неловко скользнуло по старенькому ламинату, вываливаясь из-под одеяла. Зонтик даже не мог сказать: проснулся ли он из-за тревоги и плохого сна, который уже не мог вспомнить, или это было неудобное напряжённое положение, при котором он чувствовал головокружение и недостаток воздуха. Прищурившись, валет осторожно маневрировал мимо журнального столика и дивана, чтобы не разбудить оккупировавших его червовых; Зонтик едва не окаменел на месте, когда рука Ромео соскользнула с подушек, на которых лежала, и под весьма красноречивое слащавое бормотание седьмого клона задела ногу трефового валета, который по количеству седых волос скоро сможет посоперничать со своим королём. Жар батареи обжёг небольшой участок кожи между полами джинс и краешком носка, когда шестой неудачно задел её, протискиваясь в потёмках по узкому проходу, чтобы найти свои ботинки. Потирая веки, а затем виски, пытаясь избавиться от тяжёлого напряжения, которое нарастало, словно предвестник грозы, и, понимая, что и так в ближайший час вряд ли заснёт, максимально бесшумно выскочил на балкон, в надежде получить освежающего кислорода, которого, казалось, сейчас так изрядно не хватало. Звук петель потерялся за говорящим храпом нескольких клонов в унисон и так и не был никем услышан. Время было глубокое, когда он вдруг проснулся. Зонтик осторожно прикрыл за собой балконную дверь, чтобы она не захлопнулась, но и не пропускала в квартиру так много холода с улицы. Остужающий воздух мгновенно обжёг лицо. Редкие снежные хлопья падали с неба, танцуя в лунном свете; веточки деревьев стали покрываться дымкой первой наледи. Зима действительно пришла рано… Страшно было и подумать о том, как они собираются её переживать: в квартире советской застройки жуткий сквозняк, счета за отопление завывают — а вместе с ними и сам Создатель — где-то с небес из-за заоблачных цен, тёплой (и, что уж греха таить, в принципе любой) одежды на всех не хватает; и если Фёдор сумел отыскать по шкафам пару завалявшихся старых курток и тройку лишних одеял всех сортов, видов и вариаций плотности от толщины простынки до чего-то претендующего на шерстяное, с подходящей обувью были просто огромные проблемы. Да Данте же буквально ходит босиком! Зонтик слегка ударил себя похолодевшими ладонями по щекам. Он пришёл сюда проветриться от неясных мыслей, а в итоге загрузился ещё более тяжёлыми и навязчивыми. Кажется, тревожка, сама собой накатывающая вечерами, действовала и сейчас. Глубокий вдох. Выдох, оставляющий за собою нить пара изо рта. «Давайте решать проблемы по мере их поступления, — говорил Феликс, — Что будет потом, то будет потом!» Валет решился на недюжий для себя риск: распахнул окно, укладывая руки на край недавно наспех остеклённого балкона, что на контрасте с кривыми хлипкими досками смотрелось очень уж нелепо. Если открыть ненадолго, возможно, никто из клонов не успеет почувствовать, как по полу ползёт чересчур пронизывающий ветер. В лицо дыхнуло страшным морозом, отчего ресницы шестого на мгновенье дрогнули. Выпущенный пар призрачно погрел остывающую кожу. Зонтик всмотрелся повнимательнее; улица была плохо освещена: только пара фонарей была разброшена по периметру, часть из которых, к тому же, даже не горела. Всё тот же грязно-серый двор без каких-либо изысков, унылый что ночью, что днём, пока ещё светит блеклое солнце. Звёздочки и Луна утонули в плотных тучах — даже полюбоваться особо не на что. Вот, в черноте можно разглядеть очертания потёртой лавочки вдоль полоски цветастого бордюра, на которой медленно помахивает хвостом спящий чёрный кот. Вид загораживает собой голое старое дерево, тычащее своими острыми ветвями, как какое-то чудовище. А вот жуткий тёмный силуэт припустил вдоль асфальтированной дороги, ловко перескакивая через выбоины и немного проржавевшие канализационные люки, в аккурат в сторону их подъезда… Стой… Жуткий тёмный силуэт?! От осознания Зонтика словно обухом по голове огрели, и вся кровь мигом отлила от побелевшего лица и ушла куда-то в пятки. Иррациональная, совершенно необоснованная паника запершила где-то под горлом, словно тот человек был маньяком, охотящимся прямо за ним, как в каком-нибудь жутком ужастике. Ему определённо не принёс душевного равновесия тот факт, что чёрная фигура вдруг остановилась и, казалось, опасно посмотрела прямо на него. Валет, как ошпаренный, резко отшатнулся от окна, ладонью захлопывая его, и просто чудо, что при своих заплетающихся ногах он сумел маневрировать падение так, чтобы не перевернуть расставленный на балконе хлам и, издав минимум шуршащего шума, просто грохнуться попой на берёзовый пенёк, природа нахождения которого у Создателя, конечно, вызывала ряд вопросов. И прямо сейчас несчастный шестой клон, задыхаясь, с круглыми, как блюдца, глазами, отчаянно пытался найти тот трефовый рационализм и успокаивал себя тем, что, вообще-то, зрение у Зонтика было плоховатым — не так, как у Куромаку, конечно, — но он едва ли разобрать что-то мог со школьной доски, а тут целых десять метров третьего этажа, ночью. Могло и привидеться вполне. С другой стороны, район тут был тихий, за исключением восьми крайне шумных клонов, да и вообще мало ли, кто мог домой в такое время возвращаться? После работы в ночную смену или вечеринки у друга… Успокаивал, успокаивал, пока в окно не постучали. Зонтик, и так порядком натерпевшийся за все короткие две минуты, что он находился на балконе, едва не выпрыгнул прочь из кожи, за десять секунд в красках демонстрируя все возможные симптомы малокровия: хоть в качестве примера в медицинский ВУЗ бери. Перед глазами пронеслись, вместе с парой обрывков воспоминаний из столь короткой жизни, которую валет и понюхать-то не успел, мысли от «Маньяк! Маньяк!», неоновой вывеской мигающей в голове, до «Ты на третьем этаже, кто вообще может стучать тебе в окно?» и «Слуховые галлюцинации — признак шизофрении». Постучали во второй раз, очень уж настойчиво, хотя и негромко, и последняя из них тут же, к большому сожалению, была отброшена, потому что, честно говоря, диагноз невротика смотрелся в это конкретное мгновение гораздо более привлекательно, чем всё остальное, но Зонтик не был настолько удачливым. Он был параноиком, но не откровенным идиотом: мог отличить ветер, бьющий ветки дерева о стекло, и целенаправленный стук. А затем шестой клон услышал протяжный скрип. И понял, что он едва ли как следует повернул ручку, когда закрывал окно. Волосы на загривке встали дыбом уже в который раз, а кожа побелела (хотя, казалось бы, после всего куда уж больше-то!), сердце упало куда-то в желудок, который чувствовал себя так, словно его переехали бульдозером. С правой стороны потянуло большим холодом, чем и так было на балконе, и Зонтик, очень вдумчиво решив, что, если он выживет, для показаний в суде и опознания продуктивнее всё же будет начать в подробностях запоминать внешность нападающего, медленно повернул голову на одеревеневшей шее, как фарфоровая кукла… И тогда внутри всё солнышком перевернулось ещё раз, потому что в тяжёлом ночном пространстве блестели жёлтые глаза, пытливо выжидающие, пока шестой переживёт свою истерику. В глазах заплясали звёздочки, и валет треф определённо словил краткосрочный обморок где-то на секунду, схватившись за голову, пока корпус припал к коленкам. Что ж, плюс был в том, что вызванная им заторможенность определённо успокоила дыхание и сердце. Бедолага глубоко вдохнул ещё раз, ненадолго прикрыв глаза, выдохнул и повернул голову теперь уже спокойно. Относительно. Только противоречивая картинка так и не исчезла. В самом деле, что с этим деревом не так? Рядом с подъездом, прямо перед их балконом, рос старый тополь с тонкими сухими ветками, которые нет-нет, да сломаются. Рос так, что ветви удобно упирались прямо в окно, так что парочка особо экстремофильных клонов и, что необычно, не слишком экстремофильный Куромаку успели с него попадать, ничего, к счастью, не сломав и отделавшись лишь испугом для голубоглазого трефа и синяками. Вот и сейчас сам Пиковый Король, оказывается, обладающий недюжими скалолазными навыками и, видимо, решивший припомнить свои «кошачьи корни», с самым что ни на есть безразличным видом материализовался на более крупной ветке вдоль основания балкона, стоя прямо перед Зонтиком, словно это было пешей прогулкой. И ведь действительно: Пик ушёл на «пешую прогулку» ещё днём, дождавшись ухода Фёдора, и так и не вернулся! Искать волевого короля, к неудовольствию трефового валета, никто не стал — плечами пожали, дескать, Пик же. Так и легли спать, как ни в чём не бывало. Что ж, теперь шестой хотя бы мог объяснить (естественно только самому себе), почему восьмой начал активно глушить энергетики. — Призрака будто увидел, — сухо упрекнул король, скорее всего даже не понимая, насколько он чертовски прав, — Окно чего не открывал? — П-пик? — валет встал прямо напротив, так, что их теперь разделяла только тонкая перегородка из досок, и повёл рукой, не зная, как описать, — Т-ты… как?.. — Значит, ставишь ногу на сучок, рукой хватаешь нижние ветки, подтягиваешься. Серьёзно, как, по-твоему, ещё на деревья залезают? — король боролся с порывом закатить глаза, — Давно тут торчишь, неужели не заметил? Сказать о том, что он до трясучки испугался, принимая Пика за «подозрительный элемент», Зонтик как-то постеснялся и просто отвёл взгляд, нервно сосредоточив его на очень уж опасно подогнувшейся под весом пикового ветке. Где же он всё-таки ходил, Зонтик не спрашивал. — Почему окно? — Все спят, а у меня нет ключей. Ключей в этом доме никому, очевидно, тоже не хватало, и хоть Фёдор и обещал сделать дубликаты, Зонтик был уверен, что в действительности Создатель либо не собирался этого делать, либо ну очень временил, чтобы колоритные внешне клоны вдруг не разбежались по сторонам, как тараканы при включённом свете. Так что они не то чтобы могли выйти дальше своей клетки-квартиры. Ну, то есть, могли, конечно, но только при условии, что им изнутри потом откроют дверь. Не то чтобы Зонтик сильно порывался далеко и часто куда-то уходить. Чего не скажешь о клоне — любителе острых ощущений (причём в области вкусовых, как оказалось, в том числе) с жаждой свободы, коему она нужна, как всем остальным воздух. — А-а… А если бы я случайно не в-вышел на балкон? Пик обвёл взглядом пространство и пожал плечами, как на нечто само собой разумеющееся. «Ночевал бы на улице. В первый раз, что ли?» Зонтика такой ответ заставил заметно понервничать. — Н-но ведь там же холодно! Уже не сентябрь… Да даже если бы был сентябрь! — Но на мою удачу ты подскочил средь ночи, — парировал восьмой, и валет, честно, не нашёлся, что ответить, — Так что переживать не о чем. — Ещё как есть! — удивительно резко возразил валет, так, что голубые глаза праведно горели, — Пик, слезай. Упадёшь ещё и сломаешь что-нибудь! Король, в прочем, не был впечатлён. Даже морщины вернулись под глаза. — Сколько с него падали? Шестой моргнул, на секунду потерявшись, а затем мысленно пересчитал. «Раза так… четыре? Габри даже дважды…» — Вот видишь. И никто так шею не свернул. Зонтик вспыхнул — не хватало только надутых по-детски щёк. «То, что им повезло, не означает, что надо повторять!» А король, широко ухмыляясь, ещё и намеренно, запружинил на ветке, проверяя на прочность, бросая вызов дереву, опасности, трефу, себе. Валета, разумеется, такая перспектива не устроила, и Зонтик то и дело бросал взгляд на поскрипывающую ветку. Ненадолго успокоился, когда король перестал что ветку, что нервы его раскачивать. У Пика на щеках морозный румянец от холодной позднеосенней ночи, беспристрастная ухмылка и конденсат на ресницах. Фиолетовые волосы запутаны пуще обычного, белые клыки сверкают, чёрные глаза по-мальчишечьи горят, а взгляд, когда он улыбается, такой лисий-лисий, что невозможно не влюбиться. От Пика пахнет сырой улицей, опасностью и крепким мужским потом, солёным и терпким на вкус, долго оседающим на языке. У Пика на лице немного вязкого и блестящего кожного сала вокруг носа, вдоль скул и грязь под ногтями, а губы такие обветренные, с жёсткими и колющимися засохшими побелевшими кусочками кожи, где-то обкусанные. У него поверх синего свитера только старенькое чёрное пальто, которое потёрлось настолько, что почти просвечивает, и это удивительно, насколько от простого присутствия другого человека тянет телесным жаром, но в то же время жутким морозом снаружи. Зонтик загипнотизирован, как крошечная мышь перед гремучей змеёй, его веки волнительно трепещут. Шестой замечает ярко разгоревшийся красный огонёк в глазах напротив и, словно мотылёк, летит на свет, чтобы сгореть. Между ними сантиметров двадцать, и восьмой перемахивает их одним разом, напористо привалившись к чужим губам, когда глотает пар, который треф выдыхает в восхищённом вздохе. Пик мажет с уголка, мнёт нижнюю губу и вспархивает, чтобы потянуть клыками верхнюю, осторожно, не разрывая до крови. Когда он задевает своей щекой щеку валета, кожу обдаёт морозным ожогом, и лёгкое жало боли от холода прокатывается по лицу, пока совсем не заглушается горячим смущением, разливающимся красным по скулам, ушам, носу тихо хныкающего валета. Поцелуй Пика — нападение, которое он ведёт, как дикий хищник, а может, как гениальный полководец, может, всё сразу — и восьмой наваливается, сдавливая чужие губы против своих, язык бесстыдно скользит по контуру вдоль мягких уст. Рука Зонтика на плече короля, вторая — прижимается к колючим волосам на затылке, подминая их под себя, дыхание — сбито, а сердце стучит прямо под хаотично дёргающимся кадыком, мешая глотать. Что Зонтик уже успел усвоить, так это то, что о чувствах старший пиковый что-то да знал, это уж точно. Даже если не мог правильно выразить кому-то свои собственные, одинокий и закрытый. Восьмой проворачивает впечатляющий акробатический этюд, когда, не разрывая поцелуя, пригнувшись забирается ногами на тонкую перегородку из повидавших виды досок — ровно за секунду, как ветка всё же треснет, — и затем спрыгивает вниз. Так, что Зонтик рукой его ловит под лопатки и даже недолго кружит, пока один не повалил другого по инерции. Пик только рычит в сплетение губ, в прочем, не злобно — довольно. Он отстраняется, только для чтобы вернуться и поцеловать трефа с открытым ртом; пар выскальзывает между ними и оседает на дрожащих слипшихся ресницах валета, охотно подающегося вперёд, само собой подставляющегося под кончики клыков. Его рука всё ещё у восьмого под лопатками, вторая — спуталась в затылке, и как только Пик освобождает собственные, грубые, потёртые и мозолистые, с подранными костяшками, он может позволить себе притянуть худощавую фигурку ближе, прижать крепче к груди. Они раскачиваются в стороны, как в самом простецком и дрянном медленном танце, словно та энергия, что должна была перейти в другое состояние при столкновении, не рассеялась, а осталась; два паха чётко друг напротив друг друга — абсолютный плюс одинакового роста, — и Зонтик прерывисто дышит, пока рука пикового спускается вниз, пальцами пересчитывая позвонки: всё ниже, ниже и ниже… Но! Нельзя. Поэтому она останавливается на пояснице и опускается на бок, может, совсем чуть-чуть задевая и сжимая ляжку. Мир вокруг замедляется, и они тоже, тяжело дыша, пока не остановятся совсем. Зонтик оставляет клевок в уголке звериной ухмылки под низкий горловой звук. И жмурится, морщась от того, сколько и где его тонкую и чувствительную кожу уже успели обжечь холодом. Восьмой с остервенением собирается наброситься в третий раз, но валет мягко упирает ладони ему в грудь. — П-перестань… — он задыхается, — Пожалуйста… Я-я с-сейчас лишусь чувств. Восьмой на это лишь усмехается и притягивается к уху, заправляет за него бирюзовые прядки (Зонтик пищит от того, насколько пальцы у него холодные, когда король случайно задевает его) и слегка наклоняется, чтобы прошептать в саму ушную раковину, обдавая красного, как шевелюра Данте, Зонтика горячим дыханием. — Что ж, это цель. Кто ещё будет тебя так целовать? Пик распахивает полы незастёгнутого пальто, притягивая шестого к себе, и как-то так случается, что через пару мгновений в пальто уже он, а король совсем без него. — Идём. А то у тебя уже коленки трясутся. И действительно: коленки трясутся, быстро и мерно ударяясь друг о друга, а зубы стучат, и лицо такое красное и холодное от долгого пребывания на морозе; ладони, что уже успели иссохнуть и покрыться на костяшках неприятной белёсой корочкой, прячутся в рукавах, всё ещё хранящих тепло тела. И нельзя сказать наверняка: действительно ли это от мороза, или Пик всему виной. — Т-то есть ты з-залез сюда, только ради того чтобы самозабвенно целоваться? — Конечно нет. Я залез сюда, чтобы вернуться в квартиру, — он всё ещё избегал называть это место «домом», — А твой поцелуй был приятным дополнением. Зонтик кисло усмехнулся, смотря на носки ботинок. — Я уж было понадеялся… — Хочешь самозабвенно целоваться — ночью выходи на балкон почаще. Вот она — романтика! — Что? — валет округлил глаза, — Нет! Пик! Второго такого приключения это дерево не выдержит! Только Пиковый Король его совсем не слушал.