Гнилое, горячее и приторно-сладкое

— А-Ло. — Что такое, Ин-эр? — Просто хотела убедиться, — Нин Инъин надеется, что голос ее не подведет, — что ты все еще мой а-Ло. Он зовет ее так же, как когда-то звал шицзунь. Как шицзунь звал совсем недавно. Больше шицзунь никогда не позовет ее «Ин-эр», ласково, несмотря на боль. Теперь его боль переняла Нин Инъин. Монстр, демон-кожедел, носящий имя и лицо ее дорогого а-Ло, убил его. Он убил и Мин-сюна. Иногда Нин Инъин просыпается с ощущением муравьев под кожей или вытекающего глаза. Ей требуется несколько минут и рваных вдохов-толчков, чтобы запустить сердце биться обратно, понять, что по щекам стекают слезы, а не кровь, а кожу чешет ткань ночнушки. Нин Инъин любит а-Ло, правда. Что-то горячее щедро разливается в груди от его улыбок, поцелуев и совсем целомудренных объятий. У него целый гарем для разврата, но ее он не потревожил ни разу. Потому что любит тоже; взял к себе, позволил быть рядом — не из выгоды или похоти, из чего-то детского и чистого, что уже не вернуть. Он великий император. Он больше не ее маленький шиди, радующийся купленным в городе рисовым шарикам и бороде дракона. А-Ло устраивает роскошные пиры, кормя бездонный желудок прошлого, и Нин Инъин никогда не расскажет ему, кто на самом деле покупал все сладости. Шицзунь заслуживает покоя хотя бы теперь. Нин Инъин, может быть, не заслуживает звать его шицзунем. Она не знает. Он никогда теперь не скажет. Впрочем, он не сказал бы ей ничего, даже если бы мог. Шицзунь всегда был таким. Шицзунь умер таким. Он остался в ее памяти. А-Ло прижимает ее в своих объятиях, и под его прикосновениями жгуче зудит кожа, как от крапивы, как от муравьев. Нин Инъин тошнит. Но а-Ло сейчас хуже, он опять видел кошмар — нет, он не плачет, никогда не плачет — но приходит к ней, только когда горечь становится невыносимой, и оставить его сейчас нельзя. Как и всегда. Нин Инъин кладет его голову себе на грудь и, высасывая из себя по тонкой трубочке терпение, напевает в тишине ночи колыбельную, как когда-то шицзунь. Нин Инъин — действительно ученица своего учителя. Она могла бы предотвратить это. Топнуть ножкой, как избалованная девочка, любимая всеми сяошимэй пика, которого давно не существовало, встать в позу и сказать, что шицзунь будет жить. А-Ло оставил бы его. Как игрушку или животное, просто потому что любимая жена попросила. Но Нин Инъин смотрела на сломанное тело шицзуня, на острые углы, на кровь и кости, на красный и белый, на черный и гнилой, на бледно-желтую пену у рта и спутанные волосы — задыхалась от запаха пота, железа и боли, открывала рот и не могла сказать ничего. Она извинялась. Потом. Запоздало и много. И никак не могла объяснить за что. Нин Инъин кажется, что в этом есть что-то знакомое, но она никак не может уловить воспоминание за хвост. Шицзунь попросил ее прекратить только однажды, в тот же день, что потерял язык. Она послушалась — она примерная ученица — но вина только копится, тушится, варится внутри, когда котелок зарыт, и гноится, и тянет к полу, на колени. Нин Инъин не узнает своего а-Ло. Она всю свою жизнь разрывалась между ним и шицзунем, а теперь не осталось, по большому счету, никого. От нее — тоже не больше тени. В мрачно помпезных комнатах гарема с каждым днем все холоднее. Лю Минъянь давно не зовет ее шицзе, чтобы не ворошить прошлое. Она была одним из главных обвинителей шицзуня в суде. Он убил Лю-шишу. Нин Инъин до сих пор помнит глаза шицзуня, сделанные из мутноватого стекла в инеевых узорах, и поминальную табличку, скрытую в бамбуковом доме, и невесомый горько-медовый запах благовоний, который маленькой и наивной ей никогда не нравился, и саженец ивы в некрасивой вазе, усыпанной серебряной стружкой. Но она ничего не сказала. Ей казалось, что она все делает правильно. Она предательница. Теперь Лю Минъянь ждет ребенка. Нин Инъин ходит молиться Гуаньинь на то, чтобы все обошлось благополучно. Она видела девушек, потерпевших выкидыш, и, несмотря ни на что, не хочет ей того же. Когда рождается совершенно здоровый мальчик, Нин Инъин выдыхает с облегчением. Лю Минъянь устает, и она сидит с ним, гладит по голове и рассказывает красивые истории о мире, где текут молочные реки и все навсегда хорошо. Ребенок помогает отвлечься: ее больше не существует, существует только он. Нин Инъин становится матерью всех детей гарема. Она никогда ни в чем не отказывает и не вредит, и со временем девушки достаточно доверяют ей, чтобы позволить помочь. А-Ло целует в щеку и говорит, что из нее вышел бы хороший учитель и родитель. Нин Инъин как бы скромно качает головой, внутри холодея от ужаса, и под ложечкой у нее тянет сладко, как лекарство. Нет, нет, нет. Она не хочет портить ребенку жизнь из-за своего эгоизма. Но а-Ло принимает это за притворное смущение и назначает ее шицзунем в одну из заклинательских школ, основанных под его именем. Нин Инъин вновь не может отказать. Дети смотрят на нее с благоговением. Она чувствует себя самозванкой, и ей плохо, и что-то вгрызается в свежую, еще живую плоть и впивается когтями, и снова тошнит, и снова муравьи под кожей... Нин Инъин улыбается и гладит малыша по голове, хваля за работу. Он не виноват. С а-Ло они больше не видятся. Он занят. Она занята тоже. Она не возвращается в позолоченные дворцы гарема. Маленький бамбуковый домик у пруда ощущается как дом куда больше. Здесь тихо, только ветер колышет листву. Дети на тренировочной площадке играют в салки. Нин Инъин вдыхает поглубже в легкие запах сырой после дождя земли. Что-то — какая-то часть ее, давно испортившаяся, страшная гнойная опухоль — окончательно умирает в ней. Отваливается уродливый и тяжелый нарост, и вдруг становится совсем-совсем легко. Может быть, один из детей однажды разглядит это в ней, придет по ее душу и закончит страдания. Нин Инъин эгоистична. Она не делает ничего ради этого, попросту снова не может, и хочет смеяться от своей выученной беспомощности. Она ждет этого счастливого дня, даже если он никогда не наступит.