Скоро кончится лето

Мирон сначала подумал, показалось. Про фон он знал только в теории, вот и не понял сразу, что это оно самое. Утром телефон затрезвонил чуть свет. Диспетчер озадачил дополнительным рейдом — проверить утреннюю электричку на своём лоскуте. Гор сразу заворчал, что ему Псину на ТО везти, поэтому в гробу он видал такие дополнения. Пришлось Мирону идти одному. Пробежал по вагонам из хвоста в голову, потом обратно, оглядывая ряды одинаково пустых деревянных лавок. В последнем тамбуре задержался и смотрел, как за окном в грязных разводах мимо пролетает август. Динамик под потолком уверял “больше надежд нету”, безжалостно констатировал “скоро кончится лето”, и Мирон вдруг почуял. Из угла тамбура фонило. Сильно, горько, отчаянно. Мирона будто ледяной водой окатило. Он вглядывался в угол до боли в глазах, и вроде бы начал различать контуры чьей-то фигуры, смазанные, как нечёткое телеизображение рябью помех. Отмер только когда в ушах зашипело механическим “с-с-станция Людинка”. Двери разъехались, платформа выщербленным ребром побежала назад, и Мирон шагнул из вагона. Долго смотрел, как хвост электрички исчезает в дымке тумана, тускнеют и гаснут её огни в сплошной толще Шва. Потом побрёл к зданию станции.  Навстречу попался бодро хромающий дед. Мирон пригляделся — глаза остекленелыми плошками, моргание отсутствует. Прикинул траекторию — на запад чешет. Окликнул на всякий случай, но дед резво перемахнул через рельсы, скрылся в кустах. Потрещали ветки, потом стихло. Мирон достал рацию. — Диспетчерская? Патруль лоскута Надёгино-Людинка. Район жэдэ станции. Объект мужского пола, возраст естественного прекращения. Движется на запад по прямой. Очевидно, транзитник. — Принято. Транзитникам Мирон иногда даже завидовал — проскочат Изнанку и не моргнут. А им, застрявшим, неизвестно сколько здесь ещё торчать. Гор ждал на условленном месте, довольно тянул самокрутку. Псина зеленела свежими пятнами защитной краски поверх старого слоя. На дверях свеже-белым кривоватые буквы ПСИ, эмблема-лоскут на капоте алым языком, брезентовый верх по бокам ушами и запаска сзади хвостом-бубликом — хороша. — Ну, чего там? — Пусто, — быстро ответил Мирон и тут же добавил: — У станции транзитника видел, доложил. Мирон запнулся с ответом всего на секунду, но Гор посмотрел настороженно. — Ну, раз пусто... — он поднялся, ухватив протянутую Мироном руку. — Поехали что ли? — Заводи, — одобрил Мирон. Гор завёл, в салон тут же полился радио-бубнёж: — …в районе лоскута Надёгино-Людинка солнечно и тепло, без осадков… Первые дождевые капли упали кляксами на пыльное стекло как только Псина, фыркнув мотором, послушно свернула в сторону указателя на Надёгино. Мирон скользнул глазами по приписанному кем-то спереди чёрной краской категоричному “без” и ему подумалось, что соседней Людинке тоже подошла бы такая приписка. — Всё, сука, наизнанку, — буркнул Гор. Дождь вовсю барабанил по асфальту, когда Гор затормозил у вагончика на стройплощадке, рядом с группой дымящих папиросами мужиков. М-да. Такими темпами новый распределитель до зимы не построят, а народу каждый день прибывает — куда девать? — Псы прикатили, — сплюнул сквозь зубы один из курильщиков. Пёсья работка у патрульных ПСИ, что говорить. А благодарности — ноль. — Патрульная Служба Изнанки! — рявкнул Гор. — Приготовиться к приёму сноутоляющего! Пока Гор капсулы работягам раздавал, следил, чтобы те глотали, отмечал по списку в ведомости, Мирон достал фонарик на предмет проверки зрачка: поплыл медузой — порядок, безопасный сон без сновидений гарантирован. — Напоминаю: о вещах, местах, предметах, вызывающих эмоциональный отклик или воспоминания о Как-бы-мире, каждый застрявший обязан сообщить незамедлительно. Не шутим, граждане, с безопасностью! Мирон тоже голос подал: — Кто надумает Наружу — дежурный пост у Двери работает круглосуточно. Гор только глаза закатил, но с уставом не поспоришь.  Прямая обязанность ПСИ — обеспечить сопровождение желающих к Двери Наружу. Желающих, правда, было кот наплакал. Ведь что там снаружи, толком неизвестно — теория Изнанки об этом умалчивает. Пресловутый рай или чистилище какое? Может, узнает Мирон когда-нибудь. Ну а пока — наша служба и опасна и трудна. Застрявшим тоже жить можно. Не нарушаешь общественный порядок, на благо его же трудишься, глотаешь сноутоляющее, о фоне своевременно сообщаешь — получи свободу перемещения. Относительную, но всё же свободу.   В Управлении, пока Гор отчёты сдавал, Мирон рассматривал на стене географическую карту их лоскута. Границы обшиты неровным толстым Швом, красным проёмом на западе Дверь, соседние лоскуты вокруг лишь намечены тонким пунктиром. Как-бы-мир в Изнанке порезан на лоскуты — это всем известно, — сообщение между которыми если и существовало, оставалось вне Миронова ведения. Академий, как говорится, не кончали, а для патрульной службы достаточно свой лоскут хорошо знать. Мирон, понятно, не помнил себя в Как-бы-мире — кем был, кого знал. И как прекратился там тоже не помнил — естественным образом или помог кто? А может и сам — того. Вышел. Но случилось это точно здесь, в этом самом лоскуте. Недаром в ПСИ бытует присказка “где прекратился, там и пригодился”. Вспоминались только невнятные ощущения, образы людей с размытыми пятнами вместо лиц. А ещё, что любил закаты, запах костра и лето. И кого-то, кто тоже любил лето. И вот это последнее было уже опасно. Опасно, как фонящий угол в тамбуре электрички — откликнулось так ярко, что Мирона снова прошиб пот. В Изнанке ведь запахи, вкусы, звуки и краски блеклые, притупленные, как после гриппа, эмоции — как успокоительного принял. Только когда Мирон смотрел, как Гор пальцами на башке ерошит ёжик стриженых волос или поглаживает по рулю Псину, тепло внутри становилось. Но это же Гор. Домой приехали, Гор свою дозу сноутоляющего накатил и сразу спать потопал, резюмировав прошедший день коротким “заебался”. Их ещё курсантами, щенками в обиходе, когда по служебным квартирам расселяли, Гор заявил куратору: “Вместе мы”, избавив Мирона от мук выбора напарника. Мирон держал свою капсулу на ладони и вспоминал, как ещё в учебке задал Гору крамольный вопрос: — Почему запрещено вспоминать? Гор зло дёрнулся. — А почему, сука, мы все здесь застряли? Кто-то из “как-бы-этих” отпустить нас не может. Держит, за ниточку назад тянет. Нахрена это, если они там, а мы здесь? Теперь Мирон чувствовал, как кто-то тянет за ниточку его. Капсула сноутоляющего исчезла в водяной воронке обшарпанного слива. Заснул Мирон быстро. Не терпелось узнать — кто. Парень во сне что-то рассказывал, смеялся, подставив смуглое лицо ветру, раскинув руки, будто летел. А Мирону от этого делалось светло, тепло, точно он падал в бесконечное лето. Кажется, в Как-бы-мире это называлось каким-то словом. Оно выплыло из ниоткуда, Мирон беззвучно прошептал, не просыпаясь: “Счастье…” *** Утром парень в электричке виделся отчетливо. Тот самый, из ночного сна. Наверное, Мирон — последний дурак, но там, где когда-то билось сердце, подпрыгнуло и затрепыхалось. Красным по прозрачному стекло перечёркивало предостерегающее “Не прислоняться”, а Мирону так захотелось прислониться, прижаться, почувствовать, как наверное когда-то. Но Мирон на него только смотрел, пока не подъехали к Людинке, а за секунду до того, как двери сомкнулись перед лицом, вдруг поймал ответный удивлённый взгляд.  Гор подобрал его там же. Сегодня вместо обычного он озвучил другой маршрут: — К Бабке. В базе так и значилось: Бабка. Один такой феномен на весь лоскут, не спутаешь. В её возрасте транзитом бы проскочить, так нет — застряла. Сколько Мирон себя в Изнанке помнил, Бабка жила одна в старом доме на отшибе, у самой кромки лоскута. По инструкции, конечно, не положено, но выселить её оттуда по-хорошему не представлялось возможным.  Бабка по обыкновению встретила кукишем из-за калитки — выкусите, мол, никуда я не выйду, далась мне ваша Наружа. Но тут же завела привычно-жалобное:  — Печка больно дымит, сынки, мож почините?  Угорела небось бабка там, в Как-бы-мире, с тех пор чудит. — Не положено, — отрезал Гор, и тут же по делу: — Бабуля, у вас тут часом не фонит? Ну вот берёшь в руки вещь какую, или там присядешь куда, и вдруг человек вспоминается? Нет? Ну глядите. Мы теперь только в понедельник приедем. Вот, — Гор сунул Бабке упаковку капсул, — лекарство принимать не забывайте. На ночь обязательно! Бабка насупилась, пожевала сморщенным сухой сливой ртом. — Что ж я не понимаю, что за лекарство у вас такое? — и вдруг на Мирона уставилась. — Я же сниться им буду. Нехорошо это. Чего доброго с собой позову, а им рано ещё Наружу… И маленькая испугаться бабушку может. Как отъехали, Мирон не выдержал: — Думаешь, можно кого-то оттуда позвать?  — Можно. Ненавидел Мирон такие Горовы ответы — слово скажет и гадай, что там дальше. Но Гор в другую сторону вывернул. — Маленькая, говорит, испугается. А если сама позовёт бабулю? Та и пойдёт. Тут ведь до Шва рукой подать. Пару шагов в лесочек и всё, кранты бабке — нитками для Шва станет. Помолчал и тихо так:  — Они же нас тоже позвать могут, Мирон.  *** Мирон не сомкнул глаз — всю ночь кто-то далёкий повторял его имя ласково, настойчиво, — а едва рассвело, осторожно, чтобы Гора не разбудить, прикрыл дверь и припустил к станции. Пока ждал на платформе, в голове крутился один вопрос, а подошла электричка — Мирон запрыгнул прямиком в тот тамбур.  Он теперь был совсем настоящим. Таким близким. Знакомым до чёрточки, до родинки на щеке. Он улыбался и протягивал Мирону руку: — Помнишь, мы хотели уехать отсюда? Из динамика требовали “я жду ответа”, потом, не дождавшись, прошипели “с-с-станция Людинка”. Двери закрылись, вагон дёрнуло и потянуло вперёд, а Мирон всё стоял и задавался вопросом: он хочет вспомнить или того самого бесконечного лета? Коснуться протянутой руки Мирон так и не успел, потому что у него вдруг появилось много других вопросов. Откуда здесь взялся Гор? Почему он срывает стоп-кран, остервенело рвёт в сторону створку двери и орёт: — Прыгай! Сука! Прыгай! Почему от удара о гравийную насыпь из лёгких будто вышибло воздух, если там его давно уже нет? Откуда такой густой туман? Чья рука тянет Мирона сквозь его липкое нутро, заставляет бежать всё быстрее, вытаскивая ноги из вязкого белесого киселя ниток? В глаза ударило солнцем. Гор сжал его крепко, до хруста в позвоночнике. Грубая ткань его бушлата оцарапала Мирону щеки, голос глухо загудел над головой: — Как так-то? Как? Ладно бы Наружу, нет — в Шов полез! Не дав Мирону продышаться, Гор тряхнул его за плечи, заорал в лицо: — Даже если ты уже сдох, сука, надо жить! Ты слышишь?! И снова Мирона мордой в свой бушлат ткнул.  Мирон загреб в горсти камуфляжку, подбородком упёрся Гору в плечо, открыл глаза и увидел лето. Оно не кончалось: цвело, звенело, било в нос запахами примятой травы, горячей земли, промасленных шпал, стучало колесами о рельсы, пятнилось свежей краской на боках верной Псины, обнимало надёжной рукой за плечи. Мирон вжался в Гора сильнее, разлепил запёкшиеся губы и уверенно пообещал: — Я буду, Гор. Буду.