the winner takes it all

the winner takes it all

The winner takes it all

The loser has to fall

It's simple and it's plain

Why should I complain.

ABBA

Грантэр проигрывал. Каждым взглядом, каждым движением, каждым словом. Раз за разом, с разгромным счетом даже не один к тысячи, а один к какому-то такому неисчислимому, неназываемому числу, что было почти не стыдно. Он любил проигрыши. По крайней мере, когда проигрывал Анжольрасу. Проигрывать ему было словно бы естественно: в простых спорах, в глупых пари, в знании, умении во всевозможных областях, в том просто, что Анжольрас был Анжольрасом, а Грантэр... Грантэр был собой, чего и следовало ожидать. И он проигрывал. Позволял победе ускользнуть, окрасить чужие черты. Анжольрасу шла победа, шла правда, как к лицу ему был красный цвет шейного платка. Анжольрас был весь создан для побед, они были естественны для него, как естественной была потребность дышать. И только иногда, в самые ужасные ночи, когда алкоголь затапливал мысли достаточно, чтобы забыть о стыде, Грантэр мог представить, как пойдёт к этому лицу проигрыш. Один единственный проигрыш, лучший со времен Эдема. А он пойдет. Анжольрасу шло всё, как это бывает с по-настоящему красивыми людьми. И Грантэр представлял, представлял, представлял, как выиграет лишь однажды, лишь однажды посмотрит сверху вниз, лишь однажды позволит себе это. Представлял, как расплавится мрамор под его руками, станет свечным воском. Представлял, как красив будет Анжольрас в своем поражение, как оно придется ему к лицу, как пришлась бы чужая зеленая рубашка, накинутая по утру небрежно на слишком узкие плечи. Это были самые ужасные ночи. Самые жестокие своей откровенностью. И Грантэр раз за разом позволял им случаться. И на следующий день раз за разом проигрывал вновь. Они много спорили, места для проигрышей, больших и маленьких, было полно. Они спорили о политике, об истории, о вкусах в вине и одежде, о новом цвете стен в Мюзене, об искусстве, о том, кто виноват в том, что Оскара Уайльда посадили. Эпонина смеялась и говорила: «Клянусь, если тебе все же удастся его однажды завалить, вы и в постели будете спорить!». Грантэр кривился. Такое нельзя было думать об Анжольрасе. Вернее, можно. И он думал, думал часто, чаще, чем готов был признать. Но не в таких выражениях. Хотя, в те самые жестокие ночи, думал он вовсе не выражениями, не словами даже. Яркие, вспыхивающие картинки рисовались в пьяном сознании, фантомные прикосновения жгли кожу. Мир кружился от пьяни и несуществующего удовольствия. Грантэр был отвратителен. Смирится с собственным моральным падением помогал только тот факт, что завтра они вновь будут спорить, и Анжольрас на него опять накричит, некрасиво кривя красивые губы, и от этого станет легче. И можно будет напиться с полной самоотдачей, потому что повод как бы уже и есть. «Конфликт - признак связи.» - говорила Эпонина. Грантэр опять кривился. Потому что так об Анжольрасе говорить тоже было нельзя. Это было слишком больно. И поэтому Грантэр проигрывал. *** Дни рождения Курфейрака всегда были катастрофой. В большинстве случаев - для всех присутствующих. Всегда - для Грантэра. Всеобщие пьянки никогда не кончались ничем хорошим. По крайней мере, по общепринятым меркам. Курфейрак обычно был в восторге. В этот раз Грантэр твердо решил держать ситуацию под контролем, сломать порочный круг и усилием воли не дать вселенной в очередной раз подгадить ему, Грантэру, жизнь. Но время было за полночь, а Анжольрас был пьян. Если бы Грантэр тоже был пьян, наверное, этот факт не казался бы таким катастрофически несправедливым. Но в данный момент он сидел в дальнем углу комнаты с рюмкой коньяка и был достаточно трезв, чтобы отдавать себе отчёт в том, что он пялится, и не достаточно трезв, чтобы перестать пялиться. Анжольрас, растрепанный, с влажным лбом, к которому прилипло несколько кружевных прядей, стоял на диване, неустойчивый от алкоголя и мягкости подушек, размахивал полупустым бокалом красного вина и смеялся, закидывая голову. Рубашка его была застегнута... вернее, была расстегнута почти совсем. Трогательный вырез ключиц глядел из-под воротника и тени плясали на бледной коже. Лампы неземным светом обрамляли растрепанную голову. Рядом стоял виновник торжества, Курфейрак, обвешанный гирляндами и кричал что-то. До Грантэра достаточно долго не доходило, что он кричит. Пьяный Анжольрас был чем-то неземным. Даже немного неправильным. Нет, он никогда не был образцом здорового образа жизни, хотя рядом с Грантэром кто угодно мог показаться образцом здорового образа жизни. Анжольрас пил вино по праздникам и кофе каждый день, чаще положенного, в особо трудные ночи глушил энергетики в опасном для работы сердца количестве, Грантэр помнил несколько раз, когда Анжольрас курил, вырвав из его пальцев сигарету. Но пьяный Анжольрас был чем-то бесчеловечным по отношению к окружающим. Он все еще много говорил, доказывал яростно, жестикулировал широко и уверено. Он все еще был собой, с острыми чертами лица, почти подростково ломкой фигурой. Но смеялся он громче и чаще, золотые кудри падали на влажный лоб вольнее и, кажется, он пел что-то из репертуара ABBA. Это было просто жестоко. Курфейрак кричал что-то. И очень много времени ушло у Грантэра, чтобы понять и услышать, что кричит он его имя. -Эр! Ты сдох там что ли? -Я? - отозвался Грантэр, отрывая, наконец, взгляд от чужого золотого образа. - К сожалению нет! -Иди к нам немедленно, пьяное ты ебло! Мы играем в карты! -Какие карты? - слабо поинтересовался Грантэр, вставая. -На желание! Если бы он был хотя бы немножко более пьян, он свалил бы все на алкоголь. Он очень хотел бы свалить всё на алкоголь. Но, к сожалению или к счастью, идея возникла у него в голове вполне трезвая и осознанная. Анжольрас, вне зависимости от степени опьянения, очень плохо играл в карты. Грантэр, вне зависимости от степени опьянения, в карты играл очень хорошо. Он даже зарабатывал неплохо, играя в местном кабаке в преферанс вечерами, пока все не просекли фишку и не запретили ему приближаться к картам. План был прост и надежен, как швейцарские часы. Шансы были равны примерно одной сотой процента, но они были, и поэтому Грантэр сел играть в карты. Не то, чтобы у него были варианты. Пьяный Курфейрак был на удивление убедителен, когда в голову ему ударяла очередная гениальная идея. Но иногда судьба - невероятная сука. За немало лет своей жизни Грантэр имел честь убедить в этом более, чем достаточно, раз. Он не был уверен сука ли судьба на этот раз, или решила ему подсобить. В любом случае, это было не вовремя. -Ты проиграл. - объявил Грантэр, глядя в удивленное лицо напротив. Анжольрас поглядел на карты. Потом опять на Грантэра с таким неверием, словно проигрывал в карты первый раз в жизни. -Да, - выдохнул медленно. - Я проиграл. Так... на что мы играли? Анжольрас был очаровательным юношей, способным на ужасные поступки. Он прекрасно помнил, на что они играли. Грантэр видел это в его хитрых блестящих глазах. Голубых до головокружения глазах. Он помнил, на что они играли. И он искренне верил, что Грантэр напился достаточно, чтобы это забыть. Или что Грантэр достаточно сильно влюбленный еблан, чтобы притвориться, что он забыл. «Хер тебе, - подумал мстительно Грантэр. - Кто бы знал, что ты такая сволочь!» -Мы играли на желания, Апполо. - улыбнулся криво Грантэр. -На желание? - переспросил, хлопая своими блядскими ресницами, Анжольрас. -Да. И ты проиграл. Анжольрас подтянул колени к груди, словно задумавшись. Потом рассмеялся пьяно. -Загадывай. План был простым и надежным, как швейцарские часы. Правда, Грантэр никогда не думал, что он сработает. -Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Один маленький поцелуй, Апполо, ничего сложного. Друзья кругом радостно и пьяно заулюлюкали, кто-то ударил его по плечу одобрительно. Грантэр не отводил взгляда от лица напротив. Сначала Анжольрас показался ужасающи трезвым и, как следствие, Грантэр успел подумать, что ему сейчас въебут по лицу с размаху. Потом и без того узкие губы сжались в белую полоску, а ресницы задрожали, как перед слезами. Анжольрас встал. -Эй, Анжо! Ты проиграл! - закричал откуда-то слева пьяный Курфейрак. - Соситесь! -Курф, отъебись! - огрызнулся Грантэр, тоже вставая. Он жалел уже обо всем. О своей глупости, о том, что слишком трезв, чтобы не беспокоиться (хотя, по правде, он сомневался, что может напиться так, чтобы не беспокоиться об Анжольрасе), о том, что решил почему-то, что это сработает. Да, Анжольрас был пьян, но он не был идиотом. И теперь, смотреть, как меняется расслабленная тонкая фигура было ужасно. -Анжо, - позвал тихо Грантэр. Потом заговорил громче, чтобы все слышали. - Хорошо! Хорошо! Только сегодня, только для вас: я меняю правила. Уникальное событие, почти как солнечное затмение. Аттракцион невиданно щедрости! Ты целуешь меня, а я выполняю любое твое желание. Только сегодня, только для... Грантэр сбился, замолчал. На секунду ему показалось, что ничего уже не исправить, что Анжольрас плачет, что дрожат острые плечи. Но именно в тот момент, когда Грантэр был готов признать поражение, отказаться от всех своих желаний, убеждений, да хоть собственного имени, Анжольрас обернулся, убирая от лица руки. Он не плакал. Он улыбался. Улыбался кривовато по пьяни на один бок и высокие скулы его заливал багровый румянец. -Любое желание? - переспросил Анжольрас. -Что угодно. - ответил вдруг осипшим голосом Грантэр. - Хоть сапоги тебе начищу. -Хорошо. - кивнул Анжольрас. И только теперь Грантэр понял, в какую задницу он сам себя загнал. То, что изначально должно было стать ловушкой для Анжольраса, захлопнулось капканом вокруг его, Грантэра, горла. Он сам вырыл себе могилу и теперь стоял на самом краю, готовый прыгнуть. В мыслях своих, продумывая этот невероятный план, он никогда не доходил до этого момента. Никогда не думал, что случится с ним, если Анжольрас подойдет ближе, если положит руки ему на плечи, приподнимется на носках, замрет, улыбчивый, в нескольких сантиметрах от его губ, выдохнет рвано и немного испуганно. Грантэр никогда не думал, что случится с ним, если ладошки Анжольраса окажутся теплыми, взгляд снизу голубым и доверчивым. Грантэр никогда не думал... -Анжо, может не надо? - тихо предложил Грантэр. - Если ты не хочешь... -Проигрыш есть проигрыш. - тихо ответил Анжольрас и его дыхание коснулось губ Грантэра. «К черту.» - подумал Грантэр. Он вцепился одной рукой в чужую талию, другой зарылся в золотые кудри, притянул ближе, ударился губами о губы. Поцеловал так, чтобы на миг поверить, что он имеет право так целовать. Пальцами сдавил хрупкие ребра, наверное до синяков, черт, он надеялся, что до синяков. Целовал долго, мокро, отчаянно. Он не имел права так сминать чужие губы, так распускать руки, но Анжольрас сам виноват, что расстегнул рубашку, что приоткрыл рот от удивления, позволил, не оттолкнул до сих пор. И, наверное, точно, Анжольрас был достоин не этого, Анжольрас хотел не этого. Но, когда Грантэр, с отчаянием обреченного на смерть, потянул за чужие густые волосы, Анжольрас выдохнул в поцелуй такой звук, от какого крышу снесло напрочь. Грантэр испугался на миг, но заставил себя целовать дальше, дольше. Просто, чтобы доказать самому себе. что это происходит. Что чужие руки обняли его шею, что Анжольрас стоит на носочках и держится за него, чтобы не упасть, что он прикусил его губу, наверное, до крови, он надеялся, что до крови, провел языком широко, снова поцеловал. И Анжольрас хотел бы не этого. Он был достоин всего, а не вкуса коньяка на языке и орущего Курфейрака где-то далеко-далеко, почти не в этой реальности. Но, когда Грантэр отстранился, чтобы вдохнуть полной грудью, когда замер, глядя на влажные опухшие губы, Анжольрас сказал: -Я буду очень долго придумывать желание. И улыбнулся. *** Три следующих дня Грантэр не появлялся в Мюзене. Он всеми правдами и неправдами убеждал себя, что Анжольрас наверняка ничего не вспомнил на утро, или просто никогда в жизни не будет об этом упоминать. Три дня Грантэр уговаривал себя, успокаивал и, наконец, на третий вытащил из дома. Анжольрас не смотрел на него. Черты его не были похожи на то, что Грантэр запомнил в последнюю встречу. Нос заострился, щёки впали, серые усталостью. Весь он сделался только острее и решительнее. Мраморнее. Он не смотрел на Грантэра, говорил со всеми, кроме него. Грантэр подумал немного и пришел к выводу, что это отличный повод напиться до зеленых чертей и сдохнуть в ближайшей канаве ночью. Лучше всего в своей жизни Грантэр умел все портить. Это было его профессиональным навыком. Многие говорили, что он неплохой художник. Херня. Он профессиональный проебыватель всего в своей жизни. Он не первый раз ссорился с Анжольрасом. Не первый раз тот игнорировал его присутствие в помещении. Вернее, они прошли долгий путь с тех пор, как Анжольрас последний раз не замечал его. Они начали с этого. Анжольрас ненавидел Грантэра. Можно сказать, презирал, если кто-то в двадцать первом веке вообще еще мыслил такими сильными понятиями. Анжольрас только ими и мыслил. Он называл Грантэра недостойным пьяницей, отвратительным скептиком, циником, несколько раз, в особо памятные дни, тупым ебланом, не верящим ни во что. Понадобилось чуть больше года, чтобы Анжольрас извинился за тупого еблана. Потом они начали говорить чаще. Они все еще спорили, но Грантэр тешил себя надеждой, что Анжольрасу нравилось с ним спорить. Несколько раз поле особо горячих обсуждений он даже записывал что-то и благодарил Грантэра за новую точку зрения. После этого Грантэр напивался в зюзю. В общем, за несколько лет общения они прошли большой путь и теперь даже могли иногда поддерживать вполне дружескую беседу, и Анжольрас даже не пытался убить Грантэра, когда тот называл его «солнышко» для того только, чтобы посмотреть, как расцветает румянец на бледной даже летом коже. Все это было так. Еще три дня назад все это было так. А потом Грантэр все проебал. -Поговори с ним. - шепнул Курфейрак, садясь рядом. -С кем? - переспросил Грантэр, поднимая мутный взгляд. -С Анжо, разумеется! - фыркнул Курфейрак. - А ты сосался еще с кем-то на моем дне рождения? -Курф, радость моя, - скривился снова Грантэр. - Если ты еще раз обозначишь случившееся словом «сосаться» я разъебу твое не лишенное обаяния личико о конкретно эту барную стойку. -Понял, не дурак, был бы дурак, не понял бы! - обезаруживающи поднял руки Курфейрак. - Но ты все равно поговори. -Зачем? - бесцветно отозвался Грантэр. - Чтобы он послал меня куда подальше? Это мы уже проходили. Ничего интересного, спасибо большое. -Ну... Я не думаю, что случится это... -Курф. - прервал Грантэр. - Я думаю, что случится именно это. Поэтому отъебись, ради всего святого. Курфейрак, как ни странно, отъебался. И до конца вечера Грантэр напивался в полном одиночестве. Когда все начали расходиться, к ужасу своему, он обнаружил, что Анжольрас стоит рядом. И больше в помещение никого. -Если ты будешь меня убивать, то делай это быстро. - сказал Грантэр поднимая глаза. Видеть Анжольраса снизу было непривычно. Все же Грантэр был достаточно сильно выше. С его высоты особенно трогательной всегда казалась тень в ямке над чужими узкими губами. Но сейчас он сидел, а Анжольрас возвышался над ним личной Немезидой. Он был красив. Не так красив, как тогда, пьяный, стоящий на диване в расстегнутой рубашке, но красив, как красив свет, бьющий на поражение зимой сквозь заледеневшее окно. -Я не буду тебя убивать, Грантэр, не неси глупостей. - ответил Анжольрас точно так, как Грантэр того и ожидал - холодно. - Если ты мог заметить, я вообще не склонен решать вопросы по средствам грубой силы. -Я пьян. - сказал зачем-то Грантэр для того только, чтобы не молчать. -Я вижу. Это отвратительно. Грантэр не стал спорить. Он мог бы сказать, что еще три дня назад Анжольрас так не считал. Он мог бы сказать, что это не его дело. Он мог бы послать его нахер. Но он и так испоганил все уже в достаточной мере, пора было успокоиться. Проблема была в том, что он теперь помнил, какой Анжольрас на вкус, как выгибается его спина под прикосновением, какие легкие почти детские волосы у него на затылке, как он стонет, а это был именно стон, Грантэр не хотел называть это иначе, если за эти волосы потянуть. Все это было похоже на тяжелые наркотики. Теперь, глядя на Анжольраса, он не мог думать ни о чем другом. Это получалось у него плохо и раньше, а теперь просто отвратительно. Только чужой взгляд отрезвлял лучше ведра ледяной воды. -Ты все еще должен мне желание. Не думай, что я забыл. - сказал, наконец, после почти что вечного молчания Анжольрас. -Я никогда так не думал. -Это не правда. - ответил, пожалуй, слишком жестко Анжольрас. - Ты три дня не приходил, потому что надеялся, что я забуду и ты сможешь сбежать от ответственности, опять лениться и ничего не делать. «Я три дня не приходил, потому что мне снился ты всю ночь, потому что я не мог вынести мысли, что ты снова посмотришь на меня с отвращением.» - подумал Грантэр. -Я придумаю тебе поручение. - уточнил зачем-то Анжольрас. -Хорошо. - кивнул Грантэр. Анжольрас не попрощался, направился к выходу и только от двери холодно бросил, не оборачиваясь: -Иди домой. Ты отвратителен, когда пьян. К сожалению, действительно отвратителен и пьян Грантэр стал только через час, когда выпил залпом четыре рюмки водки подряд и еще что-то, а потом еще что-то... Он с увлечением объяснял бармену, почему в библии ангелы всегда первым делом говорят человеку «Не бойся!», потому что он понял сегодня это, поглядев на Анжольраса. -Но эти сраные ангелы пиздят! - говорил бармену Грантэр. Ночью ему снился Анжольрас, совсем не похожий на ангела. Утром его тошнило. *** Грантэр имел некоторое представление о понятие «полный пиздец». Так сложилась его жизнь, что полного пиздеца в ней хватало. Но к персональному, бережно сфабрикованному специально для него аду он был категорически не готов. Все началось через пару дней, когда Анжольрас снова подошел к нему в конце встречи, хотя за весь вечер не здоровался, даже не смотрел на него ни разу. -Ты можешь сейчас воспринимать информацию, или подождать, пока протрезвеешь? Грантэр подавился вискарём, встал, некрасиво вытер губы ладошкой, посмотрел на Анжольраса. Захотелось снова сесть, потому что вот так, сверху вниз, каменное выражение чужого лица казалось почему-то страшнее и вместе с тем прелестнее в самом ужасном смысле этого слова. -Я, - Грантэр снова запнулся. На губах горчил алкоголь. - Я внимательно слушаю. Анжольрас отвел взгляд, повернулся к нему точёным греческим профилем. -Мне нужно, чтобы завтра с утра ты нарисовал для нас несколько эскизов к листовкам. -Завтра... с утра... эскизы... - повторил, словно бы не понимая, Грантэр. Потом улыбнулся краем губ, проверяя. - Это твое желание, Апполо? Анжольрас скривился в отвращение. -Нет. Это моя просьба к тебе, как к человеку, который как будто бы интересуется нашим делом. Но если ты предпочитаешь... -Нет! - поспешил прервать его Грантэр. - Я сделаю это. Без проблем. Пришлешь материалы? -Курфейрак пришлет тебе все необходимое. И Анжольрас ушел. Исчез в темном проёме двери, снова оставляя Грантэра последним в Мюзене. На следующее утро, непозволительно рано по своим собственным меркам, Грантэр вновь сидел на том же месте и рисовал что-то непривычной в работе гуашью. Ему нравились эти детские краски, тут были подходящие цвета, и результат получался каким-то ярким, наивным. Анжольрас вошёл тихо, не поздоровался, и Грантэр решил не отвлекаться от работы, притвориться, что не заметил. Анжольрас постоял в стороне, заглянул через плечо. -Это не похоже на то, что ты обычно рисуешь. Грантэр поднял глаза. -Это? А! - начал объяснять почему-то поспешно. - Я решил использовать несколько аллюзий на стиль Маяковского. Это русский поэт, но еще он рисовал. Во время гражданской войны в начале двадцатого века он и еще несколько художников создали проект «Окна РОСТА», агитационные плакаты в наивном стиле... Грантэр запнулся, понял, что рассказывает что-то, о чём его не спрашивали. Выражение лица Анжольраса было нечитаемо. Что-то удивленное замерло в складке между бровей, словно он увидел впервые то, чего раньше не замечал. Потом он мотнул головой, кинул короткое: -Ясно. И ушёл. В следующий раз Анжольрас обратился к нему еще через несколько дней. В кафе вновь остались только они двое, словно Анжольрас не хотел, чтобы кто-то видел их рядом. -Завтра ты нужен мне. Нужно будет забрать листовки из печати и проверить, чтобы все было правильно. -Только не из той отвратительной типографии... у них вечно все цвета слишком красные... - ответил, не думая, Грантэр. Потом оборвал сам себя. - Прости, продолжай. -Потом ты должен зайти в тот театр, в квартале от Коринфа и занести листовки туда. Они согласились раздавать их на входе. -О! Великолепный театр. Вернее, чепуха полная, но они начитались Арто и теперь очень смешно пытаются его интерпретировать. Я посоветовал им почитать о «театре на кладбище» Жана Жене, не удивлюсь, если скоро в афише появятся «Служанки». Тебе понравится! Это, конечно, абсурд, но тема сословного... Грантэр остановил себя. Он пытался говорить с Анжольрасом так, как привык, как научился говорить с ним за последние несколько лет. Но Грантэр был Грантэром, испоганившим все прекрасное, что было в его жизни. Он был пьяной скотиной, не способной даже просто сохранить крошечную радость, радость говорить с Анжольрасом, радость просто стоять рядом. Ему блять захотелось большего! И вот, где он теперь был. Анжольрас глядел еще секунду немигающим странным взглядом. Потом переспросил: -Ты сможешь это сделать? Грантэр кивнул, и вдруг спохватился: -Апполо, погоди. Я бы с удовольствием, но завтра я должен быть на лекциях... На красивом лице Анжольраса, слишком светлом даже в полутьме, отразилось что-то ледяное. Грантэр был готов спорить, что это было отвращение. -Если не хочешь - так и скажи. Не надо врать мне. Тебе всегда было плевать на учёбу, как и на все остальное. Грантэр не нашелся, что ответить. Захотелось крикнуть, захотелось ударить что-то. Ощущение какой-то огромной несправедливости вдруг хлынуло по горлу вверх. Грантэр подозревал, что виноват сам. Даже был в этом уверен. Он заслужил эту жестокость, он медленно и продуманно заслуживал ее вот уже несколько лет, не пытаясь что-то изменить. -Это твое желание? - спросил он тихо, кажется, охрипшим голосом. Вчера ночью его все же продуло. -Нет. - ответил Анжольрас, не глядя на него. - Это приказ. А если ты не хочешь его выполнять, можешь больше не приходить в Мюзен. Мы собираемся здесь, чтобы заниматься делом, а не пить дешевый алкоголь. -Хорошо. - откликнулся Грантэр шепотом, не в силах найти свой собственный голос. И уже потом, когда Анжольрас почти исчез в темном дверном проёме, позвал в спину: -Анжо... Может быть ему показалось, но узкая спина, обтянутая красной рубашкой, напряглась, дрогнули слишком видимые лопатки. Анжольрас остановился. -Анжо, ты наказываешь меня? - спросил Грантэр. Но Анжольрас не ответил. Исчез все же в полутьме коридора. Он не захотел отвечать, или просто не услышал вопроса. А на следующее утро Грантэр проснулся в жару. Температура была высокой, в горле словно свернулась колючая проволока. Он обматерил себя, закинулся ибупрофеном и вышел в дождливый город. Таких поручений становилось все больше. Несколько раз за неделю Анжольрас просил у него что-то, абсолютно игнорируя наличие в жизни Грантэра каких-либо еще дел. Грантэр не был рад. Но большего пока ожидать не приходилось. Он выполнял все поручения Анжольраса, от серьезных, до самых абсурдных. Иногда ему казалось, что тот придумывает их специально, только чтобы наказать Грантэра. Да, теперь Грантэр был уверен, его наказывали. Это была нескончаемая череда полного игнора и между тем тучи каких-то странных дел, взявшихся из неоткуда. Грантэр даже перестал спрашивать, было ли это желанием Анжольраса. Это было уже не важно. Оставалась только крошечная надежда, что через сотню другую таких дел Анжольрас простит его. И начнет снова говорить с ним. И спорить. И стоять рядом. И иногда класть руку на плечо. Но это не обязательно, не обязательно... Очередным вечером Анжольрас подошел снова. Снова неожиданно, снова глянул на сидящего Грантэра сверху. -Я хочу, чтобы завтра ты был с нами. - отчеканил Анжольрас. -Анжо, ты знаешь, я не люблю протесты... я получил от ментов по морде достаточное количество раз за жизнь... - слабо запротестовал Грантэр. Он правда не любил митинги. Он знал о них на удивление больше, чем Анжольрас. Именно он объяснил их бесстрашному лидеру, что нужно брать с собой, если планируешь провести на улице больше двух часов, по каким улицам лучше убегать от стражей порядка, как не получить по башке дубинкой. Он умел лечить ссадины и даже зашивать раны при надобности. Но он не хотел всего этого. Он не хотел видеть, как Анжольраса в очередной раз затаскивают в автозак, это изображение отпечаталось у него в мозгу однажды, снилось в кошмарах, повторять необходимости не было. Он не хотел видеть кровь на лице Анжольраса. Потому что безумное желание убить человека, посмевшего испортить это золотое лицо, вскипало слишком быстро. У Грантэра были проблемы с агрессией. Он не хотел видеть, какими удивленными становятся немного детские черты Анжольраса, когда он понимает, что митинг их пришли разгонять слезоточивым газом, водой из ебаных брандспойтов. Он не хотел всего этого. -Мне плевать. - ответил Анжольрас, как сплюнул. - Завтра ты должен быть с нами. Ты сделаешь это, если тебе хоть немного дорого то, что мы делаем. Грантэру не было хоть немного дорого то, что они делали. Ему был дорог Анжольрас. И не хоть немного, а отвратительно сильно. Поэтому Грантэр кивнул, не ответив ничего. А ночью ему позвонили из дома. Отец умер от сердечного приступа. Это не стало событием, перевернувшим жизнь Грантэра. Он давно был с отцом в отвратительных отношениях, почти не разговаривал последние лет пять. Отец выгнал его из дома, когда поймал с одноклассником в спальне за соответствующим месту действия занятием. Потом мать как-то уговорила пустить пятнадцатилетнего придурка обратно в дом. Второй раз Грантэра выгнали из дома, когда он поступил учиться на художника. Выгнали бы и третий, если бы узнали, что тот оставался на второй год. Отец всегда имел свои представления о правильном и неправильном. Единственным увлечением Грантэра, которое он поддерживал, были боевые искусства. Тайно Грантэр мечтал иногда врезать отцу по морде, но никогда не решился бы на такое. Они давно не говорили почти, не виделись, передавали краткие приветы по телефону, через мать. Грантэр не слишком жалел о потерянном. Казалось, что в жизни его есть достаточно людей, способных принять его таким, какой он есть. И отец мог идти нахуй. И все же, выслушав в телефонную трубку все подробности, Грантэр расплакался. Он закурил прямо в комнате, не думая, только чтобы занять руки, набрал номер Анжольраса. После нескольких гудков из трубки раздался нежданно обеспокоенный удивительно не сонный для позднего часа голос: -Что-то случилось? -Да. - ответил Грантэр, стараясь сделать так, чтобы его слезы были не слышны. - Я никуда не приду завтра. -С чего вдруг? - похолодел вновь голос. - Если не придешь завтра, можешь вообще не приходить больше. Грантэр выдохнул тяжело. Сказать прямо почему-то не получалось. -Я должен уехать к семье. -Ух ты, - зло усмехнулся голос в трубке. - Таких отговорок еще не было! Что дальше соврешь? -Апполо, перестань, пожалуйста. - попросил Грантэр тихо. -Нет, нет, нет! - продолжил говорить голос. - Я хочу послушать, что ты придумал! Твоя матушка срочно хочет тебя видеть, впервые за пять лет? Может быть, внезапно почивший дядя решил оставить тебе наследство? Или твоей семье, наконец, стало интересно твое искусство? -Анжо, прекрати. - попросил снова Грантэр. -Ты должен завтра быть с нами! - крикнул голос из трубки, чужой, надорванный, незнакомый. - Если тебе хоть немного дорого то, что мы делаем! Если тебе хоть что-то дорого! Если тебе дорог я! Хотя, что я несу! Ты предпочитаешь ничему не верить, ничего не любить, вечно играть во все и надо всем насмехаться!... -Анжольрас, мой отец умер! - крикнул Грантэр в ответ неожиданно даже для себя. Хотелось еще кричать. Хотелось ударить Анжольраса. Впервые в жизни, действительно хотелось ударить его. От бессилия тряслись руки. Анжольрас в трубке долго молчал, потом ответил тихо: -Мне плевать. Ты придешь завтра. Это мое желание. И связь прервалась. Грантэр не знал, в какой момент его жизнь стала такой. Он не знал, когда и чем заслужил всю эту херню. Может, в прошлой жизни он был Муссолини? Вся его жизнь была изломана, изувечена ужасными решениями, плохими друзьями, хорошими друзьями, для которых Грантэр оказывался недостаточно хорош, глупыми ошибками, брошенными начинаниями, разбившимися надеждами и идеалами. Грантэр не хотел никогда ничему верить и предпочел бы никогда не любить. Нет. Это было херней. Он никогда не отказался бы от любви. Только тот факт, что он до сих пор мог любить, заставлял его поверить в то, что жить стоит. Его вынимали из петли, он блевал в туалете, наевшись таблеток, его отправляли лечиться, когда к привычной травке какой-то мудила рода человеческого подмешал кое-что потяжелее и Грантэр подсел, он набухивался до беспамятства и несколько раз ходил под машину, руки его и ноги были украшены мелкой сеткой шрамов, ни один из которых не оказался достаточным. Грантэр ненавидел себя за все эти слабости, за все эти допущения. Он знал, что люди живут и хуже, что он сам бросил терапию, что сам, абсолютно сам загнал себя так глубоко в это дерьмо. Но пока у него получалось любить, жить приходилось. В океане недостойных веры идей Грантэр знал только, что любовь убивать нельзя. И это было пафосно, и Грантэр сам бы первым посмеялся над этой фразой из чьих угодно уст. Но ему нравилась эта маленькая, единственная правда его жизни. Грантэр почти уснул, утомленный слезами и сигаретами, когда в дверь позвонили. На часах было в районе пяти утра. Он проплакал три часа и начал медленно засыпать, баюкая собственное горе. В дверь звонили настойчиво. Грантэр не слишком долго думал, кто может прийти так поздно, тяжело поднял себя с кровати и доволок до прихожей. В проеме открытой двери стоял Анжольрас. Он был запыхавшимся и красным. Свет с лестницы золотом обрамлял его силуэт. -Апполо? - сонно спросил Грантэр. -Не называй меня так. - огрызнулся Анжольрас, неожиданно ударил себя по лбу, словно собирался сказать совсем не это и теперь очень жалел о сказанном. - То есть... То есть мне нравится когда ты называешь меня по имени. Называй меня по имени. -Что? - переспросил Грантэр. Всё казалось муторным сном. -Я пришел извиниться. - выпалил Анжольрас. Глаза его блестели. -За что? - снова не понял Грантэр. -Я вел себя отвратительно. Ты был прав, я наказывал тебя, потому что я злился. Но я перешел все границы дозволенного. -Апполо... Анжольрас, погоди, я не понимаю. -Не перебивай. - Анжольрас вдохнул поглубже и заговорил быстро, сбивчиво. - Я правда злился на тебя. Очень. Я хотел сделать тебе больно. Я не разговаривал с тобой, посылал тебя по все возможным глупым делам, говорил гадости... Я ужасно хотел сделать тебе больно. Я вел себя глупо и недостойно... Я не мог слышать, как ты увлеченно говорил про картины, про своих русских художников, про театр, в котором я мало смыслю... Я не мог этого слышать, потому что если бы я слушал, я бы перестал злиться. Потому что я люблю слушать тебя. Никто не говорит так как ты, никто не рассказывает так увлеченно, так ярко, как ты. И пусть ты говоришь, что ничему не веришь, но это не так. У тебя, может быть, нет одной большой идеи, но ты веришь сотне своих увлечений, веришь каждой картине в Лувре, каждой новой прочитанной книге, каждому спектаклю, каждому человеку, в котором видишь прекрасное. Я думал, я умею понимать людей, я всегда старался найти в них лучшее. Но ты никогда не ищешь в людях ничего, ты любуешься ими такими, какие они есть. И это невероятно. Я не мог видеть тебя, не мог слушать тебя, потому что я знал, что перестану злиться. А я хотел злиться! Ты так... так легко.... ты... Анжольрас впервые сбился, покраснел весь быстрой яркой очаровательной краской. Грантэр не решился сказать ни слова, даже вздохнуть слишком громко. -Ты так легко поцеловал меня. - продолжил Анжольрас, собравшись с силами. - И это было не честно. Я знаю, что я был пьян. И ты надеялся, что я забуду всё на утро. Но это было жестоко! Я хотел поцеловать тебя так давно, но не так... Для тебя это игра, для тебя всё игра, но для меня это... Ты не пришел на следующий день, ничего не сказал... Да мне плевать на глупые желания! Плевать, что я проиграл! У меня никогда не было цели победить тебя в чем-то! Я просто хотел, чтобы ты знал, что я поцеловал тебя не потому что ты загадал это, я хотел, чтобы ты поцеловал меня, не потому что мы были пьяными и тебе было скучно... Я хотел поговорить с тобой об этом, но ты не пришел на следующий день. И на следующий тоже. И я разозлился. Я хотел мучить тебя. Но то, что я сказал сегодня... то, что я сделал сегодня... Я имею в виду... я имею в виду, что, конечно, ты не обязан никуда завтра приходить. Ты должен... то есть, ты никому ничего не должен... ты можешь делать, что хочешь, ехать к семье, попрощаться с отцом... -К черту моего сраного отца. - прервал, пожалуй, слишком резко Грантэр. Последние несколько минут казались ему горячечным сном. Анжольрас все еще стоял в дверном проёме тонкий, хрупкий, подсвеченный неземным светом ламп на лестничной площадке. Волосы прилипли ему на лоб тонкой золотой паутинкой, почти кружевом, часто моргали огромные голубые глаза, непривычно дрожали влажные от долгого монолога губы. Грантэр смотрел и не верил ни во что, что видел, ни во что, что слышал. Этого не могло быть. Анжольраса не могло быть. Он никогда не выглядел, как что-то реальное, сейчас - особенно. -Что? - тихо, стыдливо пряча взгляд, переспросил Анжольрас. -Я сказал, к черту моего сраного отца. - ответил Грантэр севшим голосом. На этот раз, это была точно не простуда. - Повтори, что ты сказал. -Что конкретно? - робко поинтересовался Анжольрас, заливаясь краской ярче. - Я сказал очень много... мне очень сложно бывает говорить о таких вещах, поэтому я либо не говорю совсем, либо говорю слишком много... Это было попросту не честно. Это было жестоко. Жестоким было то, как нежно смотрелся румянец для слишком бледной коже, как оставляли тени на высоких скулах длинные светлые ресницы, как стоял Анжольрас, переминаясь с ноги на ногу, на пороге его, Грантэра, квартиры в пять утра и говорил что-то о поцелуях. От этого кружилась голова. -Ты упомянул что-то о том, что хочешь меня поцеловать. - уточнил всё так же хрипло Грантэр. -Прости, наверное сейчас вовсе не время говорить о таких вещах. -Сейчас самое время. - отрезал Грантэр. - Пожалуйста, давай говорить о таких вещах. -Что? - Анжольрас залился краской еще ярче. Наверняка, плечи у него тоже краснели. -Мы остановились на том, что ты хотел меня поцеловать. -Да. - на грани слышимости признался Анжольрас. - Я сказал что-то в этом роде. Но еще я сказал, что очень обиделся на тебя за то, что для тебя это просто игра... -Ты поразительно тупой для кого-то настолько умного... -Что? Но Грантэр на этот раз не ответил. Он дернул Анжольраса на себя за рукав рубашки (куртку тот, кажется, вовсе не надевал, наверняка, замерз), захлопнул дверь в квартиру ногой, чтобы тут же прижать к ней близкое податливое чужое тело. Он вцепился одной рукой в чужой затылок, чтобы уберечь от удара о дверь, к которой теперь оказался прижат Анжольрас, другой зарылся в складки рубашки где-то рядом с талией. Поцеловал быстро, словно это было нужно ему, как дыхание, со всей жадностью, со всей нежностью. И, наверное, точно, это было не то, чего Анжольрас заслуживал. Но, кажется, это было тем, чего Анжольрас хотел. Потому что он приоткрыл рот, потому что он вздрогнул и приподнялся на носочках, чтобы вплавиться губами в губы, потому что ноги у него задрожали, потому что он застонал в поцелуй тихо, когда Грантэр зарылся пальцами в светлые кудри на затылке и слегка потянул. -Тебе это нравится... - нежным шепотом, дрожащим от внезапного восторга, заметил Грантэр, немного отстранившись. - Никогда бы не подумал, что тебе это понравится. -Подожди, - выдохнул Анжольрас, но когда Грантэр попытался сделать шаг назад, удержал его за воротник рубашки. - То есть меня полностью устраивает происходящее. Но подожди. -Если тебя что-то еще интересует, то мне абсолютно насрать в данную минуту, что у меня умер отец, я буду плакать и убиваться завтра. Это раз. Два: я тоже очень хочу тебя поцеловать. И я загадал тогда это глупое желание только потому что не мог даже представить, что мне еще когда-нибудь представится такая возможность. И да, это было ужасно, но я правда надеялся, что ты достаточно пьян, чтобы не вспомнить ни о чем утром. Но это было не потому что я не хотел выполнять сраное желание! Это было потому что я боялся, что я противен тебе, что тебе будет противно думать о том, что мы... Короче! Да! Да, Анжольрас, да, я тоже хочу тебя поцеловать. И не только поцеловать. Черт подери, не только поцеловать... потому что мне крышу сносит от того, как ты стонешь, если потянуть тебя за волосы... -Прекрати. - Анжольрас толкнул его в плечо, попытался спрятать вновь стремительно краснеющее лицо. - Ты не можешь просто так говорить такие вещи. -О, еще как могу! -Ты не можешь просто так говорить такие вещи, когда у тебя только что умер отец, я только что самым глупым образом признался тебе в любви, ты поцеловал меня, прижав к двери, хотя должен был послать далеко и надолго, после всего, что я наговорил, всего, что сделал... -Анжо, - прервал Грантэр. - Анжольрас, мне плевать. Мне на все плевать. Мне кажется сейчас, что я сплю. Я слишком давно мечтал об этом. -О чем? - вдруг перейдя на шепот, спросил Анжольрас. Грантэр усмехнулся. Это было невероятно. -О том, как буду целовать тебя. О том, как на твоей коже останутся синяки от моих рук. О том, что смогу сжать оба твои запястья одной рукой, потому что у тебя ужасно узкие запястья, мне кажется, их можно сломать. О том, как смогу узнать, от каких еще моих действий ты стонешь. Я готов спорить, что у тебя чувствительная кожа. Я готов спорить, что спина - твоя эрогенная зона, потому что ты дрожишь даже от прикосновений через рубашку... -Прекрати, прекрати, прекрати!... - Анжольрас закрыл лицо руками. - Я не могу об этом просто так разговаривать -Зато я могу. - пожал плечами Грантэр. - И, заметь, к двери прижат не я. -Прекрати немедленно! - крикнул Анжольрас, но в голосе его звучал смех. -Ни за что. - помотал головой Грантэр. - Но у тебя все еще есть желание. Ты можешь попросить, что угодно. Хочешь, я могу прекратить немедленно? Анжольрас убрал руки от лица, качнул головой, улыбнулся и блеснул хитрыми глазами, совсем, как тогда, на дне рождения Курфейрака. -Нет, я хочу не этого. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня еще раз. А потом мы пойдем в спальню. Я боюсь, моя спина не готова к твоей входной двери. Вот мое желание. На этот раз покраснел Грантэр. Но прятать свои ярко вспыхнувшие щеки ему не хотелось. Он улыбнулся широко и шало. -Желание победителя - закон. И, конечно, на следующий день Грантэру пришлось собрать вещи и поехать на неделю домой. И, конечно, на следующий день Анжольрас явился на митинг в назначенное время, ухитрился не получить в процессе серьезных травм и сообщить об этом смс-кой Грантэру, ехавшему в поезде. И, конечно, Грантэр проплакал несколько дней, уткнувшись матери в плечо. А Анжольрас вел собрания в Мюзене, как ни в чем ни бывало. Но через неделю Грантэр вернулся и все стало, как раньше. То есть, совсем по другому. И впервые в жизни Грантэр подумал, что выиграл в какой-то небесной лотерее главный приз. Или просто судьба в результате оказалась не такой уж сукой.