danse macabre

      Это был один из немногих уроков, который считался подходящим для совместного занятия, и за это — только из-за этого — Хелель называл его одним из своих любимых.       В остальном он никогда по-настоящему не интересовался танцами. Ни тогда, ни тем более сейчас, но ему всегда давалось это легко — следовать хореографическим шагам и позволять себе двигаться в проникновенном ритме. Легко, как дышать, как идти по большому фойе, которое вело в его покои и лабораторию. Легко, как любить своего брата так, как когда-то любил Солнце.       Ох, что касается брата... конечно, как он мог забыть о брате! Да, они, возможно, и учились вместе, но никогда не шли в ногу друг с другом. Они в корне поменялись с того момента, когда заняли свои места и их пути разошлись. И, по правде говоря, это само по себе было загадкой: как Навуходоносор умудрялся одновременно быть и прекрасным фехтовальщиком, и никудышным танцором.       Хелель помнит жалкую гримасу несчастного учителя, когда тот смотрел на неловкие движения якобы идеального принца, понимая, что его голова будет на кону, если золотой ребёнок не сможет покрасоваться на изысканных банкетах, которые так любил устраивать отец-король.       — Я не понимаю, — голос Навуходоносора почти граничил с отчаянием: послушный наследник, как он мог позволить себе не оправдать ожидания, когда на карту поставлено так много? — Что я делаю не так?       Было захватывающе наблюдать за этой ревностно скрываемой стороной его близнеца. Той, что была известна только Хелелю, как тому, кто знал его лучше всех. Предположительно. Навуходоносор был бессердечным, а все окружавшие его люди — разменной монетой, но Хелель этого не знал тогда. Не знал, что им суждено было вырасти и отдалиться друг от друга из-за отвратительной политики и этих бесполезных чёртовых муравьёв; благодаря прожорливым Изящным, которые воображали себя такими хорошими. Такими благословенными. Выбирая их, Навуходоносор словно вонзил нож в спину, оставив истекать кровью и умирать. Позволил воронам пировать на его трупе, дабы спрятать кости, будто ничего и не было. В конце концов, кто бы добровольно вспомнил об отвратительном втором принце?       Нет, это никогда не приходило ему в голову. Чёрта с два. Даже в самых отвратительных кошмарах. Именно поэтому тогда он взял своего близнеца за руку, чтобы попытаться доказать это. Чтобы заставить его напряжённое выражение лица смягчиться, сосредоточиться на Хелеле, только на Хелеле, пока они неслись по залу до мозолей на ногах. Он мог вообразить, как в то время, посреди детского ликования и пустых обещаний, на тонких губах Навуходоносора появляется улыбка, отражающая его чистое обожание.       Выдавая желаемое за действительное, теперь он не может представить, чтобы на лице его близнеца было что-то, кроме презрения. И всё же тот сдаётся, когда Хелель дёргает его за закованное в кандалы запястье, приглашая на последний танец.       — Ты такой неуклюжий, — Хелель не может удержаться от смеха, уткнувшись в молочно-белую кожу шеи брата; клыки угрожают пронзить его горло, пока он направляет их движения, кружась под призрачную мелодию детства. — Прошло десять лет, и ты завоевал половину континента, но так и не научился этому? Мой дорогой брат, скольких благородных принцесс ты разочаровал? Я бы заподозрил, что ты глух к музыке, если бы твой голос не был таким сладким.       Будь то пение или крики, Навуходоносор не мог сравниться ни с кем, кто был бы так близок по вкусу Хелелю. Его стоны, его плач — радостная музыка для ушей. Тот мог стоять и слушать часами, не отрываясь.       Словно читая мысли, пальцы дорогого брата впиваются ему в плечи, общее золото глаз прожигает дыры в его лице; может, стоит быть снисходительнее. Разве он не скован цепями? Разве не умирает с голоду? На самом деле, ему позволено бороться. Навуходоносор, несомненно, силён уже тем, что может ходить со сломанными лодыжками, несмотря на то, что цепляется за Хелеля.       — Ты отвратительный, — ворчит он, но тело само тянется к ладони, прижавшейся к пояснице, словно ища теплоту. — Мерзкий. Подлый.       Хелель притягивает его к себе в скользящем повороте, прижимая грудь Навуходоносора к своей, чтобы насладиться его рваным дыханием. Брат отчаянно цепляется влажными пальцами за его кожаную одежду, а зрачки мечутся, отводя взгляд, когда Хелель опускает правую руку, чтобы провести по боку вниз, прикоснуться к бедру, обхватить стройную ногу, закинутую на его пояс. Как обычно, они идеально подходят друг другу.       — Столько комплиментов, — отвечает он, касаясь губами губ своего близнеца с нежной насмешкой. Они прижимаются друг к другу невероятно близко, когда Хелель ведёт их в завершающем пируэте, и каблук Навуходоносора вонзается в его плоть, заставляя старые страсти всколыхнуться, а почерневшее сердце затрепетать. — Останешься ли ты таким красноречивым на всю ночь, моё дорогое Солнце?       И он упивается им — этим ядовитым взглядом и чарующим румянцем на щеках; лёгким трепетом губ, когда с ликованием целует их. Горький вкус грязи, крови и Навуходоносора, когда тот сознательно поглощается пороком, от которого так старался избавиться. Подкармливая убогое создание, которое сам сотворил.       — Я люблю тебя, — шепчет Хелель ему на ухо и понимает, что не дождётся ответной любви. Он больше не настолько глуп, чтобы притворяться, что его хотят и что ответный вздох — это нечто большее, чем отвращение.       Но он не волнуется. Нисколько, потому что в этой золотой птичьей клетке их ждёт вечность. Просто двое, медленно танцующие под молодой луной. Ни больше, ни меньше.