Я и есть Альфа

Питер осознал неизбежность катастрофы вовсе не тогда, когда Скотт в очередной раз запутался в собственной лжи. И даже не в тот момент, когда мальчишка бросился на выручку Эллисон, напрочь забыв о здравом смысле. Все дело было в запахе. Он изменился. У оборотней любовь не пахнет цветами или сладостью. Она пахнет решением — бесповоротным, принятым без оглядки на то, что останется после. — Он влюблен, — негромко произнесла Оливия, наблюдая, как Скотт замер у школьных дверей в ожидании Эллисон, напоминая преданного щенка. Питер болезненно поморщился, словно от резкой вспышки света. — Нет. Он идет ко дну. Они молча смотрели, как Скотт улыбается — открыто, обезоруживающе, совершенно по-человечески, не осознавая, что именно эта искренность делает его уязвимее любой серебряной пули. — Шекспир бы оценил этот порыв, — пробормотала Оливия. — Шекспир в финале всех убил, — сухо отрезал Питер. — И об этом стоит помнить в первую очередь. Проблема Скотта заключалась не в самом чувстве. Проблема была в его объекте. Дочь охотника. Носительница крови клана. Живая мишень, заботливо обернутая в вуаль первой любви. — Он наивно полагает, что любовь — это щит, — заметила Оливия. — Верит, что пока он любит, монстр внутри него будет скован. — О да, — кивнул Питер, и в его голосе прорезалась желчь. — А стая при этом превращается в заложницу его высоких принципов. Он ощущал это почти физически: как Скотт натягивает невидимые нити. Не по злому умыслу — что было бы куда проще, — а с пугающей искренностью. Теперь каждый его выбор учитывал не интересы территории, не безопасность стаи и не грядущие угрозы. В центре его вселенной была она. Каждый шаг — с оглядкой на её тень. Каждое решение — с губительным промедлением. — Любовь сделала его предсказуемым, — подытожил Питер. — А в нашем мире это синоним слова «опасный». — Опасный для самого себя? — уточнила Оливия. — Для всех нас, — отчеканил он. Оливия на мгновение замолчала, а затем добавила почти шепотом: — Он бы отдал за неё жизнь. Питер медленно повернулся к ней, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Нет, — произнес он. — Он бы погубил за неё. И погубит, если мы вовремя не вмешаемся. И это было по-настоящему страшно. Ведь в каждой великой трагедии есть момент, когда герой убежден, что поступает правильно. И именно в этот миг рушатся города. — Он еще щенок, — вздохнула Оливия. — Он не осознает истинную цену. — Вот почему мы здесь, — отозвался Питер. — Чтобы он не вздумал заплатить эту цену за наш счет. Вдалеке Стайлз что-то жарко доказывал Скотту — быстро, нервно, на грани отчаяния. Стайлз всегда чуял беду раньше остальных, даже если не мог подобрать для неё верного слова. — А если он нас не услышит? — спросила Оливия, глядя на удаляющиеся фигуры. Питер усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Тогда нас ждет не шекспировский роман, — сказал он, — а классическая кровавая драма. Он развернулся и зашагал в сторону леса, бросив через плечо: — А в драмах стая выживает далеко не всегда. И где-то там, на стыке школьного коридора и мрачной кромки деревьев, волк внутри Скотта впервые дрогнул. Потому что любовь, не получившая благословения стаи, всегда отдает запахом будущей крови.