tomorrow

«Мы были двумя камнями, но верили в то, что когда-то сможем засиять, как бриллианты.

Двумя ошибками, молящими о шансах на исправление.

Двумя морями, чьи корабли так и не добрались до океана.

И двумя ворами, которые сбежали с чужими чувствами.»

(Todrick Hall – Tomorrow).

—

Завтра

      Элисон никогда не думала, что у нее появится второй шанс с Рене.       С чего вдруг? В семье Рейнольдс не было принято давать второй шанс – Элисон, по крайней мере, его не получила. Один неверный шаг мгновенно лишил ее доверия, наследства и семьи.       Ей говорили, что она эгоистка. Эгоистка, которая сбежала играть в ублюдский спорт вместо того, чтобы работать над будущим своей семьи. Эгоистка, которая поставила собственное счастье выше репутации своей семьи. Эгоистка, которая опозорила их имя.       На протяжении многих лет она твердо убеждала себя в том, что не нуждается в них, постепенно все больше в это веря. Она обрела новую семью – лучшую. Ту, что не отвернется от нее, когда она решит идти своим путем.       После смерти Сета на третьем курсе Университета штата Пальметто Элисон совершила, возможно, самый эгоистичный поступок в своей жизни. Она до сих пор помнит грубый голос Ваймака, хотя его слова остались в памяти лишь смутными обрывками. Сет, передоз, точной информации нет. Ужас, который зародился в ее грудной клетке, вскоре окутал все тело и на несколько недель погрузил в состояние странного ступора.       Элисон была благодарна Нилу – если бы не та опасность, которой он подверг их всех в тот год, она бы, возможно, окончательно запуталась в собственных чувствах.       Она была благодарна Нилу… и Рене.       Нежным, сильным рукам Рене, что заботливо обнимали ее разбитое тело.       Ее руки остались такими же сильными и в то же время нежными. Они напоминают Элисон птичьи крылья – тонкими костями, крепкими мышцами ладоней, неухоженными ногтями и мозолистыми пальцами.       Рене смотрит на нее так же внимательно, как и всегда. Ее темные глаза и светлые ресницы в одну секунду завораживают Элисон.       Элисон не хочет все испортить. Она не может этого допустить. Она не готова еще раз потерять эти глаза, руки и объятия. Прочистив горло, она улыбается Рене так осторожно, как только может, и, отходя в сторону, впускает девушку в квартиру.       – Привет, – произносит Элисон, и ее голос звучит значительно мягче, чем во время их последнего разговора в старой квартире больше пяти лет назад.       Рене заходит внутрь.

—

«Мы не заберем назад слова, которые произнесли.

Твой чемодан собран, дверь распахнута настежь.

И мы обе понимаем, что все подошло к концу.

Но, милая, можем ли мы последний раз сыграть в любовь?»

—

Сегодня

      В третьем общежитии слева, Фокс-Тауэр, Элисон тщательно смывает макияж в маленькой ванной комнате, которую она делит с Рене и Дэн. В тот вечер тренировка была просто зверской: Ваймак, Дэн, Нил и Кевин в разной степени сошли с ума (именно в таком порядке, хотя разница была небольшой) в преддверии финального матча с Воронами.       После тренировки Элисон почти сразу привыкла переодеваться и принимать душ в отвратительной женской раздевалке, хотя в школьные годы она была убеждена, что ни один уважающий себя человек не станет принимать душ в кабинке, слив которой постоянно забит клочками чужих волос. После вступления в команду Лисов все изменилось – от нее ежедневно требовалось работать так усердно, что было невозможно терпеть красное лицо и запах пота в машине всю обратную дорогу. Кроме того, Дэн и Рене тоже принимали душ и переодевались в раздевалке, и Элисон быстро, хоть и нехотя, прониклась к ним обеим большим уважением.       Но сегодня Элисон вышла с поля прямо по свистку Ваймака, села в машину и поехала в общежитие с желанием как можно быстрее принять душ, надеть шелковую пижаму и отрубиться.       Она слишком сильно прижимает ватный диск к глазу, торопливо снимая тушь с ресниц. Она ненавидит позволять людям задевать себя, но слова Аарона, сказанные на тренировке, продолжают звучать в ее голове и вкручиваться в висок, как самый острый скальпель. Привычная ругань от Кевина в духе «Вытащи голову из задницы, Рейнольдс!» не так сильно повлияла бы на ее и без того плохое самочувствие, если бы не последующие слова Аарона. «Кев, прошло целых 15 минут с тех пор, как она плакала из-за своего парня-придурка. Не провоцируй ее на очередной срыв.»       Как же глупо. Элисон не плакала на людях с одиннадцати лет. Спустя четыре дня после смерти Сета она появлялась на тренировках только с идеальным макияжем. Со следующего дня не проронила ни слезы даже наедине с собой. Миньярд ляпнул первое, что пришло в голову, лишь бы вывести ее из себя, ведь позавчера она вела себя с ним, как стерва. Она ненавидит себя за слабость и уязвимость. Она ненавидит Сета за то, что он имеет над ней такую власть, за то, что его живого было так легко ненавидеть – но не мертвого.       Элисон смотрит в зеркало на остатки своего макияжа. Сету было неприятно видеть ее в таком состоянии. Она выкидывает ватный диск, включает душ и ждет, пока пар заполнит воздух, а затем встает под напор воды с разводами черной подводки на щеках и глазах – просто назло ему.       Напор горячей воды ударяет Элисон в спину, становясь спусковым крючком для ее слез, что наконец вырываются наружу. Приземлившись коленями на холодную плитку душевой кабины, она зажимает рот рукой и всхлипывает, не в силах подавить свои чувства. И мгновение спустя слышит стук в дверь ванной.       Мягкий голос Рене пробивается сквозь шум воды и ее слезы.       – Элисон?       Слово, как невидимый кулак, ударяет ее под дых, выбивая из легких воздух. Все те эмоции, что она когда-либо чувствовала и подавляла, поднимаются в ее груди. Ей кажется, что она никогда в жизни не плакала так сильно. Ей кажется, что она никогда в жизни не чувствовала себя такой никчемной. У нее нет сил остановить слезы, нет сил ответить Рене – даже слыша беспокойство в чужом голосе и скрип открывающейся двери.       Ее голова раскалывается от нового потока слез, а вдохи становятся короткими и быстрыми; вода просачивается в открытый рот, топя ее в горе, слезах и собственном стыде.       В какой-то момент перед ней появляется внимательное выражение лица Рене, ее обеспокоенные глаза. Ее губы шевелятся, но Элисон не слышит ни слова из-за шума воды и биения собственного сердца. Нахмурившись, Рене прижимает нежную руку к плечу Элисон и проводит ладонью по влажной коже, пододвигаясь все ближе и ближе, пока не оказывается на коленях рядом с Элисон – полностью одетая. Горячая вода теперь льется на них обеих. Голова Элисон прижата к ее шее, дрожащее тело прижато к Рене, а ее сильные руки обнимают голову и путаются в волосах.       Впервые после смерти Сета кто-то за пределами Экси прикоснулся к ней, и Элисон вдруг осознала, что ей никогда не дарили настолько интимных объятий. Она ощущает жадность к этому прикосновению – ее руки поднимаются с колен, чтобы схватиться за футболку Рене, за ее длинную мокрую юбку, за скользкие руки и влажные волосы, с которых уже начинает течь вода. Везде, куда только может дотянуться. Рене позволяет ей прижиматься к себе и говорит с ней, хотя Элисон все еще не может разобрать слов, до тех пор, пока вода не становится холодной и они обе не начинают дрожать.       Рене выключает воду, исчезает на минуту и возвращается в сухой одежде и пушистым белым полотенцем в руках. Она помогает Элисон встать, выйти из душевой кабины и размять затекшие ноги, после чего заворачивает ее тело в полотенце. Затем Рене ведет ее в комнату и, подав чистую одежду, отворачивается, словно не держала ее обнаженное тело в душе около двадцати минут. Этот жест настолько характерен для Рене, что у Элисон возникает необъяснимый порыв упасть перед ней на колени и сказать, что не заслуживает такой заботы, а следом попросить Рене вновь обнять ее; умолять забыть, что когда-то видела ее в таком состоянии, и следом умолять никогда не забывать…       – Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает Рене, прерывая ее размышления.       Элисон качает головой.       – Полежишь со мной? Я хочу просто уснуть на миллион лет.       Когда Рене садится на кровать, ее футболка и треники из хлопка смотрятся контрастно на фоне шелковой пижамы и простыней Элисон.       Рене прикрывает глаза, затем открывает и устремляет взгляд на Элисон.       – Если тебе что-то понадобится, – начинает она, тихим голосом наполняя тишину комнаты, – я всегда буду рядом. Тебе не нужно стыдиться своих чувств.       Эти слова… они действуют на Элисон подобно уколу адреналина в ее измученное тело. Она смотрит на Рене в полутемной комнате, сквозь жалюзи в которую сочится слабый свет. Ее глаза серьезные, темные и честные, а мокрые волосы прилипли ко лбу, словно она не думала о своем комфорте, когда была рядом с Элисон. Ее кожа гладкая и веснушчатая, а губы немного потрескались.       Элисон делает единственное, что приходит ей в голову. Освобожденная от запретов, с обостренными чувствами, она наклоняется вперед и целует Рене.       На три волшебные секунды губы Рене просто касаются ее губ в шоковом оцепенении, из-за чего все внутри Элисон замирает. Ее напряженный разум становится пустым. Ее плечи расслабляются. Она испускает тяжелый вздох, сильнее прижимаясь к губам Рене.       Рене мягко кладет ее руки на ее грудь, и момент рассыпается. Темные глаза Рене открыты и полны печали, и Элисон закрывает свои, чтобы не видеть их – Рене выглядит так из-за нее, из-за их поцелуя. Она переворачивается на спину, ощущая на себе всю тяжесть чужого взгляда.       – Элисон, – тихо произносит Рене, но Элисон слишком хрупка, чтобы вынести этот отказ. Она сворачивается калачиком, отстраняясь от нее. – Элисон, – Рене вздыхает, и рука, которую Элисон не в силах стряхнуть, ложится на ее плечо, – ты не хочешь этого.       Элисон хочет, но не может заставить себя произнести слова, которые крутятся на ее языке. Ничего не может заставить себя сделать. Плотно закрыв глаза, она чувствует тепло от тела Рене, внезапно обнявшую ее со спины, а вместе с ним – дискомфорт и отторжение. Самоотверженная Рене, думает Элисон, и это остается ее последней мыслью в ту ночь.       Утром Элисон с Рене завтракают хлопьями, когда Дэн, спотыкаясь, выходит из спальни и жалуется на то, что ее не позвали в девичьи объятия прошлой ночью. Все вместе они готовятся к тренировке в раздевалке, а Элисон изо всех сил старается последовать примеру Рене и сделать вид, что ничего не произошло.

—

«Давай танцевать до восхода солнца?

Мне не нужны твои поцелуи – лишь прикосновения.

Я не заставлю тебя передумать, не попытаюсь остановить.

У тебя есть моя любовь на всю жизнь.

Просто подари мне свою сегодня вечером.»

—

Завтра

      Рене порхает по квартире, словно не может найти себе места и сомневается, что здесь действительно рады ее присутствию. Элисон почти смеется – мысль о том, что Рене может быть нежеланной в месте, которое принадлежит ей, кажется настолько абсурдной, что вызывает улыбку.       Рене наконец усаживается на один из стулов перед барной стойкой и с интересом рассматривает эскизы, которые Элисон разложила для своего бренда одежды. Элисон убирает их в сторону и встает напротив бара, желая рассмотреть каждую деталь Рене, которая предстала перед ней после долгой разлуки. Ее волосы отросли до плеч, а темные корни начали пробиваться сквозь осветленные пряди. На ней вязаная майка, джинсы и толстовка на молнии. Татуировка едва видна под мышкой на ребрах – там, где толстовка немного съехала вниз, оголяя плечо и руку. Элисон чувствует сильное желание прикоснуться к ней, запомнить каждую деталь, поцеловать и преклониться перед ней, хотя, черт возьми, это ведь просто Рене.       Рене прочищает горло.       – Эндрю казался менее хмурым, чем я ожидала, когда передавал мне твое письмо. Он стал мягче в мое отсутствие, или ему правда стало интересно?       Элисон без особого раздражения закатывает глаза.       – Нил и Миньярд – любопытные ублюдки. Им всегда было интересно. Помнишь, как Эндрю выследил тебя после нашей первой ссоры и заставил бить его до тех пор, пока ты не рассказала ему обо всех наших проблемах? Или когда Нил согласился пойти со мной на шоппинг, зная, что я на тебя обиделась?       Или когда они позволили мне спать в их гостиной в течение трех недель сразу после твоего отъезда, чтобы мне не пришлось жить в квартире, которая напоминала о тебе, пока я искала новую. Элисон не упоминает об этом, потому что не хочет, чтобы Рене сожалела о своих прежних решениях – и потому что не собирается падать духом.       Рене смеется, услышав ответ Элисон.       – Наверное, ты права, – с нежностью признает она.       – Им скучно. С тех пор, как они признали свои отношения на втором курсе Нила, они стали вести себя как женатая парочка, и теперь только и делают, что веселятся и суют нос в чужие проблемы.       Рене хмыкает, но при этом улыбается. На ее левой щеке появляется ямочка, от которой Элисон никогда не могла оторвать взгляд.       – Так, – Элисон пытается начать разговор, когда молчание затянулось. – Ты знаешь, как долго будешь в Нью-Йорке? Я уверена, что Мэтт и Дэн будут рады тебя увидеть. Может, соберем всех вместе, раз уж Миньярд-Джостен тоже здесь.       Рене рассеянно вертит обрывок нитки, который где-то нашла, а в животе у нее урчит. В ожидании ответа Элисон успевает проверить овощи, которые ранее бросила в духовку.       – Я не уверена, – наконец говорит Рене. – Теперь, когда миссия завершена, я не знаю, что делать дальше. Мне нужно навестить Стефани, определенно. Не знаю, где окажусь потом.       Элисон старается не напомнить ей о том, что имеет много денег, свободы и достаточно места, чтобы Рене осталась; что та только что честно отработала пять лет и заслужила отдых.       – Как думаешь, когда тебя снова позовут? – спрашивает она. Вопреки всеобщему мнению (Миньярда-Джостена), в ее груди все еще пробегает холодок, когда речь заходит о Рене.       Рене пожимает плечами, которые, несмотря на шесть лет без ракетки Экси, все еще выглядят мускулистыми.       – Не думаю, что это произойдет, – мягко говорит она. И тут Элисон осознает, что весь ее план состоял в том, чтобы предложить Рене временное укрытие – место, где она могла бы остановиться между миссиями, быть выслушанной и, возможно, заново закрутить их роман. Элисон не собиралась сразу же убеждать Рене остаться с ней навсегда, учитывая, что у той впереди целая жизнь.       – Что ты имеешь в виду?       Рене вздыхает и поворачивается к панорамным окнам, откуда открывается вид на город.       – Моя работа в Корпусе мира была невероятно полезной, – начинает она, – но за эти пять лет я оказалась измотана больше всех. Если я и буду работать с ними снова, то не дольше месяца или двух, – темные глаза Рене вновь встречаются с глазами Элисон. – Большую часть времени я провела, беспокоясь о том, что совершила ошибку, что было не самым приятным времяпрепровождением.       Элисон, не спеша вытаскивая из духовки сковороду с овощами и куриным мясом, осмысливает ее слова.       – Если тебе станет легче, – наконец отвечает она, – я тоже много думала об этом.       Рене грустно улыбается, наблюдая за тем, как Элисон выкладывает на тарелки овощи, курицу и салат из холодильника.       – Когда ты научилась готовить? – спрашивает она, очевидно пытаясь замять тему. Но Элисон принимает этот вопрос, видя в нем возможность перейти от эмоционального примирения к ужину, который, возможно, приведет к физическому.       Она ставит перед Рене тарелку.       – Я не научилась, – отвечает Элисон, протыкая кусочек брокколи ножом. – Я научилась лишь покупать готовые блюда и добавлять немного оливкового масла к нарезанным овощам. Потому что тебя не было рядом, – едва слышно добавляет она.       Рене все равно слышит. Она смотрит на свой ужин и многозначительно жует стручковую фасоль.       Они едят в тишине, изредка перебрасываясь нейтральными фразами, пока Элисон не убирает тарелки. Затем идут в гостиную и включают глупый ромком, который слишком напоминает Элисон о них самих, и делают вид, что смотрят его. В какой-то момент Рене поворачивается к ней, признаваясь:       – Я скучала по тебе, Элисон, – и целует ее так, как не хватало Элисон последние пять лет.       Они целуются на дорогом белом диване Элисон до тех пор, пока над Нью-Йорком не заходит солнце, а на экране не начинают идти титры. Рене отстраняется, когда телевизор выключается по установленному таймеру, прислоняется лбом к чужому лбу и глубоко дышит. Их губы все еще очень близко, что отвлекает обеих.       – Мне жаль, – шепчет Рене в узкое пространство между ними, – я не должна была уходить.       Элисон закрывает глаза, впитывая слова, которые так долго ждала, и удивляется, когда те просто пролетают сквозь нее, как пустые звуки, побуждая ответить:       – Мне тоже жаль. Я не должна была тебя отпускать.       Рене выдыхает, слыша выдох в ответ, а потом они ложатся в слишком большую для одной Элисон кровать и долго-долго разговаривают.

—

«Мы были слишком молоды. 

И поступали слишком безрассудно.

И были слишком пьяны от любви, чтобы найти путь сквозь обломки.

Мы были двумя хитами, которые так и не попали в альбом.

И двумя холмами, которые отчаянно мечтали стать горами.»

—

Сегодня

      Еще целый год они прожили, не говоря, не упоминая и даже не намекая на свой поцелуй.       К Лисам присоединились новые первокурсники, инстинкт самосохранения у Нила по-прежнему отсутствовал, судя по их отношениям с Миньярдом, а Элисон все еще безнадежно и по уши влюблена в Рене.       Когда девять Лисов отправляются в путешествие на весенние каникулы, Элисон с Рене приходится делить комнату и кровать в их Airbnb – и мир не рушится. Элисон напивается с Дэн и Мэттом, а затем всю ночь прижимается к спине Рене, держа под контролем желания, сокрытые в самых потайных уголках души. Нил спрашивает ее об их странных отношениях с Рене с такой растерянностью, что становится ясно, что Миньярд первым узнал об их чувствах и спросил об этом его. Элисон отвечает, что любит Рене – и небо не раскалывается напополам, в отличии от ее сердца.       Их жизнь выглядит так обыденно, насколько возможно.       До какого-то момента.       В конце 4-го года обучения в ПГУ Элисон идет на свое первое со смерти Сета свидание с парнем по имени Бен, который учится с ней на факультете дизайна одежды. Элисон чувствует себя немного неправильно, ведь Бен – ее друг, милый и воспитанный, каким никогда не был Сет, и, что самое главное, он – не Рене Уокер, которая помогала Дэн укладывать волосы Элисон в тот вечер перед свиданием.       Элисон приятно проводит время, но признается Бену, что считает их отношения дружескими. Она искренне удивлена и рада, когда тот охотно соглашается. Они прощаются и договариваются поработать вместе в грядущем дизайнерском проекте, и по возвращению в Фокс-Тауэр Элисон испытывает смешанные чувства – с ее плеч будто оказалась сброшена какая-то часть груза, но не весь.       В коридоре она замечает Эндрю, который выходит из комнаты Рене и Дэн. Он сужает глаза и молча проходит мимо. Элисон старается стряхнуть с себя тяжесть его взгляда, в котором, кажется, было еще больше презрения, чем обычно, после чего открывает дверь в комнату и находит Рене, одиноко сидящую на диване в пижаме и укрытую одеялом, с пустыми баночками из-под мороженого на журнальном столике и титрами фильма, идущими на экране телевизора.       Элисон поднимает бровь. Судя по всему, Эндрю и правда может быть хорошей компанией, когда не ведет себя как полный мудак.       Она закрывает за собой дверь и замечает то, как Рене смотрит на нее вначале с настороженностью, а затем, словно почувствовав вину в чем-то, выпрямляется. Элисон не спеша садится рядом с ней на диван, сжимая руки. Ее облегающее красное платье смотрится резко контрастно на фоне пушистой серой пижамы Рене, что заставляет Элисон улыбнуться, несмотря на напряжение в воздухе.       – Как дела?       Рене чуть хмурится, отвечая с натянутой улыбкой:       – Все хорошо, – и тут же спрашивает, – как прошло свидание?       Элисон пожимает плечами.       – Ничего особого. Было мило, но мы решили остаться друзьями. Никогда бы не подумала, что кто-то предпочтет видеть меня в роли подруги, а не в роли… – она слишком поздно осознает, что последнее утверждение – неправда, ведь когда-то она поцеловала Рене, после чего мгновенно была отвергнута. – Я имею в виду…       Рене не заслуживает того, чтобы первое признание от Элисон ее романтических чувств прозвучало так, поэтому Элисон резко закрывает рот, издавая щелчок зубами.       Рене смотрит на нее с любопытством, теперь уже без вины и фальшивого счастья в глазах.       – Что? – спрашивает она.       Элисон, которая всегда с легкостью находила слова, вдруг начинает запинаться.       – Я имею в виду, что… ты… вроде как, тот человек, – произносит она. Элисон пытается отвлечься от возникшего напряжения и наклоняется, чтобы расстегнуть ремешки на туфлях.       Когда она поднимает взгляд, Рене все еще смотрит на нее с недоверием.       – Ты шутишь, – говорит она ровным тоном, и Элисон понимает, что над ней не смеются.       – Нет, я не шучу, – она прочищает горло. – Я поцеловала тебя, а ты не ответила взаимностью. Это просто факт.       Рене восклицает:       – О, Боже!       Внезапно Элисон становится очень тревожно от того, в каком направлении движется разговор, ведь они явно не на одной волне. Единственное, что морально поддерживало Элисон целый год – это понимание того, что Рене не хочет от нее… ничего.       – Боже, – повторяет Рене.       Элисон вдруг начинает злить собственное замешательство.       – Что? – спрашивает она, возможно, чуть резче, чем хотела.       Рене, похоже, не собирается останавливаться.       – Элисон, – говорит она с зарождающейся истерикой в голосе, – ты поцеловала меня всего один раз, через пять минут после того, как у тебя случилась паническая атака из-за твоего парня, который совсем недавно умер.       Элисон, подумав, осознает, что никогда не думала об их поцелуе в таком ключе. Но все равно отвечает:       – Ты оттолкнула меня! Ты сказала: «Ты не хочешь этого, Элисон»! И больше никогда не говорила об этом!       – Ты тоже об этом не говорила.       – Ну, говорю сейчас. И что?       – То, – в тон ей отвечает Рене, приближаясь к Элисон и проводя большим пальцем по ее щеке, – мы обе вели себя чертовски глупо, – далее она наклоняется и целует ее.       Губы Рене мягкие и сладкие от мороженого и от счастья. Одной рукой она держит Элисон за подбородок, словно не желая отпускать, а другой обнимает ее за талию, словно давая обещание не отпускать. Элисон же, напротив, не может успокоить свои руки: она проводит ими по волосам Рене, запускает под ее пижамную рубашку и крепко сжимает чужие руки на своей талии.       Элисон плавно толкает Рене в грудь, заставляя принять горизонтальное положение, а затем садясь на ее колени. Их губы встречаются вновь и вновь, пока внезапно не раздается щелчок открываемой двери и высокий писк. Они отстраняются друг от друга и видят стоящих в дверях Дэн и Мэтт с единым выражением шока и удивления на лицах. Непонятно было, кто из них издал звук.       Голос Дэн звучит слишком громко: – Извините. Мы просто зашли узнать, как прошло свидание Элисон, но, похоже… – она делает паузу, – э-э…       Мэтт хватает Дэн за локоть и начинает медленно отводить от двери.       – Мы будем у меня сегодня вечером! – восклицает он, прежде чем дверь захлопывается.       На следующий день на тренировке Нил широко улыбается Элисон, Эндрю смотрит на нее с чуть меньшим презрением, чем обычно, Ники взволнован на грани с истерикой, а Дэн с Мэттом по-прежнему выглядят так, будто их ударили по голове одной и той же палкой. Аарон и Кевин всеми способами выражают полное равнодушие к отношениям внутри их команды.       От ворот Рене струится свет.       Элисон ощущает себя так, будто внутри неё поселилось маленькое солнце.

—

«Мы не заберем назад слова, которые произнесли.

Твой чемодан собран, дверь распахнута настежь.

И мы обе понимаем, что все подошло к концу.

Но, милая, можем ли мы последний раз сыграть в любовь?»

—

Завтра

      Элисон не отрицает того, что ей не хватало Рене в сексуальном плане эти пяти лет её отсутствия. За это время у нее было несколько свиданий и два романа, которые продлились чуть больше месяца. Рене, так или иначе, оставила Элисон с твердой уверенностью в том, что никто другой не сможет занять ее место.       Полностью Рене никогда не покидала ни мысли, ни сердце, ни тело Элисон. Ей потребовалось время, чтобы исцелиться, еще больше времени, чтобы двигаться дальше, и еще больше, чтобы признать, что готова будет вновь построить отношения с Рене, когда та вернется с задания, если сама Рене того захочет.       Как оказалось, Рене тоже хотела этого. Вчера они проговорили почти всю ночь, делясь надеждами на будущее, историями, которые накопились за время в разлуке, и планами на то, как проведут время вместе, прежде чем уснуть в объятиях друг друга до двух часов следующего дня.       Элисон едва осознала, что проснулась, как тут же оказалась в объятиях Рене.       Вернее, она сама же перекатилась прямо в раскрытые руки и позволила зацеловать себя до потери сознания. Но какая разница?       Она прижимается к телу Рене, ощущая, как идеально они подходят друг другу даже после столь долгой разлуки. Она целует Рене в губы, кончик носа, спускается поцелуями вниз по шее, позволяя стянуть с себя рубашку, пока сама снимает одежду с Рене. Она проводит языком по татуировке Рене, которая представляет собой красивый крест с цветами – шедевр, который Элисон не до конца понимает, но ценит то, как сексуально выглядит Рене с этой татуировкой, проходящей по ее боку.       Элисон целует ее живот и, наконец, полностью раздевает, когда та переворачивает ее на спину. Элисон позволяет себе расслабиться на простынях, пока Рене начинает так нежно исследовать ее тело, как никогда раньше.       Рене прижимает бедра Элисон к постели, удерживая одну руку на талии, а другой сотворяя невероятную магию внутри нее. Свободная рука Элисон запутывается в мягких волосах Рене, пока та использует свои губы и пальцы, поднимая Элисон все выше. Ее живот сжимается, а бедра вскидываются, пока она исступленно шепчет «Рене, Ангел, мой Ангел»в солнечном свете, прежде чем отпустить напряжение со всего своего тела.       Рене проводит еще несколько минут ниже талии Элисон, а затем вновь поднимается к ее лицу в подушках, целуя глубоко и нежно, пока Элисон заботливо касается Рене и превращает ее в точно такую же, как она сама, – бескостную и совершенную.       Рене прячет лицо в шее Элисон, и та мягко вытаскивает ее оттуда, чтобы они могли глупо смеяться друг с другом, а потом вновь заниматься любовью, есть и вновь заниматься любовью, а потом вновь улыбаться и смеяться – до тех пор, пока не пройдет целый день и солнце больше не будет пробиваться сквозь жалюзи; до тех пор, пока Рене вновь не станет самым ярким источником света в каждой комнате.

—

«Давай танцевать до восхода солнца? 

Мне не нужны твои поцелуи – лишь прикосновения.

Я не заставлю тебя передумать, не попытаюсь остановить.

У тебя есть моя любовь на всю жизнь.

Просто подари мне свою сегодня вечером.

Прошу, забудь обо всем до завтра.

Оставь все дела до завтра.

А после можешь разбить мое сердце.»

—

Сегодня

      Элисон не может отвести взгляд от больших, написанных крупными буквами слов «ПЯТИЛЕТНЯЯ МИССИЯ» в письме, которое Рене оставила на кухонном столе.       Квартира кажется слишком большой без Рене. Элисон чувствует себя слишком маленькой, чтобы справиться с чем-то таким масштабным. Слишком неподготовленной.       Элисон знает, что Рене специально оставила письмо на видном месте. И понимает, что она поступила так, потому что уже точно решила взять на себя миссию. Как добрая самаритянка, коей ей всегда было суждено стать.       Элисон размышляет о самоотверженной Рене, прежде чем рухнуть на диван и устало взглянуть в окно на серый, унылый день.       Через полчаса Рене возвращается домой с контейнером ее любимого лакомства и вазой, полной роз, которые в любой другой день свели Элисон с ума.       Элисон даже не может заставить себя взглянуть на нее. Она чувствует себя опустошенной – каждый предмет мебели в доме ее сердца словно был перевернут и разбросан, все ножки столов сломаны, а окна разбиты.       – Так ты уезжаешь, – не вопрос, но Рене все же кивает.       – Я ждала предложения миссии с тех пор, как мы закончили колледж, – как будто Элисон должна радоваться, получив бумажку, которая хочет увезти ее девушку на целых пять лет. – Они очень избирательны, – продолжает Рене, – думаю, если откажусь, другого шанса у меня не будет.       И вот поднимается гнев.       – Ну, раз ты думаешь, что можешь просто сбежать на пять лет, то не буду тебе препятствовать.       Рене нахмурилась, как будто ждала не такой реакции.       – Но ведь я никуда не уеду. Я буду звонить и писать каждый день.       Элисон не понимает, как эти слова могут подбодрить в данный момент.       – Тебя здесь не будет. Это и означает «уехать»!       – Это очень важно для меня, Элисон, – пытается объяснить Рене. – Ты знала, что я уеду на какое-то время независимо от того, получу ли предложение.       – Некоторое время – это не пять лет, Рене! Ты же знаешь. Ты понимаешь, что я не могу так! – голос Элисон дрожит, а руки и ноги вдруг кажутся ей слишком слабыми, чтобы выдержать ее вес.       Рене хмурится еще сильнее.       – Чего не можешь?       – Я не могу просто сидеть пять лет и ждать, пока ты вернешься. Не могу.       – Я и не думала, что тебе придется ждать меня. Ты будешь заниматься своими делами, а я – своими. Мы будем созваниваться каждый день и каждую ночь. А потом я вернусь, – Рене делает паузу, и Элисон понимает, что она пытается подобрать слова так, чтобы не задеть ее, но сейчас это не особо помогает. – Если причина в сексе… – ох, да, все дело в этом.       – Прекрати, ты знаешь, что нет, Рене. Не рисуй меня в таком свете. Отсутствие секса и пять лет жизни порознь – это разные вещи, – Элисон внезапно теряет весь свой гнев, весь запал покидает ее. – Ты приняла решение? Даже с учетом того, что потеряешь меня? – ее голос срывается на полуслове.       Рене тоже выглядит очень грустной. Ее щеки покраснели, словно она сдерживает слезы, а брови напряженно сведены. Однако ответ звучит так, будто Рене смеется над ней.       – Да.       Элисон не позволяет себе поникнуть, несмотря на мрачную уверенность в том, что ее слова не изменят решения Рене.       – Хорошо, – говорит она, пытаясь сохранить спокойствие, – когда ты уезжаешь?       Рене сокрушенно выдыхает:       – В понедельник.       Элисон выпрямляет спину.       – Хорошо. То, что ты не утащишь с собой, я отправлю Стефани. Возьми из холодильника все, что тебе необходимо.       Затем она проходит мимо Рене, находит чемодан в шкафу – она не уверена, кому из них двоих он принадлежит – снова проходит мимо Рене и выходит за дверь. Рене не останавливает ее.       Элисон преодолевает 15-ый квартал и приближается к дому Эндрю и Нила к тому моменту, когда солнце уже ушло за горизонт, а на улице стало прохладно. Она поднимается на лифте на их этаж и стучит в дверь.       Ее открывает Миньярд, но тот выглядит примерно на 20% более жалким, чем обычно, и на 30% менее недовольным ее появлением, что наталкивает Элисон на мысль, что так или иначе он знает. Он отходит в сторону, и Элисон направляется в просторную, мило оформленную комнату, где находит двух пушистых кошек и Нила Джостена, который выглядит как никогда расстроенным.       Элисон кидается в объятия Нила, после чего кошки обвиваются вокруг ее лодыжек и оставляют шерсть на леггинсах. Эндрю готовит им томатный суп с жареным сыром, и наконец-то Элисон позволяет себе заплакать.

—

«Время не вылечит разбитые сердца.

И наш случай не будет исключением.

Просто уже слишком поздно, не осталось больше слез, чтобы плакать.

До самого рассвета я проведу ночь в твоих объятиях.

Ночь в твоих объятиях.»

—

Завтра

      Нилу и Эндрю удается сохранить примирение Элисон и Рене в тайне в течение двух недель, после чего Эндрю (из всех людей) сообщает Ники (из всех людей) во время ежемесячного семейного FaceTime-звонка (из всех вещей), что те помирились и, кроме того, ведут себя отвратительно.       В его защиту, Элисон признает, что они (читать: Элисон), вероятно, правда немного перегибают палку. В конце концов, Элисон целых пять лет находилась в разлуке с самой замечательной девушкой на свете. Очевидно, что сейчас ей позволено целовать ее, обнимать и делать комплименты в любое время, даже находясь в компании с другими людьми.       Тем временем Ники использует их примирение как повод устроить так называемое «Воссоединение Лисов в оригинальном составе», которое они технически проводят каждый год, тогда как, на самом деле, они не собирались в полном составе с тех пор, как началась миссия у Рене.       Поскольку Элисон, Миньярд-Джостен и Рене живут в Нью-Йорке, остальные Лисы съезжаются к ним и заполняют квартиру Рене и Элисон, которая всегда была слишком большой для одной Элисон.       Дочь Дэн и Мэтта слоняется по гостиной, пока ее родители присматривают за ней, параллельно вместе с Ники настойчиво требуя объяснений от Элисон с Рене. Нил и Эндрю вдвоем устроились в одном из кресел, пока Эндрю болтает с Аароном, а Нил – с Кевином. (Они оба продолжают уверять всех в том, что им нет никакого дела до отношений их бывших сокомандниц, но теперь говорят об этом с заметно меньшей серьезностью.)       Элисон сидит за столом до тех пор, пока вся команда не засыпает в разных уголках квартиры. Она мысленно благодарит Вселенную, которая, возможно, стала причиной всей этой путаницы в ее квартире, а может, и вовсе не вмешивалась. Она целует Рене в лоб и уносит ее в постель.       Там, когда Элисон лишь на 50% уверена, что Рене еще не спит, та тихо шепчет в темноту:       – Останешься?       Руки Рене обнимают ее чуть крепче, и Элисон улыбается в ответ:       – Конечно.

—

«Давай танцевать до восхода солнца?

Мне не нужны твои поцелуи – лишь прикосновения.

Я не заставлю тебя передумать, не попытаюсь остановить.

У тебя есть моя любовь на всю жизнь.

Просто подари мне свою сегодня вечером.

Прошу, забудь обо всем до завтра.

Оставь все дела до завтра.»