Дачные мужья

Страшно душно. Из вагона Раевский вываливается первым. Выдыхает, суетливо достает платок из кармана, промокает тканью лоб. Затем, словно случайно опомнившись, оборачивается, чтобы подать руку супруге своей, Лизавете. Галантно и отстраненно, памятуя о том, что им все равно предстоит еще ждать, когда их вещи будут погружены на телегу, которая после отвезет их в летнюю дачную обитель. Лизавета, легко соскочив на перрон, также легко о Раевском забывает, увлеченная разговором с новой своей подругой, женой чиновника Барятина. Сам Барятин, спустившийся из вагона последним из них четверых, достает портсигар. А прежде, чем закурить, щегольским заученным движением подкручивает темный ус. Раевский на эти его усы поглядывает с завистью. У него такой густой растительности на лице никогда не бывало. Все приходится сбривать, лишь бы Лизавета, временами слишком злая, над ним не смеялась. С этой молодой супружеской парой Раевские познакомились в поезде. Говорливая Лизавета столкнулась с такой же говорливой Анной, в мгновение ока Барятина стала ей лучшей подругой. И, конечно, жены сговорились обязательно ходить друг к другу в гости, независимо от того, как далеко будут находиться их дачи. Барятин в поезде по-дворянски вальяжно обмолвился, что их комнаты — у самого моря. Раевский сконфуженно отвернулся к пейзажам за окном, потому что он близостью к воде совсем не озаботился. Да и отправился на поиски дачи он совсем уж запоздало, когда все замечательные варианты расхватали всякие Барятины. Лизавета, он уверен, еще не раз ему об том припомнит. — Обязательно ждем вас, — чирикает, словно птичка, Анна, порывисто хватая Лизавету за руки. От той активности у Раевского вот-вот разыграется мигрень. — Как обустроитесь, так чтобы сразу. Никаких отговорок, здесь такая жизнь... Не то что в городе. — О, обязательно, — поддакивает Лизавета, также восторженно и горячечно. — Расскажете мне все о дачной моде. Я, представьте, с самого замужества не выбиралась... Она стреляет взглядом в сторону Раевского. Тот отворачивается. И, в свою очередь, встречается взглядом с Барятиным, между усов которого вдруг пробегает понимающая усмешка. — Поедем, — говорит Раевский, отворачиваясь и от Барятина. Телега их уже ожидает. Лизавета сердечно прощается с Анной, Барятин докуривает свою папиросу. На перроне станции становится совсем уже непроходимо тошно. Раевскому кажется, что это лето он запомнит надолго. Но не в самом приятном флере — сбегать из города, прощаясь с привычными арендованными комнатами в Петербурге, ему совсем не хотелось. Да только Лизавета настояла. А ему теперь предстоит еще и регулярно ездить в город, ведь попрощаться со службой также легко, как с комнатами, невозможно. — Я слышала о Барятиных, — сообщает Лизавета, когда забирается в экипаж, следующий впереди телеги с вещами. — У него брат ведь еще... С ними надо дружить. Слышишь меня? — Слышу, слышу, — механически кивает Раевский. Мигрень все же добирается до него. — Поужинаем, раз звали. — Подружимся, — давящим тоном говорит супруга. Раевский и не спорит. Не ему ведь в этих дружеских началах принимать участие. Когда бы? Разве что по выходным разделить с Барятиным, пока жены воркуют о платьях и поэзии, пару сигар да бокалов. Он берет жену за руку и снова от нее отворачивается. В экипаже тоже — душно.

***

Лизавете Раевский делал предложение трижды. Не от того, что был так глубоко в нее влюблен, а потому что не рассчитывал на согласие вовсе. В своих мыслях он представлял себя несчастным влюбленным, способным любить лишь один раз в жизни. Тем лирическим странным юношей, которому невозможно более никого сосватать. Надеялся, что в момент, когда она выйдет за другого, объявит всему миру, что как супруг он никогда не состоится, останется верным своей первой любви. Любви не было, но дело было и не в Лизавете. Раевский просто не находил в себе того трепета, которым с ним делились в отношении девиц его приятели. Внутри ничего не колебалось, что его одно время расстраивало. После смирился и нашел выход — в той, что никогда не проявляла к нему благосклонности. Но на третий раз Лизавета согласилась. Для Раевского это стало ударом. Только выхода уже не нашлось. Сам себя он загнал в ловушку и оказался вынужден изображать счастье, которого не испытывал. Он смотрит на Лизавету, нетерпеливо проходящую по комнатам, пока они наполняются их обстановкой. И остро понимает, что она с ним не счастлива тоже. — Бумага где? — спрашивает Лиза, находя Раевского на веранде арендованного летнего дома. — Зачем тебе? — Записку Барятиным писать, не чахнуть же здесь в самый первый вечер? Раевский предпочел бы зачахнуть, но в полном одиночестве. Которым он по воле Лизаветы совсем не располагает. Даже этим первым вечером.

***

— Кем вы будете? — спрашивает Барятин, устраиваясь в кресле в гостиной. На Раевского он смотрит пронзительно. — По табели о рангах интересуетесь? — уточняет Раевский, опускаясь на край софы, составляющей с креслом Барятина общий гарнитур. — По жизни, — отзывается Барятин. — Может, вы марксист? Или нигилист? — Вам все марксисты сразу признаются в своих увлечениях? — Эти — да, — усмехается Барятин. Усмешка выходит кривоватой. Но Раевский вдруг понимает, что в том нет умысла. Он просто вот так вот усмехается. Такая уж мимика у человека. В свете горящей спиртовой лампы лицо Барятина очерчивается красивыми ровными линиями. Глядя на него, можно невольно залюбоваться, как иные любуются девическими красотами. Раевский не впервые в своей жизни видит большую красоту в мужчинах, но в Барятине есть просто нечто особенное. Это, на самом деле, Раевский понял еще в поезде, да только в вагоне можно было сколько угодно смотреть и на других людей, а не во все глаза таращиться на одного. В гостиной дачного дома Барятина нет другого выбора, кроме как смотреть прямо на него. Не спасает даже супруга, оставшаяся разговаривать с новой подругой на веранде. — Впрочем, не важно, — Барятин не дожидается ответа. Только небрежно откидывается на спинку кресла и снова усмехается. — Было бы важно, встреться мы с вами в городе. У дачной жизни свои ценности. — Я не марксист, — говорит все-таки Раевский. Будто бы Барятину на самом деле могло бы быть дело до взглядов случайного человека, пришедшего поужинать. — Дачная жизнь, дачная дружба, дачные романы, — словно не услышав его, продолжает Барятин, — все это, скажу я вам, такой фарс. Вы зря все это начинаете. — Что? — Дачное. Оставались бы с супругой в городе. Или поехали бы на Кавказ. — Я служу. — О, мы братья по несчастью. Значит, встретимся в утреннем поезде. Раевский кивает. Барятин же достает свой портсигар. Он предлагает сигарету и Раевскому, но тот отказывается. — А я ведь вас видел, — сообщает вдруг Барятин удивительно будничным тоном. — Видели? — В университете. Вы ведь тут, в столичном учились? Нет-нет, я не ошибаюсь. Вы только поступали, а я уже заканчивал. Раевский покачивает головой. Он совсем не помнит столкновений с Барятиным в университете. Да и не было тем, кто уже отслушал все дисциплины и готовился к выпускному экзамену, дела до тех, кто только поступал, едва выпорхнув из гимназии. Барятин в легком разочаровании щелкает языком. — Я пару раз подсказывал вам дорогу к нужной аудитории, — говорит он. — Вы были рассеяны. — Прошу меня простить, — отзывается Раевский. Да он бы и не подумал, что кто-то может его вспомнить после случайных пересечений несколько лет назад. От этого хочется отвести взгляд. И покинуть скорее комнату. Барятин кажется ему совсем уж чудаком. Зачем столь незначительные вещи вспоминать? — Все еще рассеяны? — спрашивает Барятин. — Не настолько, — отвечает Раевский. Теперь уж он Барятина не забудет, даже если по завершении лета больше никогда его не встретит.

***

В поезде по утру оказывается совсем не развернуться. Раевский, в первый раз отбывающий на свою службу из дачного поселка, совсем к этому не готов. Люди набиваются плотно, занять сидячее место в своем вагоне он, конечно, не успевает. А ведь Лизавета просила на обратном пути захватить для нее коробку от модистки. Как Раевскому в такой тесноте что-то довезти? Он тяжело вздыхает, ожидая, когда же поезд уже тронется. Раевский и так оказывается зажат у самого выхода из вагона, ему кажется, что, если кто-то сейчас неосторожно развернется, его просто вытолкнут. В его вагон за мгновение до закрытия проводником дверей, вскакивает Барятин. — О, и вы здесь, — улыбается он Раевскому. Так, словно забыл о разговоре накануне, в котором Раевский упоминал, что отправится на службу. Или он имеет в виду именно вагон, а не сам поезд? Раевский не знает, он только слабо улыбается и старается отвести от Барятина, сияющего и свежего, взгляд. Поезд трогается. Его так резко качает, что Раевский не удерживает равновесия, и от падения его спасает лишь то, что он зажат между телами других пассажиров. Однако, он все равно заваливается прямо на Барятина. Хочет тут же выпрямиться и сиюминутно извиниться перед ним, но он вдруг чувствует, что рука Барятина оказывается на его поясе. Тот Раевского придерживает галантно, словно даму. Раевский замирает. Лишь на мгновение, которого хватает на то, чтобы понять — рука Барятина не спешит никуда деваться. Более того, она даже перемещается — от пояса к нижней части его спины. Раевский, вжатый в Барятина, чувствует, что его голова слегка кружится. Может, от духоты? Да нет, не может он так себя обманывать. Духота здесь совсем не при чем. Дело исключительно в том, как ощущается рука Барятина на его спине. Да и сама тесная близость — тоже. Раевский сглатывает, забываясь. Ему от такой тесноты становится совсем уж хорошо, что совсем и неправильно — только сердце предательски сильно бьется в груди. Даже в моменты редкой телесной близости с супругой Раевский не испытывал подобного трепета. Изнутри поднимается что-то волнующее, заставляющее дыхание сбиваться. И в момент, когда Раевский действительно уже собирается извиняться, Барятин надавливает рукой на его спину, вынуждая тем самым вжаться плотнее. Раевский не поднимает на него взгляда. Но и не пытается выпутаться. Не потому, что некуда, а потому что жаждет продлить эту близость. — Завтра стоит выйти пораньше, — зачем-то произносит он. — Обязательно, — соглашается Барятин. И от звука его голоса, кажется, совсем уже над ухом, Раевскому становится совсем уже настолько хорошо, что аж дурно. Он осторожно устраивает свою руку на поясе Барятина. И так больше не дергается до самого Петербурга.

***

— Так что, вы определились, кем будете? — спрашивает Барятин, пропуская сквозь свои усы явственную насмешку. — Что? — Раевский, едва севший от него по другую сторону стола на веранде, недоуменно поднимает брови. — Марксист или нигилист? — Боже, — смеется Раевский. — У вас нет других тем для разговоров? — Есть, но они вам тоже не понравятся, — улыбается Барятин. Затем он раскрывает коробку с сигарами, которую выносит на веранду после ужина. И оставляет ее раскрытой на столе, таким образом явно предлагая угоститься. Раевский же достает портсигар со своими папиросами. Ему как-то неловко признаваться в том, что он не очень понимает всей прелести сигар. Барятин закуривает. Раевский тоже. Со стороны дома доносится звонкий голос то ли Лизаветы, то ли Анны. — Давно женаты? — спрашивает Раевский. — Достаточно, — кивает Барятин. — Достаточно, чтобы уже наскучить друг другу до чертиков и развлекаться в компаниях других приятных семейных пар. Для Раевского, пожалуй, эта стадия настала сразу. Как и для Лизаветы. — Вы ведь совсем меня не понимаете, — отмечает Барятин, едва склоняя голову и глядя на Раевского исподлобья. — Есть в этом что-то очаровательное. Раевский и правда не понимает. Но от пронзительно острого взгляда Барятина ему становится не по себе. Только ощущение это — снова сладостное, как в давке в поезде, а не неудобное. Но слов, которыми он мог бы это чувство наградить, у Раевского не находится. Просто сердце почему-то колет в груди.

***

Свой стул Барятин подвигает ближе к стулу Раевского, когда они устраиваются за обедом в петербургском ресторанчике. Тянет на себя бумажное меню, тычет пальцем в какую-то позицию. — Мой вам искренний совет, берите эту рыбу, — говорит он Раевскому. — Чудо какая нежная. Сейчас как раз сезон, не прогадаете. По пути до города утром, в поезде, лишь чудом заняв вместе с Барятиным сидячие места, Раевский успел узнать многое и о ресторане, и о других местах, где тот бывает. Барятин со смехом рассказал, что еще и комнаты не отдал, чтобы время от времени ночевать в столице, а не возвращаться обратно на дачу. Раевскому эта мысль показалась крайне правильной, он тут же пожалел о том, что сам о таком не подумал. Хотя и платить одновременно за комнаты и за дачу — не очень-то хорошо по финансам. Встретиться в ресторане они в поезде же и уговорились. И вот теперь Раевский бездумно соглашается с его предложением рыбы. А заодно не отказывается от графина вина на двоих. Барятин, указав на строчку в меню, так обратно и не отодвигается. Он упирается локтем в стол совсем рядом с локтем Раевского и не спешит отдавать ему его пространство. — Думаю, на неделе останусь в столице, — рассуждает Барятин. — Хоть куда-то схожу. Мне кажется, я уже совсем на той даче заглох. — Так разве в летние сезоны есть, куда пойти? — спрашивает Раевский. Кажется ведь, что вся жизнь стекается на дачи. Лизавета, любящая всяческие развлечения, как раз и не могла этого пропустить. Раевскому-то того было и не надо. Он мог бы спокойно жить и служить в столице, проводя время вечерами за книгами, а иногда — в компании каких-нибудь других джентльменов за партией в карты. — А вы останьтесь, и посмотрим вместе, — пожимает плечами Барятин. — Можете не нанимать гостиницу, в наших с Анной комнатах найдется местечко и для вас. Он говорит об этом спокойно и легко, но Раевскому чудится какой-то подтекст, которого он все никак не может уловить. Будто нечто важное от него ускользает, пока он засматривается на то, как красиво у Барятина закручиваются усы и сверкают глаза. — Боюсь, моя супруга тому не порадуется, — отвечает Раевский. По губам Барятина змеится легкая улыбка, в которой Раевскому чудится что-то печальное. Да еще и с налетом разочарования. — Но я что-нибудь придумаю, — горячо добавляет Раевский. Будто совсем, даже на самую малость, не хочет расстраивать Барятина прямым отказом.

***

На Барятинской даче грандиозно шумно и людно. Раевский теряется, едва переступает порог гостиной, держа под локоть Лизавету. Анна Барятина решила устроить тут свой дачный салон и созвала чуть ли не всех в поселке. Раевскому хотелось пропустить. Лизавета сочла это желание личным оскорблением. Раевский ловит себя на том, что вовсю высматривает самого Барятина среди присутствующих в дачном доме гостей. Но видит только Анну, которая весело перехватывает Лизавету и тащит ее с кем-то знакомиться. Раевскому, оставленному наедине с собой, становится совсем уже некомфортно, но он и предполагал, что так будет. Анна снова оказывается в поле его зрения. — Ах, боже, у меня совсем вылетело из головы, — сетует она. — Мой супруг просил вам передать, что ежели вы появитесь, он будет ждать встречи с вами в библиотеке. Она мельком хватает Раевского за руку и сжимает его кисть своими пальцами. В ее взгляде есть что-то пронзительное и заговорщицкое, чему он отказывается придавать значение. — Пойдите, — говорит Анна. — Со мной ваша супруга все равно не заскучает. — О, я не сомневаюсь, — улыбается Раевский. Заскучать Лизавета может разве что с ним. Анна указывает Раевскому направление, в котором расположена библиотека, затем снова сбегает к своим гостям. Мнется на месте Раевский совсем недолго. То, что Барятин его ждет и даже попросил передать это через супругу, вызывает внутри него настоящий трепет, подстегивающий на пути в библиотеку, оказывающуюся небольшой комнатой с парой книжных стеллажей, столом и креслом. Барятин, сидевший на этом самом кресле, поднимается, едва Раевский переступает порог библиотеки. Каким-то будто нервным жестом оправляет свой сюртук и взволнованно улыбается. — Вы пришли, — говорит он. Раевский закрывает за собой дверь. — Вы ведь звали, — отзывается он. — Вы хотели со мной поговорить? — Хотел, — кивает Барятин. На мгновение Раевскому кажется, что тот в своем волнении совсем уже заходится. Это сбивает с толку, потому что представить Барятина взволнованным до этого самого момента он не мог. — О чем же? — Раевский делает шаг в направлении к нему. — О, о любви, — сообщает Барятин. Тем самым совсем загоняет Раевского в тупик. — О любви? — переспрашивает Раевский. — Боюсь, я вас не понимаю. Барятин сам преодолевает небольшое расстояние между ними. Затем несмело подушечками пальцев касается тыльной стороны ладони Раевского. — О чувственной любви, — поясняет он, чуть понижая голос. — Какая бывает… Мне кажется, вы все должны понять, мой друг. Раевский застывает. Любовь чувственная для него созвучна с романтическими чаяниями девушек, которых сам он не испытывал. Ни к кому, включая супругу. Любовь плотская точно также кажется ему прерогативой отношений с женщинами. Любовь возвышенная дружеская или родственная — совсем другое дело, но она ведь не сочетается с чувственной и тем более не отзывается невесомыми нежными прикосновениями, от которых бросает в самый настоящий жар. — Не понимаю, — почти шепотом произносит Раевский. Барятин соскальзывает пальцами к внутренней стороне ладони Раевского, тем самым, по сути, беря его за руку. От того, насколько это кажется интимным, Раевскому становится дурно — в голове застревает ватный туман, а конечности слабеют. Да и дышать становится нечем. От касаний мужчины его сердце заходится так, как должно было бы заходиться в мыслях о Лизавете. Раевскому становится страшно, стоит этим чувствам соединиться со словами Барятина. Он поспешно отнимает свою руку и делает шаг назад. — Простите, тут не о чем говорить, — выпаливает Раевский. Затем спешно покидает библиотеку.

***

Утренним поездом Барятин молчит. Раевский тоже не произносит ни слова. Вечерним поездом Барятин и вовсе садится в другой вагон.

***

На побережье ветрено и влажно, а ноги утопают в песке, но Лизавета уверенно ведет Раевского на прогулку. Ей кажется, что нельзя ведь приехать на дачу и ни разу не побывать на пляже. Хотя ведь и на дачи прибывают совсем не для того. — Чайки так низко летают, — говорит Лизавета. — И так близко. Она козырьком прикладывает ладонь ко лбу и смотрит сначала наверх, а затем — вдаль. — Это не Барятины впереди? — спрашивает она. Раевский, отстраненно сосредоточенный на своих мыслях, собирается и смотрит в направлении, в котором она указывает. И правда, две фигуры впереди кажутся ужасно похожими на Барятиных. Не мудрено — их дача ведь совсем рядом. Это Раевским предстоит возвращаться к своей со всем этим песком, проникающим в обувь. Лизавета, конечно, срывается вперед. Догоняет Барятиных, начинает радостно щебетать о чем-то своем с Анной, которую видела буквально на днях. Раевскому приходится приблизиться, заковываясь в собственную неловкость и стараясь не смотреть на Барятина совсем. Тот это явно замечает. Бросает Анне жесткое «я пойду» и действительно резко разворачивается. Раевский застывает. Да что же это. — Я вас оставлю, — говорит он сам Лизавете и Анне. Затем срывается и идет догонять Барятина, так некрасиво их бросившего и заставившего Раевского последовать его примеру. — Вам что, дурно? — спрашивает Раевский. Барятин съезжает по нему горячим взглядом, все равно что хлыстом. — Вам-то что? — огрызается он. Раевскому очень хочется отступить и в изумлении на него взглянуть. Он вспоминает его томные прикосновения и предложение поговорить о любви и не верит в то, что теперь встречается с такой отчетливой неприязнью. — Послушайте… — начинает Раевский, но Барятин машет на него рукой. — Я вас своим присутствием смущать не стану, а моя супруга прекрасно насмотрится на меня и дома. — Ваше присутствие меня совсем даже не смущает. — И чувств ваших я оскорблять больше не хочу. Барятин пышет, кажется, обидой, которая Раевскому совсем непонятна. Могли ведь всю неловкость списать на кураж вечера. Могли просто закрыть на тот не случившийся разговор глаза. Могли договориться о недопонимании. Но ведь не так же. — И моих чувств вы не оскорбляете, — терпеливо говорит Раевский. — Мы ведь могли бы… — Не могли бы, — отрезает Барятин. — Вы свое отвращение явно выразили, мне ваши реверансы тут ни к чему. Оставьте меня. И удаляется он еще быстрее. Раевский может лишь моргать ему вслед, совсем теряясь посреди этого песчаного пляжа и отвратительного ветра, который все равно его не сможет унести ото всех волнений.

***

— Ты будто совсем не весел, мой друг, — замечает Лизавета, пока вместе с ней Раевский пьет на веранде их дачи чай. Невеселость его она замечает словно случайно, когда он совсем перестает реагировать на ее рассуждения о том, что на выходных в Куоккале праздник, на котором соберутся вообще все-все. Настолько все, что даже приедет брат Барятина. Об этом брате Лизавета вовсе говорит с томным придыханием, едва скрываемым. Раевский меланхолично отмечает внутри себя, что, похоже, его супруге этот самый брат Барятина куда интереснее как праздника в Куоккале, так и его самого. Это совсем не задевает, хотя Лизавета наверняка думает иначе — так уж он ее изучил. Раевского даже забавит то, как собственная его меланхолия накладывается на ее воодушевление. — Нет, что ты, — отрицает он. — Просто задумался. О служебном. — Фу, не неси свое служебное сюда, оставляй в Петербурге. — Я постараюсь. Он с трудом выдавливает из себя улыбку, чтобы совсем уж не портить ее мечты о грядущем празднике. Кажется, она упоминает что-то о театральной постановке, с которой приедут столичные — опять же — артисты. Будто они сами не живут в столице и не могут на этих артистов посмотреть в любое другое время года. На постановке, похоже, придется быть. Раевский задумывается, не стоит ли сказаться больным, лишь бы избежать новой встречи с Барятиным. Впрочем, карту недомогания он уже несколько раз разыгрывал за прошедшую пару недель, открещиваясь от того, чтобы вместе с супругой отправиться к ним в гости. Больше ее использовать уже просто неприлично. А Лизавета наверняка ведь будет держаться рядом с Барятиными. Ему же предстоит быть подле нее. О, мука. Раевский отпивает еще чаю и отворачивается от супруги, бездумно смотрит куда-то вдаль. Вот уж не думал он, что дачный отдых принесет ему такую тяжесть на душе. И ведь сердце стремится в известном направлении, тогда как разум пытается его охладить. Так не должно быть, так неправильно, но кто же без греха?

***

Суть пьесы, разыгрывающейся на празднике в дачном поселке, ускользает от Раевского с самого первого действия. Что-то определенно происходит, но он точно не может на это никак среагировать, потому что сидеть на скамье импровизированного амфитеатра ему приходится рядом с Барятиным. Лучшие места уступаются Лизавете и Анне, потому так и получается, что присутствие Барятина Раевский ощущает буквально физически. И это его волнует. Тогда как сам Барятин с абсолютно каменным лицом просто смотрит на сцену, следя за постановкой с удивительным вниманием. Ручаться за то, что это не напускное, конечно, нельзя, но Раевский и не думает, будто мир крутится вокруг него. Барятину с ним рядом, должно быть, неприятно, вот и все. Раевский осторожно поворачивает к нему голову, чтобы скользнуть по его точеному профилю взглядом. Барятин красив невероятно, мужской красотой, даже мимолетом не роднящей его с девичьей. Да и в том, как он держится, он тоже удивительно хорош. Будь сам Раевский женщиной, для него было бы преступлением не увлечься этим мужчиной. Но он не женщина и ею никогда стать не мечтал. А вот прикоснуться с известной нежностью к Барятину, кажется, мечтает. Нет, это, право слово, совсем уже невыносимо. — Прошу меня извинить, — шепчет он Лизавете и поднимается, чтобы, чуть сгорбившись, пройти мимо зрителей посреди действия. Он не может тут находиться. Дело совсем не в пьесе, она все равно ему ничего с такой внимательностью не даст. Дело в том, что он задыхается рядом с Барятиным. В отдалении от амфитеатра он дрожащими руками достает папиросу из портсигара. Такая лихорадка не вечна — Раевский на это надеется. Закончится лето, они уедут, больше не встретятся. Дачные знакомства не серьезны, пускай Лизавета и хочет вопреки всему зацепиться за Барятиных. Он ведь видел уже, как его супруга нежно краснела, едва перед постановкой ее представили Барятинскому брату. Потерпеть уж осталось всего ничего. — И все-таки я оскорбил вас своими чувствами, — хлесткий голос Барятина достигает Раевского так внезапно, что он едва не роняет папиросу. — Раз вы не можете высидеть со мной какого-то жалкого акта. Раевский оборачивается. На лице Барятина, покинувшего свое место следом за ним, смесь боли и негодования. — Вовсе это не так, — протестует Раевский. — Вовсе это не та причина. — Так в чем же дело? — Барятин делает шаг к нему — получается даже как-то воинственно. — Давайте, придумывайте быстрее. Придумывать ему не надо. Но подходящих слов Раевский найти не может. — Я, — он прокашливается, прочищая горло, — я напишу вам. Позволите? Письмом выразить будет проще, чем глядя ему в глаза. Барятин на мгновение теряется. Но вскоре собирается, кивает и разворачивается, чтобы вернуться к своему месту. К которому сам Раевский, в свою очередь, так и не возвращается.

***

— Что ты пишешь там такое? — Лизавета пытается заглянуть из-за плеча. — По службе, — врет Раевский, с деланной небрежностью прикрывая выведенные буквы ладонью. — Ах, я же просила! Лизавета раздраженно надувается, но больше не проявляет интереса. Раевский чувствует облегчение от того, что супруга у него настолько доверчивая (или безразличная) и не любопытная. Иначе непременно ухватила бы пару строк письма, которое Раевский пишет. Ухватиться же в нем есть за что. «Мой милый друг, я не знаю, как передать тот трепет, что вызвали во мне ваши слова. Те самые, в библиотеке. Я забываю, как дышать, вспоминая ваши прикосновения. Я такого не испытывал в своей жизни и, честно признаюсь, познавать не хотел. Вы вынудили меня смутиться и стушеваться, но никак не оскорбили своими чувствами. Однако ж, я не думаю, будто такие страсти в моей натуре. Я их не исследовал и теперь мне страшно от того, что я могу еще найти в своей душе. Какой еще смертный грех в моих помыслах меня ожидает? Вы спрашивали, кто я, так вот у меня все еще нет ответа. Не марксист и не нигилист, но вот любовник ли?» Раевский чувствует, как по телу пробегает дрожь от одних лишь мыслей, передаваемых на бумагу. Ему обязательно нужно будет забрать это письмо обратно, как только Барятин — он надеется, что в поезде — эти строки прочитает. Чтобы разорвать или предать огню, а не хранить, как свидетельство собственного душевного падения. Он смачивает кончик ручки в чернилах, чтобы продолжить. «Я боюсь, кажется, слишком многого. Не только страстей, но и того, что одного дачного сезона для них будет недостаточно. Что, поговорив с вами здесь о любви, я по осени зачахну в Петербурге, если снова говорить не смогу. Но вы ж не того от меня ждете, я уверен. И в то же время — не уверен в самом себе. Потому что боюсь и того, что вы поймете, что ошиблись во мне, если со мной сблизитесь. Мои мысли спутаны, мои чувства мне непонятны, мои желания так и вовсе мне кажутся чем-то из разряда несуществующего. Но страшней всего мне будет снова увидеть в глазах ваших боль разочарования». Когда Раевский дописывает, за окном совсем темнеет, а рука его предательски дрожит. Вместе с подписью — без имени, одной лишь буквой — на бумагу падает клякса. Но сил на то, чтобы переписать набело, уже нет. Остается только дождаться, пока чернила высохнут, а затем уже сложить лист пополам и спрятать в конверт.

***

— Верните, пожалуйста, — просит Раевский, нахмурившись. Он протягивает руку к Барятину, рассчитывая на то, что тот вложит в нее едва прочитанное письмо. По глазам его Раевский уже видит, что тот от конца листа снова вернулся к его началу. Значит, действительно читать закончил. И начал перечитывать. Раевскому же от одного прочтения становится неловко. Барятин отрывает взгляд от письма и смотрит на Раевского с легким прищуром. Затем руку с листком отводит в сторону. — Нет уж, — говорит он. — Вы написали его мне, у меня оно и останется. Не мечтайте даже получить его обратно. В тамбуре они оказываются на удивление одни. Раевский особенно не обманывается и понимает, что это только до пары следующих станций. Но именно это одиночество и оказалось той причиной, по которой он решился все же вручить Барятину свое письмо. Потому что передавать, как бы то ни было, прилюдно или присылать с человеком — опасно. Могут найтись любопытные, а он не для них выворачивал собственную душу наружу. Барятин отступает на шаг, быстро складывает письмо и прячет его обратно в конверт. На губах его Раевский распознает удивительно легкую улыбку. — Прошу вас, — настаивает Раевский. — Вы меня погубите, если это письмо вдруг попадет в чужие руки. Вы же понимаете? Об этом, конечно, думать стоило, когда он обещал письмо написать. И, тем более, когда писал. Уже поздно, но Раевский все же надеется, что Барятин действительно поймет и перестанет играться. — Не попадет, — очень легко отвечает Барятин и прячет конверт за полу сюртука. — Я буду хранить его как самую большую драгоценность. Или вы мне не верите? — Нет, я… Раевскому уже кажется, что жизнь его кончена. Но Барятин возвращает шаг, снова сокращая расстояние в тамбуре между ними. Состав как раз начинает сбрасывать ход, похоже, приближаясь к станции, люди с которой наверняка набьются и сюда. Барятин кончиками пальцев касается щеки Раевского. Мягко надавливает подушечками на линию челюсти так, чтобы вынудить поднять голову, а с ней и взгляд на него. — Нет, не самую, — произносит он, отставляя большой палец чуть в сторону и мимолетом касаясь им нижней губы Раевского. — Как вторую по ценности. Самая большая драгоценность — это вы. От смущения, переполняющего его, Раевский не может больше и сказать ничего. Только словно завороженный смотрит на то, как лицо Барятина приближается к его лицу. Неумолимо и неотвратно. Раевский замирает так, будто это — то, чего он ждал всю свою жизнь, просто никогда не понимал. Пока не встретил в таком же составе Барятина. Поцелуй, в котором встречаются их губы, Раевского оживляет, будто ничто другое до него.

***

— Боюсь, моя супруга будет не в восторге, — произносит Раевский, однако же, переступая порог комнат Барятина, а не спеша на последний поезд в сторону дачного поселка. — Да? — Барятин оборачивается на него через плечо, как раз запалив лампу. — Сдается мне, что она может и не заметить вашего отсутствия. — Вы жестоки в своих суждениях о нас, — покачивает головой Раевский. Но наблюдателен, на самом-то деле. Впрочем, их с Лизаветой прохладное отношение друг к другу, пожалуй, сложно не заметить. Раевский видел другие пары супругов и влюбленных, они на них не были похожи. Ни взглядами, ни попытками быть друг к другу поближе, ни перешептываниями будто в тайне ото всех, но на виду. А вот с Барятиным будут ли? Сердце удар пропускает, стоит об этом только подумать. Поймут ведь, все узнают. Каждый сосед, каждый дворник, каждый наемный мужик. Станут перешептываться, начнут… — Что вы встали на пороге? — прерывает его размышления Барятин. — Мне есть, что вам показать, пойдемте уже. — Что показать? — оживляется Раевский. И проходит в комнаты дальше. — Жизнь, глупый, — смеется Барятин, оставляя на комодике лампу и обхватывая обеими руками лицо Раевского, чтобы сомкнуть их губы в поцелуе.

***

— А это я ведь Анну подговорил к вам подсесть, — сообщает Барятин, двумя пальцами подхватывая ткань ворота свободной рубашки Раевского. — Вспомнил вас по институту и решил, что чем черт не шутит. Сам Барятин лежит посреди постели в полной наготе, совершенно не стесняясь и не прикрываясь даже простыней. Раевскому такая физическая откровенность чужда и непривычна, потому он сохраняет на плечах рубашку, даже познавая все прелести плотской любви с другим мужчиной. Кажется, что бесстыднее уже некуда, но он все равно цепляется за эту ткань как за спасительную соломинку. Только его все равно уже больше ничто не спасет, ведь на обнаженного Барятина он смотрит с нескрываемым вожделением и отвернуться не может даже в смущении. Обнаженной натуры прекрасней он вовсе не видел, даже на художественных шедеврах. Был бы сам художником — запечатлел бы для себя его красоту на веки вечные. — И что же? Не прогадали? — Не прогадал. Пальцы Барятина проскальзывают за воротник, касаются основания шеи Раевского. Кажется, будто еще чуть-чуть и сомкнутся на ней. Раевский слегка запрокидывает голову, не прекращая при этом прямо смотреть в глаза Барятину. — Часто вы так? — голос Раевского чуть выдает его волнение в этом вопросе. — Я далек от целомудрия, но не настолько, чтобы можно было опасаться каких-то срамных болезней, — отвечает Барятин, приподнимаясь над подушками. — Это не то, что я… — Я не полюблю другого мужчину, пока люблю вас. Раевский слабо улыбается. Он помнит, что дачные связи недолговечны. Но, получается, этим летом Барятин будет принадлежать ему. О большем счастье он в жизни не мог и мечтать.

***

Стремительность, с которой проносится лето в работе и обрывочных свиданиях с Барятиным, грозится довести Раевского до гробовой доски. Так ему кажется, когда приходит время начинать собирать обстановку для возвращения в столицу, где комнаты уже наняты, а жизнь до следующего лета расписана. Чем ближе день отъезда, тем сильнее сжимается его сердце. Дачные знакомства недолговечны — он помнит. Дачная любовь так и вовсе должна рассеяться дымом, едва они сойдут со ступенек поезда в последний раз. — О, мы едем позднее, — сообщает Анна Барятина Лизавете, когда вместе с мужем приходит на их дачу в последний день. — У нас тут дом снят на всю осень. Здесь будет так спокойно совсем скоро, вашему мужу, Лизетт, понравилось бы. Раевский дергает губами в попытке улыбнуться, пока нашаривает портсигар с папиросами и старается поменьше смотреть в сторону Барятина. Удается слишком плохо, закурить он не может уже порядочное количество времени. Во всяком случае, обстановку за это время почти успевают погрузить на телегу. Ему понравилось бы в спокойствии, но только в том, которое они делили на двоих с Барятиным в его столичных комнатах — разговаривая, смеясь, сплетаясь в жарких ласках. — В будущем году нам тоже надо будет подольше задержаться, — певуче произносит Лизавета. — Мне так не хочется уезжать. — Так приезжайте погостить, — предлагает Анна. — Да и в городе можете нас навещать. Вы же, — она поворачивает голову к Раевскому, — помните, по какому адресу наши комнаты? — Да, у меня отличная память на адреса, — коротко кивает Раевский. И ему кажется, что в тоне голоса Анны слышит что-то почти заговорщицкое. Будто она прекрасно осведомлена о том, как именно проводили время Раевский и ее супруг в этих комнатах в моменты, когда «опаздывали» на поезд и не возвращались в дачный поселок. Может, так оно и есть, но спросить у Барятина он все равно не осмелился бы. — Значит, будем вас ждать, — улыбается Анна. Затем вместе с Лизаветой она покидает комнату, чтобы проследить за загрузкой последних вещей на телегу. — Очень будем ждать, — чуть тише говорит сам Барятин, шагая к Раевскому. В мимолетном жесте он накрывает ладонью его руку. И смотрит таким взглядом, который обещает вечность в счастье и потрясающей неге на двоих. Будто бы дачное лето заканчивается. А они — нет.