Love you like me

— Эй, Цзяо…! Цзяо! Цзяоцю холодеет. Он хорошо знает этот низкий, мрачный голос, похожий на карканье черного ворона. — Что на ужин, Цзяо? Ты знаешь, сколько сейчас времени? Моцзэ вальяжно входит в люксовый гостиничный номер, выделенный лекарю департаментом Лофу как почетному дипломату Яоцина, и точно так же одним взмахом руки блокирует дверной замок. Цзяоцю молча позволяет ему оставить плащ теневого стража в коридоре и пройти в спальню, хотя имеет полное право выставить наглого гостя за порог: номера для каждого делегата предоставлены отдельные, и личная комната Моцзэ находится через одну левее, напротив апартаментов генерала Фейсяо. Он мог бы повысить голос, закатить скандал, — но Фейсяо сейчас далеко на другом конце Лофу, на встрече в Обители божественного предвидения, и по гостинице расползается ватная тишина. Тишина всегда оглушает чувствительные уши Цзяоцю, каждый раз, когда они с Моцзэ оказываются наедине. Никто не придет. Никто никогда не приходит. У всех есть свои заботы, кроме как нянчиться со взрослым дееспособным лисом, скрывающим нервную дрожь за приторной улыбочкой и красными перьями ручного веера. А он никого не зовет. Потому что знает, что Фейсяо больна, и ей не нужно лишнего расстройства. Потому что понимает, что для делегации Яоцина Сянчжоу последнее, что им надо — показать себя уязвимыми и дать генералу Лофу возможность из обвиняемого стать нападающим. Потому что прошедший войну солдат способен сам противостоять бывшему заключенному, который даже не держит оружия. Потому что… Потому что он — Цзяоцю, такой же слабый и бесполезный, как и всегда. — А… А что бы ты хотел, Моцзэ? — слабо выдыхает он. Кончик его хвоста едва заметно вздрагивает, как быстро затухающая искорка надежды, что Моцзэ и правда пришел потребовать от него только горячий ужин, как склочный, но оправданно-уставший супруг. — Оставь свои глупые игры. У меня нет на это времени. Металлический коготь звонко щелкает об расстегиваемую пряжку охотничьей перчатки, и хвост лекаря сам собой оказывается между ног, нервно оборачиваясь вокруг сжатых бедер. Снятые перчатки — дурной знак. Снятые перчатки означают, что Моцзэ нужны чистые руки. Чистые руки, чтобы крепче держать пушистый мех и запачкаться в самом грязном и грубом сексе, после которого Цзяоцю, задыхаясь в давящей клетке четырех стен, трясущимися пальцами будет отмывать с простыни противные липкие пятна. — Ты очень вкусно готовишь, Цзяоцю. Ах, давно я так не наедался! Спасибо за ужин. Генерал Цзин Юань довольно крякает, откладывает палочки и откидывается на спинку стула. По другую сторону стола Цзяоцю по привычке превращает глаза в узкие щелочки и раскрывает веер, — непроницаемое выражение лисы напротив стаи собак, — но красные перья опадают, едва успев мазнуть по подбородку. — Что вы сказали? — Спасибо за ужин, — слегка удивленно повторяет Цзин Юань и усмехается, лениво жмурясь на вечернем солнце. — Хотя, наверное, у тебя уже уши в трубочку свернулись от подобных комплиментов… Мое обычное окружение так скучно, что я сам превращаюсь в зануду. — Н-нет-нет, вы не занудный, не говорите так! Я просто немного рассеян сегодня, вот и все. Мне очень приятно слышать вашу похвалу, генерал. — Ты сам почти ничего не съел. Ты хорошо себя чувствуешь? Кошачья лень на лице Цзин Юаня чем-то похожа на его собственную лисью маску, но в отличие от метущего хвостом Цзяоцю, своим видом увальня-добряка генерал Лофу не пытается усыпить чужую бдительность, а наоборот, дает понять, что он чем-то озабочен, и ему можно довериться. Дежурное «все в порядке» готово слететь с языка, но почему-то бессильно застревает в закусивших губу клыках. Цзин Юань перегибается через стол в ободряющем жесте, но Цзяоцю рефлекторно отдергивает руку. Крупные янтарные четки слетают с запястья, открывая рубиновые овалы синяков. Из горла Цзин Юаня вырывается яростное шипение. — Кто? — Кто?! Кто это был, Цзяо?! Моцзэ практически вжимает его в стену, с угрожающим рыком выкручивая руку над его головой. — С кем ты встречался? Отвечай! — Я был только в Комиссии по алхимии, клянусь Небесной Дугой! Я хотел узнать от леди-дракона о местных снадобьях, которые могли бы помочь Фейсяо! Ничего больше! — Ложь. От тебя разит, как от использованной шлюхи! Кто-то пытается наложить на тебя свои лапы, и поверь мне, я узнаю, кто. Но пока что, видимо, надо тебе напомнить, где твоя единственно верная семья. Моцзэ снова тянет его за посиневшую руку, на этот раз чтобы он ударился коленями об пол ванной. Теневой страж помешан на чистоте, и внеочередной душ — его самоотверженная попытка помочь «запятнанному» лису избавиться от чужой вони. Хотя Цзяоцю не врал, и все, что он сделал, кроме аудиенции с леди Байлу, это пожелал доброго утра генералу Цзин Юаню. Но Моцзэ невероятно восприимчив к незнакомым запахам и малейшим необычным следам, и каким-то образом чувствует, что Цзяоцю ему недоговаривает. Если бы только его подозрения были не беспочвенными, и у Цзяоцю реально был кто-то, к кому он мог сбежать, пусть даже в качестве послушной шлюхи! Ледяная вода кусает уши, льется за шиворот, впитывается в рубашку и штаны, ненадолго возвращая его в тот дождливый роковой день, когда в полевом лагере воины Сянчжоу под барабанный бой ливня спешно взбирались на коней, чтобы отправиться в очередную битву. В тот день Цзяоцю, утопая по щиколотку в грязи, крепко сжимал узорчатые поводья красивой белой лошади, как будто предвидел, что что-то случится, — но их мягко выпутали у него из руки и пообещали, что после победы никто не помешает им остаться наедине в маленькой лекарской палатке. Лис продрог до костей, бегая из-под навеса на мороз, чтобы увидеть на пригорке серебряные шлемы возвращающихся воинов. Но никто не вернулся. Никто не возвращается. Кроме Моцзэ. Цзяоцю знает, что произошло с культистами Санктус Медикус, и как Моцзэ тяжело перенес потерю своей прежней «семьи» от руки Фейсяо. Но стараниями неординарного целителя из лисьего народа, Моцзэ вернулся с той, отравленной слепой ненавистью стороны, в нормальную обыденную жизнь и стал для Фейсяо надежным помощником. Цзяоцю жалко Моцзэ, и он до сих пор видит в нем страдающего сироту, измученного, одурманенного ядом Изобилия, лишенного любви. Он обещал ему, как своему пациенту, что никогда его не бросит. Так может ли доктор бояться всего лишь несчастного больного человека? «Может», — думает Цзяоцю, когда его приподнимают за грудки над полом и, убедившись, что губы мокрые, остервенело целуют. Моцзэ жадно толкает язык между его зубов, подавляя ничтожное сопротивление, заявляя свои права, закрепляя постулат о том, что Цзяоцю принадлежит только ему, что он сам обещал ему это, когда опрометчиво предлагал себя в обмен на выпитые лекарства. Он сжимает его плечо, притирается грудью и лезет свободной рукой в штаны, подталкивая назад, в спальню и на свежую кровать. Лис чувствует себя зябликом в когтях могильной птицы; голова кружится, как от люпотоксина, но гораздо хуже, — потому что даже борисинцы не вызывают у него настолько парализующего страха, как горящий похотью стальной взгляд из-под выцветших лохматых прядей челки. Он очень боится. Но он ничего не говорит, надламывающимися пальцами расстегивая застежки на воротнике. — Подожди. Цзин Юань одним повелительным прикосновением останавливает руки Цзяоцю, потянувшиеся было к узлу на домашнем халате. — Ты боишься меня? — Нисколько, — лисья улыбка увядает, когда он видит, какими глазами генерал смотрит на отпечатки сильных пальцев, впившиеся в тонкую кожу предплечий, выглядывающих из-под задравшихся рукавов. — Цзин Юань… Пожалуйста. Я хочу этого. Правда! — Ты ничем мне не обязан, — все равно твердо повторяет тот. — Я не требую от тебя никаких… — он снова смотрит на цветные синяки. — доказательств. Что бы он тебе ни сказал. Моцзэ, на самом деле, еще ничего ему не сказал, — Цзяоцю сбежал из гостиницы тайком, воспользовавшись приглашением генерала в Обитель якобы на обсуждение важных вопросов касательно работы Комиссии по алхимии. Охраняемые целым взводом Облачных солдат двери и коридоры и личная защита самого Божественного предвидения обещали ему долгожданную ночь покоя, но животный страх уже въелся слишком глубоко в сердце, заставляя следить за каждой движущейся в уголке глаза тенью. Генералу он понравился еще с первого дня их прибытия на Лофу, Цзин Юань ясно дал ему это понять в отдельной смс-ке, скинутой на его личный номер чуть позже официального приглашения. Сообщение Цзяоцю тут же удалил, но что делать с пожаром сомнения и совести внутри — так и не решил. В купальне в особняке Цзин Юаня он разделся и долго смотрел на себя в большое зеркало. Чем он мог отблагодарить его, кроме как своим телом? За годы с Моцзэ он убедился, что смазливая внешность была его главным товаром, привлекавшим столь же многих, сколько бесконечных раз Моцзэ сходил с ума от ревности, практически вбивая его в матрас после того, как возвращался в мрачном настроении и с пятнами свежей крови на обшлагах. К тому же, разве Цзяоцю сам не сказал, что ляжет под любого, кто был бы согласен приютить его? — Эй, эй, Цю. Ты слышишь, Цю? Голос Цзин Юаня возвращает его в реальность. Почему-то для сокращения он выбирает второй слог, а не «Цзяо», как Моцзэ. «Цю» звучит на его губах неожиданно-ласково, как воркование гнездящихся горлиц под скатом крыши, в отличие от резких, режущих окриков, сыпавшихся на него раньше. — Я могу дотронуться? Цзяоцю кивает. Цзин Юань осторожно обнимает ладонями щеки, склоняясь ближе. — Успокойся, милый Цю. Ты в безопасности. — Ты — мой, Цзяо, — цедит Моцзэ, раздраженно стискивая руками его лицо. Металлические фаланги нещадно давят на скулы, оставляя кровавые царапины, которые потом лис еще будет как-то стараться обшутить в ответ на расспросы Фейсяо. — Прекрати! Мне больно! Моцзэ… — всхлипывает Цзяоцю, но Моцзэ только досадливо цыкает. — Ты знал, что я собственник в отношениях. Я говорил тебе, что если ты будешь со мной, это значит, что я решаю, с кем ты общаешься, и куда ты ходишь, и зачем, и как. Мое — значит мое. Точка. — Н-но- — Ты хочешь нарушить обещание, Цзяо? Ну что ж, иди, скажи об этом Фейсяо, пусть и она тоже знает! Посмотрим, как ей это понравится! — Нет, нет, Моцзэ, прошу, я не… — причитания тонут в подушке, пока теневой страж нависает над ним всем телом, стаскивая с него брюки и задирая рубашку и измочаленный хвост. — Так докажи тогда, что ты послушный лисенок. Моцзэ изо всех сил сжимает покрасневшие ягодицы и входит в разбитое тело одним жгучим, злым толчком. Цзяоцю побежденно захлебывается полузадушенным «прости-прости-прости» и исступленно вгрызается зубами в подушку. — Мне очень жаль за все, что тебе пришлось пережить. Но мое желание помочь никак не связано с моей симпатией к тебе. Понимаешь? Другие, более крупные и мозолистые пальцы нежно проводят по влажным щекам, и только тогда Цзяоцю осознает, что все это время беззвучно плакал. — Цю, если тебе так будет спокойнее, ты можешь остаться здесь, на Лофу. Я поговорю с генералом Фейсяо. Она не оставит безнаказанным этого… — Цзин Юань пытается подобрать слово покрепче, но в рамках приличий. — Выродка. — Нет! Цзяоцю взвивается с места, словно распрямившаяся пружина, и отчаянно вцепляется в чужие руки. — Никому ничего не говори! Я должен быть рядом с Фейсяо. Я еще не нашел для нее лекарство! И-и Моцзэ тоже… — голос садится, но лис, собрав все остатки самообладания, продолжает. — Если меня не будет… Его никто не успокоит! И я должен, как лекарь… — Ладно. Я понял тебя. Цзин Юань снова делает свое странное кошачье лицо, которое Цзяоцю заметил еще во время их первого совместного ужина, но затем расслабляется, и он тоже ослабляет хватку. — Обсудим это позже. Цзяоцю согласно ведет носом, вдыхая сладко-пряный аромат генерала, пропитавший всю комнату, одежду и его самого. Это он уже не отмоет, — осознает он с какой-то внезапной апатией. Моцзэ будет очень зол, когда он вернется. Но пока есть возможность забыться и забыть про глухо ноющие мышцы и выдранные волосы, он пользуется этой возможностью, шагая прямо в костер. — Поцелуй меня, — тихо просит он, но на самом деле имеет ввиду гораздо больше: «Сделай это иначе. Покажи мне любовь» Цзин Юань обнимает его за плечи. Проводит кончиком языка по задрожавшей губе, дожидается, пока лис сам не откроет рот, и только тогда углубляет поцелуй. Цзяоцю падает на мягкие подушки, впервые в жизни сам стремясь поскорее выпутаться из шелкового халата. Руки Цзин Юаня везде, они гладят, раздевают, трогают там же, где и Моцзэ, но от них шерсть не встает дыбом, и ему не хочется свернуться в калачик и забиться в самый дальний угол. — Еще, еще! — он стонет ему на ухо, цепляясь за него руками, ногами, хвостом, всем, чем может, как будто стремится прирасти к нему и стать с ним одним целым. — Я не отпущу тебя, Цю, — клянется Цзин Юань, стискивая объятья крепче.

***

— Я защищу тебя. Цзин Юань шепотом повторяет это тихое обещание, когда поднимается с постели непривычно рано. Цзяоцю дремлет на соседней половине кровати, обласканный теплыми лучами утреннего солнца, пробивающимися сквозь приоткрытые окна. Он смотрит на спящего лекаря, и не может не стиснуть зубы: несмотря на горячую ванну и здоровый сон, лис все еще очень худой и какой-то зажатый, и даже во сне невольно подбирает конечности поближе к груди и животу. На обнаженном загривке еще не зажило полукружье чужих зубов, а мысль о других отметинах, которые он обнаружил на его пояснице и бедрах, вызывает маленькую трескучую молнию в плотно сжатом кулаке. Цзин Юань неслышно одевается и плотно прикрывает за собой дверь. В кабинете его встречает клюющий носом Яньцин, всю ночь ревностно охранявший спальню от любых посягательств. — Генерал? Я не сплю! — Яньцин моргает, пытаясь разглядеть время на экране смартфона, и глаза юного лейтенанта становятся, как два блюдца. — Ой… Вы никогда не поднимаетесь в такой час… Что-то случилось с господином Цзяоцю?! — С ним все в порядке. Но мне нужно будет сказать два слова помощнику генерала Яоцина. Присмотри за Цю здесь, хорошо? Яньцин вытягивается в струнку и с самым ответственным видом салютует, — уже давно научился распознавать, когда его генерал настроен серьезно. Цзин Юань же плотнее затягивает поясные ремни и спешно покидает Обитель божественного предвидения. Он действительно собирался сказать Моцзэ только два четких и ясных слова. — Отпусти его.