пауки и бабочки

не человек - а двуногое бессилие. даже ноги, и те не слушаются. ничто и никто. ничтожество. оболочка чего-то некогда прекрасного, яркого, может быть, даже самую малость красивого. володя помнит, каким человеком он был до и не узнает того, кем стал после. порой исцеление проходит куда болезненней чем сама травма, ему ли не знать? и травма эта, разделившая его жизнь на две некрасивые половины становится грузом тяжёлым. не подъёмным. но ведь он старается! правда старается. посещает странного доктора, принимает таблетки, ходит на процедуры. иногда даже созванивается с друзьями из солнечной анапы, пока сам становится безликим, искорёженным и блёклым, но задумчивым - как петербург. с сеткой мелких расчёсов под глазами, к которым так и тянутся пальцы, хотя знает, что нельзя. от того только и хочется сильнее. не живёт, а заживает с горем пополам. а когда заживает, всегда чешется, так и хочется отодрать с мясом. легче не становится. ничуть. он никогда не был глубоко верующим, даже крестик перестал носить после очередной семейной склоки, в которой отец узнал про его отношения с парнем из команды по соревнованиям. грех. позор. содом. и он, в порыве гнева сорвал пресловутый крест, бросив так, словно и тот был чем-то тяжёлым. тяжёло было всегда. но сейчас невыносимо. жить не хотелось. умирать тоже. хотелось кануть в лету с головой , чтобы переболело наконец. а можно ли веровать в беса, не веруя в бога? в питере бесов было предосссстаточно. он не решается пойти к тому самому, небеизвестному умному человеку, нутром чует, что-то здесь не так. сам справится. он ведь всегда справлялся. всегда. но всему приходит конец. размазанный самым жалким образом, почти в бреду стараниями побочек, он скулит тихим надрывом, просит и зовёт. неизвестно кого. неизвестно что. лишь бы только... чуточку легче. лишь бы снова выходить в воду. чувствовать приятную прохладу под выженными на солнце ладонями. чувствовать направление и ветер. всё то, что делало его живым до этих пор. лишь бы ходить. просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. по вере вашей да будет вам. в бога володя не верил. в дьявола тоже. и ни один не откликнулся на его мольбы. откликнулся иной. ведь как известно - когда закрываются одни двери, открываются другие. пластиковое окно многоэтажки было распахнуто настежь и жалобно скрипело, когда чьи-то руки уже не в первый раз (просто он заметил их лишь сейчас, по прошествию нескольких минут, а быть может и целых часов) как-то особенно ласково пробегались вдоль виска, перебирали поредевшие волосы, край шёлковой рубашки вызывал мириады мурашек до самого кончика носа. веки были тяжёлыми, а головой он лежал на чьих-то угловатых коленях. впрочем, угловатость эта нисколько не мешала оставаться на них с большим покоем и удовлетворением, чем на собственной подушке. боли не было. страха не было. ему не пришлось подтягивать волочившиеся бесполезными грузом ноги, володя просто поджал их ближе к груди без посторонней помощи. или не совсем? ноги его слушались - это самое главное. откуда-то сверху, как бы сквозь тяжёлые грозовые облака донесся вкрадчивый мелодичный голос. — уже пришли в себя, хороший мой? — я... прошу прощения? вы... — прощаю. смех его звучал как топот сотни маленьких паучьих лапок, как шорох, как самый тихий шёпот в тишине, как шуршание пергамента древних фолиантов книг, а голос - как голос чтеца, поэта, литератора. голос предвестника чего-то тёмного и пугающего своей глубиной. володя никогда не видел настолько красивых людей. и в красоте его было что-то дьявольское. насчет пауков он не ошибся - в завитках смоляных кудрей пряталась на благородная седина, как ему сперва показалось, а самые настоящие тонкие серебрянные нити паутины. лета - так он представился в первый раз. уже утром, когда половина ночных воспоминаний уже канули в бездну имени. он работал в одиночку, в отличие от своих собратьев. их методы ему не нравились. не то, чтобы он был против насилия, против кровопускания и против скоропостижных старушечьих смертей, просто у него в рукаве имелись собственные методы очаровывать и суметь разочаровать, если нужно. он тоже облизывался на страх, но его интересовали страхи иного рода. лета предпочитал самые лакомые кусочки страстей человеческих. самые тёмные уголки душ. он по-паучьи ловко прятался и оставался там до тех пор, пока его носитель, попавший под чары слов и обещаний не обнажит самое сокровенное и потаённое. то, что обычно прячут даже от самих себя. у этого человека оно было. он это чувствовал. чувствовал каждую клеточку боли, страха и отчаяния. а тем утром, что-то еще зародилось внутри, но он упустил это из виду. — все мы, все мы в этом мире тленны, тихо льется с клёнов листьев медь... будь же ты вовек благословенно, что пришло процвесть и умереть...(с.а. есенин) володя только удивлённо захлопал глазами, заморгал, боясь сделать первый шаг. он так давно не делал этого. лета протянул к нему руки и подхватил, направляя. он склеивал его заново, учил ходить, учил жить, а не заживать. этот человек - забавный он был человек. все спрашивал наперебой, благодарил, смотрел на него выразительно по-щенячьи и его било от крупной дрожью от волнения, как какую-нибудь мелкую собачонку, когда той уделяют должное хозяйское внимание. он умел заставить забыть, навевал чары забвения, некоторых топил в забытье, как слепых котят. но некоторым, таким, как этот человек требовалось вернуться из царства мёртвых, где они уже успели собственноручно себя похоронить. и тогда по-паучьи цепко и намертво он вцеплялся в них, вытягивая на поверхность глубоких вод, но и те, и другие сперва были должны испить сполна. — я даже не знаю, как могу отплатить. у меня не так много... — деньги мне не нужны. мы сочтёмся. не волнуйся об этом. он ядовито улыбнулся, пока они сидели на просторной кухне. лета задумчиво смотрел на протянутую ему кружку кофе, смотрел на володю, который ещё не твердо, но всё таки стоял на ногах, что-то ворковал под нос с щербатой улыбкой над плитой, так, будто он всего навсего был его гостем, а не существом из тёмных болотистых трясин, питающийся человеческой болью, плотью и страхами. и кофе его прежде никто не угощал. — слушай, а почему тебя так зовут? я понимаю, понимаю, у вас там свои традиции и правила, болотные.... его собеседник поднял пронзительный изумрудный взгляд от содержимого кружки, одними глазами лишь и улыбаясь. так было испокон веков - стикс, коцит, флегетон, ахерон и он, бредущий сам по себе. но, в отличие от своих братьев по ремеслу, он позволял чуточку больше. но и забирал тоже больше, голодный до чужих страхов. вил свою паутину вокруг ничего не подозревающей бабочки. день за днём. он уступал только затем, чтобы отрезать крылья новоиспечённой жертвы. но все его бабочки прежде — красивые при свете, в полумраке одинаково черны и похожи на крылатых тараканов.(видоизменённая цитата из двк, м.с. петросян) володя был особенный. — и как бы ты назвал меня? по-своему. — ты читал мне есенина. не поверю, что от скуки. вчера был лермонтов. да, кажется он, — он рефлекторно расчёсывает щеку искусанными ногтями, как делал это всегда в минуты сомнений и удивлённо пялится, когда лета перехватывает его руку, недовольно цокая языком. на лицо ложатся холодные узловатые пальцы. пристальный зеленый взгляд пригвождает к месту. володе кажется, он не то, что больше не сможет ходить, он даже дышать не сможет! сглатывает шумно и продолжает, слегка запинаясь, — по вечерам бальмонта, ты знаешь наизусть всю ахматову. от бессонницы лечишь меня блоком и агнией барто. цитируешь пушкина, как будто вы вместе чаи гоняли, кутили направо и налево... знаешь, что это значит? — и что же это значит, друг мой? – лета умеет правильно сказать. умеет подобрать слова. не только в рифмах. именно эти околдовывают незамедлительно. володя растворяется в их нежности. — ты поэт. — поэт? — да! густые брови сводит у переносицы, разворачивается на каблуках туфель и скрещивает на груди руки, так театрально и выразительно, что смеяться уже начинает володя. — ну правда же! поэт, самый настоящий. — я лишь цитирую, владимир. ничего настоящего здесь нет. владимир - так он его зовёт, до рези в ушах официозно. в этом весь лета — пугающий поначалу, время от времени он становился похож на настоящего театрала. драматичный до ужаса. с этими паучьими ужимками и замашками интеллигента, накрахмаленными зелеными рубашками, фиканьем и запахом старых книг (никак не болота), заползаюзающий через заведомо открытое знакомое окно, с бокалом красного выдержанного вина в тонких изящных руках. — ну и что? это почти тоже самое. — парирует володя, выбивая из названного поэта возмущённый вздох. они спорят весь вечер. в конце концов, лета сдаётся. неожиданно для себя и долгожданно для володи. тот зовет его поэтом. и поэт отзывается. володя снова может дышать, ходить, плавать, раны над и под его сердцем затягиваются. поэт забирают силу у других, и отдаёт, отдаёт, отдаёт. отдаёт только ему одному. несколько отменённых спортивных соревнований стоят того, чтобы однажды володя позвал его на богом забытый пляж. чтобы поэт наконец заприметил заветный свет, исходящий даже тогда, когда водную гладь застилают сумерки. вот оно. несколько раз его беспокоит коцит — громко тявкает в трубку о том, чтобы лета заканчивал уже возиться с этим своим корёженным, достаточно с него. время отдавать долги. лета, в общем и целом согласен. но поэт... медлит. они не должны играть с едой. не должны привязываться, не должны сочувствовать, а уж тем более, не должны медлить. но они... они проводили долгие беседы на кухне, они пили чай по несколько чашек, читали стихи и прессу, он отдал ему ключи от всех своих замков и шкафчиков, дал распороть свою золотую душу. они гуляли по пустынным улицам, заглядывали в темные углы, пили приторный и отвратительно-горький кофе, делили сигареты и вино, принесённое поэтом на двоих, целовались украдкой в тени старых витиеватых арок. они заходили в старые скрипучие библиотеки о существовании которых владимир был ни слухом, ни духом как говорится. поэт читал ему вслух. поэт елейно улыбался и одаривал внимательным взглядом девушек за библиотечной стойкой. как паук, размышляющий о том, на отужинать ли ему сегодня безобидными мушками. володя ревновал. ровно до той минуты, как этот самый взгляд переводился на него и голод в нём становился в разы сильнее. они шутили, что в прошлой жизни поэт наверняка был каким-нибудь меланхоличным библиотекарем, а он его постоянным посетителем с острой тягой ко всему с хорошей концовкой. пусть хоть где-то она будет. володя никогда не просит. не требует, не посягает не большее и уж тем более не злоупотребляет полученной силой. иногда он просит остаться поэта на ночь. побыть рядом. не оставлять его наедине с собственными страхами. они долго лежат в темноте. поэт считает удары его сердца. володя считает себя влюблённым и глупым. безнадёжным. для смертного с такими светлыми помыслами у него поразительно больные мысли. о коконах. о бабочках. и о пауках. и еще, бесконечное чувство ответственности - за себя, того парня, ту бездомную кошку, и за... — ты слишком добрый, володь. тяжело тебе будет. — замечает однажды поэт, сидя на краю крыши. — я знаю... знаю. но я иначе не могу, понимаешь? он слабо ворочается головой на его плече. хочется расчесать щёки. изворачивается так, чтобы сделать это незаметно о край расстёгнутой поэтовой рубашки, но ему и этого не позволяют. есть в близости людей заветная черта, её не перейти влюбленности и страсти пусть в жуткой тишине сливаются уста и сердце рвется от любви на части. и дружба здесь бессильна и года высокого и огненного счастья, когда душа свободна и чужда медлительной истоме сладострастья. стремящиеся к ней безумны, а ее достигшие — поражены тоскою… теперь ты понял, отчего моё не бьется сердце под твоей рукою. (а. а. ахматова) поцелуй поэта щекотный. бесконечно ядовитый. тонкие губы касаются нежной зажившей кожи. руки у него неестественно длинные, глаза тёмные и кишащие омутом чужих страданий и страхов. за долгие месяцы он впервые показывается ему такмм, в истинном обличии. клацает острыми сцеплениями челюстей, пестрит россыпью мелких глазниц, сверкает оскалом и рокочет перестуком бессмертных , паучьих душ. метаморфоза за метаморфозой. — я тебе отвратителен? он не смеет шелохнуться. не смеет оторвать взгляда, даже тогда, когда его крылья отрывают, одно за другим, даже тогда, когда всё застилает липкая паутина прикосновений. они вваливаются обратно в квартиру клубком из переплетнных конечностей. он уверен, их количество явно превышает норму. они целуются до тех пор, пока в лёгких не остаётся кислорода. когда ноги не слушаются, когда долгие дни ночных разговоров, споров и декламаций стихов сливаются в один единственный проклятый вечер и совсем неплавно перетекают в самую долгую ночь на свете. время платить по счетам. время забывать. время отрывать бабочкам крылья и топить слепых котят. время отвязывать ошейники и уходить, не оглядываясь. сжигать мосты. ему становится слишком тяжело. лета был прав. на следующее утро. через неделю. через месяц. через зябкую зиму. он не забыл. не забыл до конца, как должен был. вынырнул из реки забвения, не желая тонуть. он забрал не только страхи, поэт с корнем вывернул всё человеческое в своем забавном человеке, выдрал насквозь, оставляя зияющую пустоту в груди. хотелось вскрыть ее и убедиться в этом самому. а потом вывернуть чужие, чтобы узнать, неужели он остался один с этой бесконечной зудящей болью потери? долгие месяцы спустя, лёжа на холодном полу снежевского в луже собственной крови, где за ним протянулся след вскрытых коконов, кризалис снова слышит топот паучьих лап, выстилающих дорогу из забвения. он закрывает глаза и забывается.