Про болезнь и «Вкусно и точка»

      Александр тяжело вздохнул, посматривая в сторону сигарет, оставленных когда-то очень давно на полке.        Московский в который раз доводит Сашу до белого коленя.       С самого раннего утра — одиннадцать часов таковыми тяжело считать, но это именно так для Романова — Миша не отвечал на сообщения. Сама ранняя заря смела наступать, казалось, только после того, как встанет Москва. В обычаи рутинных дней Саши был пункт проверять телефон на наличие сообщений от любимого города, как только он приходил в себя после сна.        Сегодняшним днём на экране не высвечивало родное имя.       Александр успокаивал себя тем, что Московский просто мог быть так сильно занят, мог уснуть на рабочем месте, сидеть на каком-то важном заседании и прочее прочее. Петербург в тумане из размышлений заправлял постель, шаркая тапочками по холодному полу — Миша бы его отругал за это; умывался, задумчиво кусая губу, и несколько раз чуть не поскользнулся от набежавшей на пол воды. Готовя завтрак, он пару раз обжёгся, постоянно отвлекаясь на экран телефон.        Ответ не поступил ни через час, ни через другой, заставив Сашу хмурить тонкие брови и нервно отпивать горячий чай, греясь в вязаном пледе. Погода на улице стояла паршивая: облака плотно скрывали солнце, роняя серые тени на улицы, безостановочно моросил дождик, сливаясь в тонкие ручейки, ветер пронизывал холодом.        Когда к четырём часам дня Миша так и не ответил, Романов решился позвонить. Раз гудок, два, ответа — нет.        — Да какого… — выдохнул Александр, когда ему не ответили после третьего звонка даже на рабочий номер. Подобное не то, что было не привычным, а скорее неприемлемым для Московского, который отвечал всегда и везде, чем изрядно раздражал Романова, когда они были наедине.        Холод его квартиры продирал заледеневшие ступни, и Саша, поёжившись, попытался дозвониться снова. После пятого гудка ему — слава Богу, Питер пойдёт в церковь и поставит свечку — наконец, ответили.        — Миша! — сразу же воскликнул Александр, не в силах сдержать эмоций, кружащиеся в его груди: от жгучего беспокойство до яркого негодования. — Ты почему не отвечал? Я весь извёлся, — выплеснул он и прислушался к тяжёлому дыханию по ту сторону трубки. — Миш?        — Звезда моя, — послышался болезненно хриплый голос Москвы из динамика, и сердце Романова сжалось. — Обещай, что злиться не будешь.        — Московский…       — Саш, я люблю тебя, — бросил Михаил, пытаясь задобрить. — Только не злись, хорошо? — он вдруг закашлялся, отчего Александр неосознанно сжался, как в юности, когда смотрел на тяжело отходящего от пожара Москву.        — Говори уже, что случилось, — выдавил он из себя, стискивая телефон в тонких пальцах.        — Я… в общем-то, заболел… — прежде чем Петербург успел что-то ответить, его перебили: — сильно заболел, прости.        — Прости? — почти возмущённо сказал Александр сквозь зубы. — Только не говори мне, что это из-за того, что ты вчера не надел шапку, хотя я просил тебя.        — Но она бы испортила укладку!        — Московский!        — Ладно ладно, я хотел сказать, что, — но тут его уже перебил Романов.        — Никаких дел, Михаил, ты сейчас же ляжешь в постель и будешь смирно ждать моего приезда. Понял? — не терпящим возражений тоном процедил Романов и, зажав телефон между ухом и плечом, достал сумку для поездок и быстро стал вытаскивать из шкафа аккуратно сложенную одежду. — Московский?!       — Да я уже лежу, душа моя, — действительно проворковал хриплым голосом, словно ворона под окном. — Правда, на полу.        — Что?!        — Здесь так прохладно, а мне так жарко…        — Немедленно встань с пола, Москва! — от негодования Саша даже начал с гневным усердием запихивать одежду в сумку, хотя в адекватном состоянии дня него подобное было неприемлемым.        — Не могу, Сашенька, мне так жарко, словно опять горю… — чуть тоскливые нотки, шорох, словно Миша прижался лбом к прохладной плитке. Романов зажмурился, испытывая невероятное желание оказаться как можно скорее рядом с непутёвым, но бережно любимым Московским. Как же можно быть настолько без халатным по отношению к своему здоровью?        Хотя Александру ли думать о подобном, когда сам он часто забивает на банальные факторы своего здоровья: будь то надеть тапочки, чтобы не шаркать голыми ступнями по ледяному полу, то напялить злосчастную шапку. Саша быстро закинул базовые вещи в поездку, напялил на себя первое попавшиеся из одежды, с тяжёлым сердцем выслушивая, как Москве плохо.        — Миш, ну если так горло болит, помолчи тогда немного, — предложил он, нервно шлепая по экрану кончиками пальцев, чтобы вызвать такси до аэропорта.        — Я и так весь день сил набирался подняться с постели, чтобы услышать твой прекрасный голос, Сашенька, — не унимался Михаил и в который раз закашлялся, нервируя чувствительное к страдальческим звукам сердце Романова.        — Миш, ты совсем встать не можешь? — Петербург наконец увидел долгожданное «машина подъезжает» и, схватив сумку, выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью и гремя ключами. — Миша, ты тут?        — Тут, да, не могу.        — Почему? — уже тише, едва не прошептал Александр, садясь в такси.        — Тяжело так, тело вообще не слушается, — Михаил вновь тяжело вздохнул, и Романов не мог не расслышать в этом вздохе едва сдерживаемое болезненное хныканье.        Настолько плохо?       Взбудораженное сознание Петербурга рисовало образ измученного Москвы, лежащего клубочком на холодном полу кухни, прижавшись лбом к плитке, с открытым от жара ртом, потрескавшимися губами, красным носом и болезненно налившимися кровью глазами. Представил мелкую дрожь от озноба, который, наверняка, сейчас мучил Московского, и Саше немедля захотелось за мгновение оказаться рядом и кутать сильное тело в слои толстых одеял, слушая протестующее фырканье.        — Приехали, — настойчиво повторил водитель. Александр выгреб из своих мыслей, вздрагивая и осматриваясь. За окном яркими огнями светил аэропорт. Романов, словно в тумане, выбрался из машины, на ходу вспоминая, что оплата пройдёт автоматически, по карточке — спасибо Денису и тому, как он хорошо объяснил для чего привязывать карточку к приложению — и вслушался в хриплый голос по ту сторону трубки.        — Мишенька, ты держись, хорошо? Я уже в аэропорту, скоро буду, подожди меня, пожалуйста, — лепечет нежно, словами пытаясь лечить глупого Московского. — Миша, ты тут ещё?        — Тут, — хриплое и тихое, жалобное, вероятно, Москва успел задремать. Лёжа на грёбаном холодном полу!        — Мишенька, я тебя прошу очень сильно, ради меня, мой хороший, встань с пола и ляг на что-нибудь мягкое и тёплое, хорошо? — говорил тихо, но чувственно, в самый динамик, вставая в очередь на досмотр. — Я в очереди, перезвоню, когда буду садиться в самолёт.        В ответ послышался тихое согласие, и Саша с обливающимся кровью сердцем прервал звонок, краем сознания отмечая, что разговор вёлся час. За час Александр успел вскипеть, растаять от сострадания и жалости, собраться и добраться до аэропорта. Московский — лучшая мотивация для экстренных и быстрых действий для такого расторопного Романова.        Быстро пройдя проверку, Саша успел чертыхнуться несколько раз в голове от увиденных цен, но лишь улыбался, умоляя женщину за стойкой продать ему билет на самый ближайший самолёт, чья регистрация, как оказалось, должна была закончиться через пятьдесят минут. Пришлось пойти по пути небольшого обмана и лепетать о том, что в Москве его возлюбленная больна и ей срочно требуется помощь. Сотрудница растаяла от таких чувственных мотивов и всё же отдала Александру билет, отчего Петербург едва сдержал желание расцеловать великой женщине ладони, вместо этого от всей души поблагодарил и побежал на регистрацию. В длинной очереди мысли вновь вернулись к происходящим событиям, и совесть чуть кольнула распалённые мозги. Но Саша быстро заткнул её аргументом, что он рассказал правду, умолчав лишь о небольшом сюрпризе в несчастной возлюбленной. Но и муки совести, пополам с оправданиями, утонули в безграничном волнении. Как там Миша? Насколько высокая температура? Он простудился или что-то подхватил? А есть ли в доме нужные лекарства? Распалённый разум подкинул воспоминаний, как Петербург не так давно, пребывая в квартире Московского, ругал хозяина жилища за неимением аптечки. Он стиснул в руке паспорт до побеление костяшек — вот чёрт, ему придётся ещё заехать в аптеку. Благо, подобного рядом с великим «Москоу-сити» было полно: хоть какая-то польза от этих новомодных новостроек.        Всю регистрацию Саша с намёком на раздражение отвечал на вопросы, поторапливая сотрудника. Было чуть стыдно, но не это сейчас волновало северную столицу. До посадки оставалось полчаса, так что Александр нашёл себе укромное местечко и смог, наконец, чуть выдохнуть. В кармане запищало от пришедшего сообщения на телефон.  Миша. «Кушать хочу»        Романов поджал губы от чуть капризных, даже детских ноток во всего паре слов и приложил ладонь к лицу, сдерживая накатывающие слёзы. От беспокойства за Москву всегда тянуло на очень сильные эмоции, сдерживать которые Саша почти не научился, особенно в такой обстановке. Михаил и так часто мог пренебречь своим голодом, а если температура поднялась давно, то страшно представить, как долго столица уже не ела.  Заря моя «Чего хочешь покушать?»        Александр, видит Бог и дедушка сбоку от него, готов даже заехать в нелюбимый «Вкусно и точка», лишь бы порадовать Мишу. Когда Московский был чем-то ослаблен, будь то ненавистная болезнь или ужасный теракт, то всегда поведением возвращался в детство, которого его жестоко лишили. Крепкая и непоколебимая столица редко бывала в подобном состоянии, но если и случалось, то требовалось много времени, чтобы прийти в себя, мучая Александра тревогой за Мишу.       Сев, наконец-то, в самолёт, Саша, как и обещал, набрал заученный наизусть номер, ждал, пока пройдут громкие гудки, нервно постукивая пальцами по подлокотнику.        — Сашенька, — послышался родной голос из трубки, который, казалось, стал чуть живее.        — Миша, я в самолёте, ты как?        — Ты скоро будешь рядом, теперь хорошо, — отозвался хриплый, но довольный Московский, и Петербург даже так смог почувствовать расплывшуюся улыбку на родном лице.        — Ох, Миша, — не смог сдержать эмоций Романов и отвернулся к иллюминатору, — как же повезло, что тот самый последний билет был рядом с окном — чтобы чужие не видели его открытых чувств. — Я постараюсь побыстрее. И ты не ответил про то, что хочешь кушать.        Недолгое молчание, а затем первопрестольный чуть неуверенно, словно ребёнок, боящийся не угодить матери, сказал хрипло и тихо:        — Макдональдс, пожалуйста, — Саша растаял от такого тона, готовый скупить ему всё меню, да вот только прекрасно знал, что любит кушать столица в таком грязном заведении, поэтому не стал уточнять, что брать, боясь потревожить и так больное горло. — Ой, вкусно и точка, — исправился Миша и сам тихо прыснул, пустив за собой смешок и со стороны Александра.        — Куплю, Мишенька, куплю, ты с пола ушёл?        — На диван лёг.       — Молодец, Мишенька, ну всё, подожди немного, и я приеду, хорошо?        Услышав мычание, гласившее о согласии, Саша сбросил трубку. Самолёт начинал взлёт. Александр вцепился в подлокотники, зажмурив глаза — когда самолёт отрывался от земли у Петербурга всё внутри переворачивалось. Быстро меняющиеся давление влияло на его голову, пронизывая болью. Романов переждал начало взлёта и, когда самолёт, наконец, перестал стремительно набирать нужную высоту, выдохнул, заглядывая в иллюминатор. Родные улицы виделись в далеке, едва различимые, но Саша с улыбкой разглядывал их очертания, угадывая в каких-то дворцы и площади. Воспоминания закружились, преподнеся эпизоды, как не так давно Петербургу удалось вытащить Московского на имперские улочки и прогуляться по ним. Тогда прогулка затянулась, и они успели побывать на заброшках, пробраться во дворец и долго бегать там, внутри роскошных комнат, вспоминая юные годы. Сколько смеху было, сколько улыбок, только от воспоминаний уже пробивает на смешок. С Мишей всегда всё по особенному, даже поход по знакомым до каждой пылинки улицам.  Миша.        Как же он там? Холодный ли диван, на который он перелёг? И долго ли лежал до этого на полу? Насколько высокая температура? Открыто ли окно? Тепло ли он одет? Его трясёт? В голове пробежались все детали их разговора по телефону, и Саша понял, да, Мишу трясло, что значило и высокую температуру и низкий градус в помещении. Оставшуюся часть полёта Александр обдумывал, как бы быстрее добраться до квартиры Москвы, по пути заскочив в аптеку и ужасное, по великому мнению Петербурга, заведение. Было решено вызывать такси сразу, как появится сеть, что он и сделал, не этично расталкивая людей, продвигаясь к выходу из самолёта. Знакомый до дыр аэропорт он не осматривает, хотя часто это делает, увлекаясь всеми деталями, бежит к вызванной машине, залетает в неё и сердечно просит поторопиться. Саша вновь понимает, что точно пойдёт в церковь и поставит свечку, так как водитель вдавливает на газ, и они мчатся по свободному шоссе под гулкий рёв автомобиля. Совесть вновь колит, поэтому Александр, зная, что основная плата произведётся автоматически, всучил божественному — да храни Господь умения этого автоводителя — мужчине несколько тысяч наличкой: за множество нарушенных правил дорожного движения и в знак благодарности.       Петербург успел сделать онлайн заказ во «Вкусно и точка», —  вновь спасибо Денису, который научил его, как это делать — а сам забежал в аптеку, запыхавшийся и с блестящими глазами. Милому фармацевту за кассой он сбивчиво говорит названия проверенных временем лекарств, нетерпеливо перешагивает с ноги на ногу, едва не забывает оплатить покупку, и выбегает, стискивая в руке пакет с нужными медикаментами. Последние рывки: зайти в хранилище фастфуда, забрать заказ, и быстро пройти к многоэтажке, где была квартира Миши. 

***

      В Саше закипало раздражение, вызванное ни чем иным, как безграничным волнением. От увиденной картины всё внутри сжалось: свернувшийся в комочек Миша в тонких пижамных штанах и футболке, подаренных когда-то Петербургом, лежащий на кожаном диване, спрятав лицо в сгибе локтя. Из открытого настежь окна поддувало, по полу расплывался ледяной сквозняк: и здесь Миша лежал не пойми сколько времени? Вокруг царил болезненный хаос: раскиданные чашки, брошенные упаковки растворимого кофе и чая по столу, рассыпавшиеся сахарный песок, лежащая на полу чайная ложка. В голове рисовались картинки, как ослабленный Московский пытался сделать себе что-то горячее, но от слабости не смог ничего удержать, а потом и вовсе скатился на пол, забиваясь в бесформенную кучу беспомощности.        И в таком состоянии он думал о Саше.        Александр почувствовал подступившие слёзы, но быстро взял себя в руки. Бросив пакеты в прихожей, он разулся и пробежал к окну, с хлопком закрывая его. Москва на диване вздрогнул и поднял туманный взгляд на Петербург. Лицо Миши пылало: нездоровые пунцовые щёки, болезненно покрасневшие глаза, испарина на лбу. Саша присел на корточки рядом, целуя Московского в горящие щёки и лоб, и чуть не взвизгнул — кожа пылала, да и весь Миша был раскалён, словно магма.        — Миша! — выкрикнул он, но, заметив, как от громкого звука сощурилась столица, умерил свой пыл и сказал тише: — Солнце моё, ну как тебя угораздило? — вопросил он, словно надеясь на внятный ответ от Московского, да тот только улыбнулся, поняв, кто перед ним, и расплылся под холодными пальцами Романова, ласкаясь к ним, подобно кошке.        Александр, к несчастью или счастью, прекрасно знал ответ: Московский никогда не отличался стремлением заботиться о своём здоровье. В последнее время работы скопилось так много, что Саша едва вылавливал момент из плотного графика столицы, чтобы просто услышать родной, но такой замученный голос. Ослабленный Миша всегда легко подхватывал болезни, это Александр запомнил ещё после ужасного пожара в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Московский начинал кашлять и шмыгать носом от любого холодного дуновения ветра. Помнил и знал Саша, поэтому и просил родного и непутёвого своего хотя бы тепло одеваться. Результат на лицо: шмыгающий красный нос, болезненный блеск глаз, надрывающееся от кашля горло, замученный вид.        Романову пришлось растолкать Мишу и, взвалив тяжёлую ношу на себя, медленно проводить в спальню. Саша шлёпнул ладонью по лицу, когда увидел застеленную кровать, на которой лежал тонкий плед, подаренный когда-то Камалией. То есть Московский даже не решил согреваться в постели, а просто укрыться жалким, да простит его Казань, пледом? Выдохнув, Александр посадил Мишу на край кровати, а сам быстро расстелил оную, после чего потянул что-то бормочущего Московского за плечи, укладывая на мягкий матрас и подталкивая одеяло со всех сторон, чтобы холод не залетал в импровизированное тёплое убежище Миши.       — Чего? — переспросил Александр на непонятное бормотание.        — Сашенька мой пришёл, Саша обо мне заботится, — едва слышно, но всё ещё чётко, промямлил Московский и вытащил руку из тёплого кокона, чтобы обнять ладонь Александра и поцеловать её пылающими губами. — Сашенька мой… — выдохнул он, на глазах Романова проваливаясь в сон.        Петербург выдохнул и умилительно поджал губы, сведя брови к переносице, словно смотрел на пушистого, милого котёнка. Так и было: в глазах Александра столица сейчас была беззащитным, больным котёнком, которому очень требуется внимание и забота Саши. Поцеловав первопрестольного в горячий лоб, Романов встал, оглядывая площадь работы и намечая в голове план.        Первым делом Александр переоделся из уличной одежды в домашнюю, привезённую с собой, но не сдержался и всё же надел футболку Миши — так спокойнее и уютнее. Быстро убрав весь беспорядок на кухне, да и мимолётом в других комнатах, Саша повязал на голове короткий хвост и взялся за пакеты, оставленные в прихожей. Сначала достал еду из ненавистного «Вкусно и точка», убрав в холодильник, чтобы сохранить вредную пищу целой. Затем взялся расфасовывать таблетки, а те, которые были для него новы, раскрывал и подробно вчитывался в инструкцию. Поняв, что давать Мише по его пробуждению, он осмотрел скудный холодильник столицы: внутри было крайне мало продуктов. Недолго думая, Александр сделал доставку еды: погода на улице была неплохая, так что перед доставщиком ему не будет стыдно. Время близилось к поздней ночи, но Романов и не собирался ложиться спать — успеет ещё. Поэтому, как только прибыла доставка, Саша принялся за приготовление супа.         За готовкой время летело, подобно бурану — быстро, так, что глазом моргнуть не успеешь, как потеряешься в песочных секундах, исчезающих вместе с паром над кипящей кастрюлей. Петербург мыслями был поглощён в работу, методично нарезал необходимые продукты, изредка поглядывал в сторону коридора и прислушивался к посторонним звукам из спальни. Оттого и напрягся всем телом, когда зашуршали босые ноги. Саша оглянулся и не смог сдержать судорожной улыбки от вида Миши: столица закуталась с головой в одеяло, глаза сонно сощурены, нездорово румяные щёки, заспанный вид и надутые губы — родной, любимый Александром город. Он сделал шаг навстречу, обнимая Московского, позволяя тому уткнуться носом в шею и выдохнуть.        — Сашенька, — промычал Миша.       — Сашенька тебе топором ноги отрежет, если ты ещё раз босиком пройдёшь, — с очаровательной улыбкой ответил Романов, отодвинув от себя старшую столицу. — Усёк, солнце? — из глаз Миши пропало сонное наваждение, он напрягся и, гулко сглотнув, кивнул. — Молодец, — кивнул Саша и повёл Московского к дивану, стоящему на кухне. — Сиди, — короткий приказ и Московский послушно замирает, боясь пошевелиться.        В глазах Миши очень сухо, внутрь головы словно положили раскалённую губку. Было до безобразия жарко, но стоило вытащить хоть один миллиметр кожи из убежища, имя которому было одеяло, так всё тело продирало жутким холодом. Миша покрепче закутался в спасительное тепло, покрыв толстой тканью даже голову, не трогая только лицо, чтобы наблюдать за Александром, который грациозном лебедем двигался по кухне. У Романова, по факту, было две кухни: его родная в Питере и в квартире Московского. Посуда, специи, даже припасённые редкие чаи — всё здесь было упрятано Сашей. Москве иногда приходится звонить любимой культурной столице и спрашивать, что и где находится. Узнав однажды об этой их маленькой детали совместной жизни, Камалия ещё долго смеялась.        Надув губы, Миша отвернулся, всё же спрятав лицо в одеяле, когда к нему подошёл Александр с кучей таблеток и сиропов.        — Ну ты чего, — мягким шёпотом произнёс Саша, садясь на корточки. — Миш, посмотри на меня, посмотри, ну, — Московский выглянул из укрытия и жалобно посмотрел сначала на Романова, потом на склянки с сиропами, знакомые Мише отвратительно-горьким вкусом.        — Не хочу, — капризно заканючил он.        — Надо, Миша, надо, — с улыбкой Саша осторожно налил цветную жидкость и поднёс ко рту Московского. — Миш, ну не капризничай, открой рот.        — Я лучше бы открыл его для кое-чего другого от тебя, — хрипло пробормотал Московский и, прежде чем Александр понял смысл сказанного, быстро выпил содержимое ложки. И закашлялся. — Ты отравить меня решил? Я что такой плохой?!.. — надрывно кашляя от горечи лекарства и больного горла хрипел Миша, блестя обиженными глазами.        — Тьфу ты блин, — фыркнул Романов и отвернулся, убирая баночку микстуры, чтобы скрыть покрасневшие щёки. — Да успокойся ты, — он похлопал ладонью по спине столицы, подавая ему стакан воды. — Шутки он тут шутит, сейчас ещё температуру тебе проверю.        — Нет, не надо…       — Ляг, я сказал.        — Сашенька…       — Ляг!       Миша в миг подчинился, горизонтально выпрямляясь на диване: рёв Романова был едва ли не строже и громче командира армии. Удовлетворительно кивнув на послушание столицы, Петербург отошёл за градусником и, словно кукле, отодвинул руку Миши и залез под слои тёплых тканей, чтобы установить градусник. Московский недовольно поджал губы и отвёл взгляд от холодного прикосновения градусника к согревшийся коже.       — Потерпи чуть-чуть, — Саша поцеловал Мишу в висок, зарываясь пальцами в не расчёсанные светлые волосы, большим пальцем поглаживая его по горячему и влажному от испарины лбу. Выждав необходимые пять минут — Александр предпочитал пользоваться проверенным десятками лет ртутным градусником, чем современными электрическими — он достал прибор для измерения температуры и прищурился, разглядывая цифры.       Тяжёлый вдох. Москва сжался.        — Сорок и девять, — и, выждав драматичную паузу, Саша добавил: — Это пиздец, Миша. Почти сорок один. Это…       — Очень плохо?        — Ты остаёшься на недельный больничный.        Московский сощурился недовольно и возмущённо, но спорить не стал: обеспокоенный и рассерженный Александр был подобен морской бури, поэтому усугублять ситуацию не было желания — в конце концов, Миша хотел ещё жить. Саша спешно двигался по кухне, наливая горячий ароматный суп и раскладывая всё по подносу, то и дело бросая беспокойные взгляды в сторону Московского и, видя тонкую болезненную улыбку, хмурился сильнее. Положив осторожно горячую еду на столик перед диваном, Саша сел рядом с ним, заботливо спрашивая:        — Тебя покормить? — серьёзно предложил Романов и даже взял большую ложку. Миша прикусил губу и решил, что, раз уж сегодня его обычно холодная северная заря такая заботливая, то стоило принимать всё, что дают, поэтому разинул рот. Саша  кивнул и стал сконцентрировано набирать в ложку супа, слабо сдувал пар, чтобы осторожно поднести к губам столицы и дать проглотить. Миша смыкал сухие веки, послушно принимая ложку за ложкой, чувствуя утонченный вкус кулинарного приготовления культурной столицы. Смотрел на нахмуренный лоб и неосознанно протянул ладонь, разглаживая складки напряжённой кожи. Саша удивлённо приподнял брови, но после мягко улыбнулся, расслабляясь в лице, и оставил лёгкий поцелуй в уголке губ Москвы.        Докормив Московского, Романов  скормил Мише оставшиеся таблетки и принялся прибираться на кухне. С его лица не сползала лёгкая улыбка, а щёки невинно алели от цепкого, но жалостливого взгляда Миши. Ощущение было подобно тому, что Александр молодая мать, у которой заболел ребёнок. Следуя этому сценарию, Саша обтёр ладони об передник и упёр руки в бока, возвышаясь над сжавшимся в тёплый комочек Мишей.        — Тебе бы помыться, — он присел рядом, запуская тонкие пальцы в разлохмаченные волосы Москвы. — Миш.       — Холодно, — Московский прижался к ладони Саши, ластясь подобно кошке, и едва ли не мурлыкал от мягкого почесывания.        Александр прикрыл веки, поддаваясь мимолетному желанию просто замереть в этот спокойный момент, когда Миша так близко и такой родной, искренний, доверчивый, когда небесные глаза зачарованно сияли, смотря на него. Но Саша, потерев переносицу, поднялся и потянул за собой первопрестольного, уводя его в  ванную комнату. За Мишей тянулось одеяло, босые ноги шлёпали по плитке (Романова недовольно хмурился, вспоминая, где в квартире тёплые носки и тапочки) и он переминулся с ноги на ногу, замирая перед ванной.        Оставив Московского мыться, Саша убежал искать тёплую одежду. Набрав целую гору, он отыскал большое полотенце и вернулся к Мише, который сидел с грустной физиономией на краю ванной, обнимая себя руками. Сердце Петербурга опалило жалостью и он поспешил укрыть тело столицы тканями, растирая и согревая.       Миша довольно щурил глаза, когда Александр хлопотал над ним: уложил в кровать, накрыл одеялами, подоткнув с каждых сторон, и поцеловал в лоб.         — Я скоро приду, спи, пожалуйста, — попросил Питер, улыбнувшись. Московский кивнул, но так и не уснул, верно ожидая прихода Романова. И когда Саша вернулся, одетый в домашнее, неся за собой лёгкий запах шампуня и геля, Миша радостно улыбнулся и расправил руки. Александр нырнул к нему под одеяло, улыбаясь, когда Московский уложил на его грудь голову, а ногу закинул на талию, обнимая Сашу словно мягкую игрушку. Положив ладони на спину столицы, Питер мягко стал гладить и почёсывать коротко подстриженными ногтями покрытую шрамами кожу. Каждый след прошлого Александр любовно обводил, разглаживал, жалея, что не может поцеловать. Вскоре дыхание Московского стало ровным, и Саша поцеловал того в лоб, проверяя температуру, и улыбнулся тому, что кожа перестала быть раскаленной.        Потянувшись, Питер выключил светильник на прикроватной тумбочке и, поудобнее обняв Мишу, мирно уснул.